7 дней Содома

Сознание возвращалось к Ин Хо медленно, как поднимающийся прилив, неся с собой не ясность, а тяжёлое, давящее осознание реальности. Первым делом он ощутил холодную кожу кушетки под спиной и жгучую онемелость в запястьях и лодыжках, сдавленных ремнями. Вторым — всепроникающую, изматывающую пульсацию. Она исходила отовсюду сразу: от распухшего, затвердевшего члена, который за ночь не сдался, а лишь стал источником тупой, ноющей агонии; и изнутри, из самого его существа — тот самый вибратор-шарик, оставленный на ночь. Его низкочастотный, неумолимый гул стал фоном для его кошмаров, физическим воплощением её власти. Он не давал забыть ни на секунду о своём положении — вещи, игрушки, оставленной на полке до следующего использования. Он лежал, уставившись в зеркальный потолок, и наблюдал за своим отражением — измождённым, обездвиженным, с тёмными кругами под глазами. И в глубине этих глаз копилась чёрная, едкая сила. Гнев. Не яростный и взрывной, а холодный, концентрированный, как яд. Гнев на неё, на эту комнату, на своё тело, которое предавало его снова и снова. Но больше всего — гнев на собственную беспомощность. Она посмела. Посмела обращаться с ним, Хваном Ин Хо, архитектором чужих судеб, как с последним никчёмным рабом. Эта мысль жгла его изнутри куда сильнее, чем любой электрошок. Дверь открылась. В её проёме, как вчера, как и всегда, возникла Пантера. На ней был простой, но безупречно сидящий чёрный халат, под которым угадывались очертания её тела. В руках она держала небольшой бархатный футляр. — Доброе утро, мой гневный питомец, — её голос был свежим и насмешливым. — Надеюсь, ты хорошо отдохнул? Она подошла к кушетке, её взгляд скользнул по его лицу, и он знал — она видела. Видела ту самую чёрную злобу в его глазах. И это, казалось, лишь радовало её. — Я чувствую твой гнев, Ин Хо, — она произнесла почти нежно, открывая футляр. Внутри, на чёрном бархате, лежал предмет, от которого у него похолодело внутри. Это была анальная пробка. Не силиконовый шарик, а изящное, но недвусмысленное устройство из тёмного, отполированного металла, с инкрустацией из крупного синего сапфира на основании. Камень холодно сверкал в красном свете комнаты. — Он копится в тебе, как яд. Сегодня мы его...выведем. Она щёлкнула выключателем, и унизительный гул внутри него наконец прекратился. Наступила тишина, столь же давящая. Затем её пальцы в перчатке нашли его тело. Он напрягся, инстинктивно пытаясь сжаться, но ремни и её хватка были сильнее. Он чувствовал, как она вытягивает из него шарик. Освобождение было кратким и обманчивым. — Но для начала... подготовим почву, — она прошептала. Он зажмурился, молясь любым богам, которых презирал, чтобы этого не случилось. Но её пальцы, холодные и безжалостные, уже смазывали пробку. Он почувствовал прикосновение металла к своей самой уязвимой точке — прохладное, твёрдое, чужеродное. Затем — давление. Медленное, неумолимое, растягивающее. Он издал сдавленный звук, сжимая кулаки, ногти впивались в ладони. Это было невыносимо унизительно — лежать распятым и принимать в себя этот холодный, бездушный предмет, этот символ её власти, в то время как она наблюдала за ним с таким же выражением, с каким ювелир рассматривает оправу для драгоценности. Пробка вошла на место. Ощущение наполненности, инородности было оглушительным. Сапфир холодно прижался к его коже, как печать. Пантера отошла на шаг, изучая свою работу. Злобная, довольная улыбка тронула её губы. — Идеально, — прошептала она. — Теперь отдохни. Освойся с этим чувством. С мыслью о том, что ждёт тебя дальше, — И, бросив на него последний насмешливый взгляд, она развернулась и вышла из комнаты, оставив его одного. Он лежал, прикованный, с холодным металлом и камнем внутри, с неутолённой яростью в сердце и с мучительным возбуждением, которое, он знал, снова не найдет разрядки. И он понимал — её уход был лишь паузой, антрактом перед следующим актом унижения. И этот антракт был, возможно, самой изощрённой пыткой.

