god save the queer

      В гримёрке слишком тесно, шумно и душно; гул голосов ощутимо бьёт по голове и давит на виски, раздражает, всё усиливая желание поскорее покинуть это неуютное место. Как назло ни водостойкая тушь, ни въевшаяся в губы помада упрямо не поддаются, вынуждая бесконечно тереть лицо влажным ватным диском, оставляющим грязные разводы на коже.       — Саске, — доносится из-за спины, и он оборачивается — начальник протягивает скромную стопку купюр. — Это твоё первое выступление?       Кивок.       — Спасибо, — взгляд машинально пробегается по наличным, пересчитывая, и Учиха запоздало забирает деньги. — Что-то не так? Прости, Какаши, я правда стараюсь, просто…       — Позволь дать тебе один совет, — снисходительная улыбка трогает уголки губ; Хатаке достаёт из пачки свежий диск, смачивает его мицеллярной водой и отдаёт Саске. — Во-первых, посиди с ним минуту, чтобы убрать тушь. А во-вторых, я буду ждать тебя у бара, когда закончишь. Поговорим.       Учиха тяжело вздыхает. Мало того, что он занимается вовсе не тем, о чём мечтал, так ещё и, кажется, останется без работы после первой же смены. Выхода, по сути, особо не было: старшего брата приковало к постели невыносимой слабостью и температурой из-за обострившейся болезни, в связи с чем Саске не имел возможности позволить себе роскошь в виде полноценной работы, а другие варианты были в лучшем случае ещё более неприятными и малооплачиваемыми, в худшем — противозаконными.       Благо, совет Какаши помогает, и вскоре Саске, сложив в рюкзак костюм, косметику и свой небольшой гонорар, выбирается из гримёрки. Взглядом он выуживает за баром пепельную макушку и следует к ней.       — Угощайся, — Хатаке придвигает к нему один из высоких запотевших бокалов с прозрачным лаймовым напитком, сверху украшенным мятой. — Какие у тебя дальше планы?       — Честно? Не знаю, — Саске растерянно зажимает зубами трубочку и делает глоток ледяного мохито.       Многозначительно нахмурив брови, Какаши усаживается полубоком.       — Ты мне нравишься, Саске, и я очень хочу тебе помочь, — за чужой болтовнёй поначалу кажется, что ему послышалось. — Зрители всё видят и всё чувствуют. И суть перформанса во взаимодействии с ними, а не в хореографии, вызывающем костюме и продуманном мейке. Понимаешь?       Учиха в ответ смотрит с немым вопросом в глазах.       — Успокойся, — беззлобный смешок срывается с губ сам собой; Какаши по-родительски треплет Саске по голове, отчего тот инстинктивно съёживается, вжимая шею в плечи. — Тебе следует быть более раскрепощённым. Ты отлично двигаешься, неплохо держишься на сцене, у тебя хороший потенциал, но катастрофическая нехватка общения с публикой. Ты должен понравиться им. Зацепить. Тогда гонорар вырастет прямо пропорционально спросу на тебя.       Учиха фыркает: спрос. Будто он какой баклажан на прилавке.       — И как мне это сделать?       — Дрэг-квин часто общаются со своими зрителями. Общение своеобразное, — замявшись, Какаши щурит правый глаз, — но им, как ни странно, нравится. Но знаешь, что понравилось бы ещё больше? Видел хоть раз чужие выступления?       — Бывало пару раз, — Саске смутно припоминает, как коллеги по цеху не стеснялись открыто хамить или комментировать внешность посетителей. — Это свинство, не находишь?       — Правильно мыслишь. Попробуй напасть на какую-нибудь мадемуазель в такой же манере, а затем пригласить её на сцену и представить толпе как самую красивую девушку этого вечера. И оцени реакцию. Ага?       — Ага, — приходится уныло согласиться, принимая правила игры. Вроде как хочешь жить — умей вертеться, верно? А в выбранной Саске сфере вертеться, пожалуй, придётся не хуже заведённой юлы. — Спасибо, Какаши.       Тот отмахивается, мол, пустяки, и крутит между пальцев трубочку в своём стакане.       — Выйдешь завтра? Чтобы закрепить всё по свежим следам.       — Хорошо, — пара тысяч йен точно не будет лишней — сейчас, когда брату назначен весьма обширный план диагностических исследований, предложение Какаши как нельзя кстати.       — Я в тебя верю, Саске. Покажи себя.       На этом диалог заканчивается, и, распрощавшись, Учиха торопится на последний автобус до дома. В голове на повторе прокручивается диалог с Какаши: такая участливость не даёт покоя — нечасто кто-то бывал к нему так добр.       Несмотря на выращенный из скрытности и замкнутости панцирь, Саске при первой же встрече выдал всё как на духу — и про своё отношение к дрэг-культуре, и про сложную жизненную ситуацию, и про возможность работать только по ночам и только по несколько часов. Было бы нечестно и неправильно строить из себя того, кем он не являлся, да и обман бы рано или поздно раскрылся.       В общем и целом, риск был оправдан — в круглосуточном магазине возле дома удаётся взять жаропонижающее, несколько бутылок воды, онигири и коробку клубничных моти, остаток же сбережений можно отложить на врачей и обследования. Домой Саске заходит крадучись, практически бесшумно; оставляет обувь у входа и следует прямиком к комнате брата, так же тихо приоткрывая дверь и впуская в коридор свет из спальни.       Кажется, спит.       — Итачи?       Учиха приоткрывает болезненно красные глаза, с трудом стаскивает с мокрого лба нагревшееся полотенце. Едва заметно приподнимаются уголки губ в слабой улыбке.       — Совсем плохо? — в два шага Саске преодолевает расстояние от двери до кровати и встревоженно опускается на матрас, бросив рюкзак на полу. — Что-то нужно?       — Порядок. Ты где был?       Вместо того, чтобы перейти к объяснениям, он берёт в руки полотенце и опускает его в тазик с прохладной водой, а после, выжав, возвращает брату на лоб.       — До магазина ходил, — в доказательство своих слов Саске достаёт из рюкзака онигири и коробочку со сладостями и передаёт Итачи в руки. — Сделать тебе чай?       — Саске, — сказать даже одно слово стоит титанических усилий, — иди спать. Я наберу, если потребуется твоя помощь. Хорошо?       Они пилят друг друга взглядами. В конечном счёте Саске не остаётся ничего, кроме как сдаться, и он оставляет на прикроватной тумбочке купленную воду, онигири и жаропонижающее.       — Поешь, пожалуйста. Завтра днём поедем к врачу. Меня пугает твоя температура, — он поднимается с кровати и собирается было уйти, как из-за спины доносится вымученный голос.       — Саске.       — Да?       Он упирается ладонями в матрас, устремив обеспокоенный взгляд в сторону брата. Итачи протягивает подрагивающую от слабости руку и с лёгким нажимом тычет Саске двумя пальцами в лоб.       — Прости. Доброй ночи.       — Спокойной ночи.       Ночь отнюдь не тянет на спокойную — Учиха то и дело ворочается, неспособный заснуть, несмотря на чудовищную усталость и хронический недосып. Его мутит от удушающей тревоги — за Итачи, который изредка заходится в приступе кашля в соседней спальне, за карьеру, за всю собственную жизнь, которую он не в состоянии контролировать в силу обстоятельств. Провалиться в беспокойный сон удаётся только ближе к утру, а через пару часов его из полудрёмы вырывает вибрация телефона.       Пропущенный звонок.       Итачи.