god save the queer

      Лёд постепенно тает. Наруто осмотрительно не задаёт вопросов по работе и вечерами делится забавными ситуациями из своей жизни, а Саске время от времени подмигивает ему со сцены, чем выбивает остаток разума из беспокойной блондинистой головы. У него всё ещё не хватает смелости решиться хоть на какой-то шаг, несмотря на проклёвывающуюся симпатию, и всё ещё безумно страшно сближаться, несмотря на катастрофическое желание узнать Узумаки получше.       Оказавшись в помещении бара после выступления, чтобы перехватить у Неджи стакан прохладной воды, Учиха к своему удивлению — несомненно, приятному — обнаруживает Наруто ровно на том же месте, что и в начале вечера.       — Решил задержаться? — коротко улыбнувшись, Саске облокачивается на стойку бара.       Наруто поднимает на него глаза, отвлёкшись от телефона, и забывает, чем был занят до этого. Вместо дурацкого блестящего платья Узумаки видит перед собой самую обыкновенную белую футболку и лёгкие тёмно-синие шорты, а лицо без макияжа выглядит едва ли не в сотню раз привлекательнее, нежели с ним. Он пялится. Слишком явно и слишком бесстыдно.       — Что-то не так?       — У тебя… — давай, Наруто, придумай себе хоть какое-нибудь оправдание. — У тебя помада на губах осталась.       Идиот.       Теперь он вынужден смотреть, как Саске, забавно нахмурившись, облизывает губы, трогает их зубами, а затем, взяв салфетку со стойки, вытирает их, не наблюдая на ткани ни грамма помады.       — Видимо, показалось, — оправдывается Наруто, неловко пожав плечами.       Учиха хмыкает.       — Ты уверен? — он наклоняется ближе и с напором глядит прямо в глаза, пихая в руку Узумаки смятую салфетку. — Проверь. Я не пойду в таком виде до дома.       Наруто убеждён, что он сейчас грохнется в обморок. Или сделает какую-нибудь глупость. Или всё сразу. Он тупо хлопает ресницами, глядя на лицо Саске, который находится неприлично близко к нему, и мнёт белоснежную ткань пальцами.       — Ну?       Ладно. Пора признать, что у него нет выбора, кроме как помочь с этой дебильной помадой, про которую сам же и ляпнул в порядке бреда, пока был слишком занят тем, что бессовестно залипал.       Наруто перебирает во вспотевшей руке салфетку, с нажимом ведёт ей от одного уголка губ к противоположному; сердце трепыхается как заведённое. Он не сводит взгляда с тёмно-серых глаз даже тогда, когда случайно — случайно ли? — касается нижней губы подушечкой большого пальца и запоздало опускает руку.       Импровизированная игра в гляделки длится не больше минуты — после Саске подавляет тихую усмешку и выпрямляется, пихая руки в карманы.       — Здесь ещё останешься? Или пойдёшь?       — Хотел тебя проводить, — это непривычно даже для него самого, но Узумаки всё ещё слегка смущён этим недолгим взаимодействием.       Саске жмёт плечами.       — Идём?       На улице он достаёт из кармана мобильный — на экране красуется пропущенный звонок.       — Погоди, — Учиха выставляет указательный палец, перезванивает и отходит подальше от шумной толпы курильщиков.       Наруто остаётся в стороне. Не смотрит, не слушает. Только терпеливо ждёт, в голове по кругу гоняя мысли о том, какие у Саске мягкие губы и как бы ему хотелось попробовать их на вкус.       — Наруто, — он возвращается так же стремительно, как и пропал, — мне нужно идти. Извини.       Узумаки растерянно распахивает глаза, неосознанно протягивает руку, чтобы задержать хоть на секунду, уточнить — всего один вопрос, блядь, Саске, пожалуйста!       — Правда некогда. Прости.       Учиха оставляет его одного посреди заполонённой людьми улицы, единожды оглянувшись по пути к автобусной остановке. Наруто сползает вниз по грязной кирпичной стене бара, закрыв лицо руками, и чувствует себя последним неудачником.

***

      Гробовая тишина, повисшая между Саске и встретившими его врачами, нарушается едва различимым жужжанием инфузомата, писком пульсоксиметра и звуком работы аппарата искусственной вентиляции лёгких, шум которого кажется даже не таким оглушительным по сравнению с молчанием.       — Что произошло? — Саске оседает на больничную койку рядом с братом. Сглатывает. Поднимает глаза на пляшущие зубцы кардиограммы на мониторе.       — Мы были вынуждены ввести вашего брата в состояние медикаментозного сна, чтобы его дыхание было более продуктивным. Есть основания полагать, что хроническая почечная недостаточность никогда не была его основной проблемой, и далеко не она вызывала острое повреждение почек, с которым он госпитализировался прежде.       Саске вглядывается в металлический бейдж, висящий на кармане накрахмаленного белого халата.       — Вы весьма молоды, доктор Якуши, — он пытается не выказывать недоверия, но неуверенный тон голоса говорит сам за себя. — Когда точно будет известна причина такого его состояния? И какие… какие шансы?       — Пятьдесят на пятьдесят. Либо выкарабкается, либо нет.       Это было жестоко; Учиха стискивает зубы и вцепляется в руку Итачи мёртвой хваткой, словно это должно заставить его остаться.       — Нам с вами необходимо обсудить весь спектр диагностических исследований, которые могут потребоваться. Я оставлю вас на некоторое время, а затем мы поговорим. Договорились?       — Хорошо, — едва слышно отзывается Саске, большим пальцем поглаживая холодные костяшки.       Дверь палаты закрывается с тихим щелчком. По груди гуляет мерзкое, тревожное чувство, чередующееся с полным опустошением. Саске поправляет одеяло, укладывает на него голову. Закрывает глаза.       Пять минут. Десять. Он садится ровнее и разглядывает бледное лицо брата, дурацкую эндотрахеальную трубку и прикреплённый к ней дыхательный контур. Кладёт ладонь на щёку — впалую, прохладную, какую-то слишком нереальную — и чувствует, как сердце пропускает удар, а в краешках глаз скапливается влага.       Дерьмо.       Саске отнимает руку от щеки и застывает так на какое-то время, после чего выставляет вперёд пальцы — указательный и средний — и тычет ими Итачи в лоб.       — Давай, придурок. Я жду тебя домой.