***

Два часа. Сто двадцать минут. Время текло словно расплавленная смола — медленно, густо и обжигающе. Каждая секунда была отмечена пульсацией в его распухшем члене и холодным, бездушным присутствием металлической пробки внутри. Он лежал в неестественной позе, прикованный к кожаной кушетке, и его мир сузился до этих двух точек — внешней муки и внутреннего унижения. Гнев, который поначалу был острым и яростным, превратился в тлеющий, беспомощный уголь. Он ненавидел её. Ненавидел каждый её вздох, каждый щелчок каблуков за дверью, который, как ему казалось, он слышал. Но больше всего он ненавидел своё тело, которое всё ещё отчаянно требовало того, в чём ей было угодно ему отказать. Когда дверь наконец открылась, он даже не посмотрел в её сторону. Он слышал её шаги — лёгкие, уверенные. Она подошла к кушетке и остановилась рядом с ним. Её тень упала на него. — Что, скучал? — её голос прозвучал сладко, как всегда. Он не ответил. Он лишь сжал челюсти, чувствуя, как по его телу пробегает дрожь ожидания и отвращения. Её рука, холодная в шёлковой перчатке, легла на его живот. Пальцы медленно поползли вниз, к тому самому месту, где сосредоточилась вся его мука. Он замер, затаив дыхание. Её прикосновение было лёгким, почти невесомым, но оно обожгло его, как раскалённое железо. Она провела ладонью по всей длине его члена, от основания до тёмно-багровой, влажной головки. Его тело предательски дёрнулось, выгнувшись в судорожной дуге. Низкий, сдавленный стон вырвался из его горла. Это было невыносимо. После часов лишения, её прикосновение, даже такое мимолётное, было и пыткой, и намёком на возможное освобождение. Она чувствовала это. Чувствовала, как его плоть напряглась, как дыхание стало прерывистым, как всё его существо сфокусировалось на этом одном месте. Она ускорила движения, её рука скользила вверх-вниз, твёрдо и уверенно. Он зажмурился, его пальцы впились в кожу кушетки. Волна накатывала, горячая, властная, неумолимая. Он чувствовал, как всё сжимается внутри, как спазм подбирается к точке невозврата. Это было сейчас. СЕЙЧАС. И в этот самый миг, когда его тело уже готово было взорваться, она...отстранилась. Её рука убралась. Прикосновение исчезло. Он застыл в немой гримасе, его тело замерло на самой вершине, на острейшем пике, а затем...ничего. Только оглушительная, разрывающая пустота и ещё более мучительная, ничем не удовлетворённая пульсация. Он издал звук, нечто среднее между стоном и рычанием, полный такой ярости и отчаяния, что, казалось, воздух в комнате содрогнулся. Пантера наблюдала за этим с холодным, научным интересом. — Нетерпение — это грех, — заметила она, как бы между прочим. Затем её рука снова двинулась к нему, но на этот раз — к тому месту, где холодный сапфир прилегал к его коже. Её пальцы обхватили основание пробки. Без предупреждения, одним резким, выдергивающим движением, она извлекла её. Боль была острой и кратковременной, но его стон, который он издал, был стоном не столько от боли, сколько от облегчения. Чувство опустошённости, физической и моральной, было почти ошеломляющим. Щелчки ремней прозвучали, как барабанная дробь. Сначала на лодыжках, затем на запястьях. Он лежал, не двигаясь, чувствуя, как кровь приливает к онемевшим конечностям, вызывая мурашки и покалывание. — Встань, — её голос прозвучал твёрдо и бескомпромиссно. Он медленно, с трудом подчинился. Его ноги дрожали, спина ныла. Он стоял перед ней — голый, униженный, с телом, покрытым следами её власти, с лицом, искажённым неутолённой похотью и немой, кипящей яростью. Его гнев витал в воздухе, почти осязаемый, как запах озона после грозы. И она смотрела на него, на этот живой вопль ненависти, и её губы растянулись в предвкушающей улыбке. Всё шло по плану. Пантера, удовлетворённая его униженной позой и кипящим гневом, который она так искусно разожгла, на секунду отвернулась. Её внимание привлекла стойка с инструментами. Она скользнула взглядом по дилдо, страпонам, анальным пробкам разных форм и размеров, обдумывая, какой из них лучше всего подойдет для того, чтобы «вытрахать» из него его строптивость. Эта секунда невнимательности стала роковой. Он стоял, всё ещё голый, всё ещё с бешено пульсирующим от неудовлетворённости членом. Его взгляд упал на свой орган, на её спину в тонком шёлковом халате, и что-то в нём щёлкнуло. Гнев, отчаяние и животная потребность слились в единый, ослепляющий порыв. Он не думал. Он действовал. Словно тигр на добычу, он ринулся вперёд. Его рука, сильная и быстрая, обвила её талию со спины, прижимая её к себе. Она вскрикнула от неожиданности, её тело напряглось в попытке вырваться. Но её сила, обычно подавляющая в рамках её правил, была бесполезна против его отчаянной, звериной ярости. Он был сильнее, тяжелее. Он потащил её к тому самому холодному металлическому столу, на котором провёл прошлую ночь. — Отпусти! — её крик был полон не столько страха, сколько яростного возмущения. Она пыталась бить его локтями, царапаться, но он лишь сильнее прижал её, пригнув к столу. Холодный металл впился в её живот. Он заломил ей руку за спину, заставляя выгнуться, приподнимая её таз. Её халат задрался, обнажив нижнюю часть спины и бёдра. Его свободная рука рванула тонкое кружево её трусиков, и ткань разорвалась с сухим треском. Подготовки не было. Ни ласк, ни смазки, ни намёка на согласие. Только яростная, мстительная потребность. Он направил свой распухший, болезненно твёрдый член к её входу и с одним резким, рвущим движением вошёл в неё. Она вскрикнула — на этот раз от шока и острой боли. Он не щадил её. Его движения были жёсткими, порывистыми, почти яростными. Каждый толчок был ударом, актом мести и доминирования. Он вбивал в неё свою злость, своё унижение, свою неудовлетворённость. Его пальцы впились в её бёдра, оставляя синяки. Он видел только затылок её головы, слышал только её прерывистое, злое дыхание и шлепки их тел. Он мчался к цели с единственной мыслью — успеть. Успеть кончить, излить в неё всю свою накопленную боль и ярость, пока она не вырвалась. Последствия его не волновали. И он добился своего. Волна нарастала стремительно, неудержимо. С громким, хриплым рыком он вогнал в неё последний, самый глубокий толчок и замер, чувствуя, как пульсирует и изливается в неё, заполняя её горячими потоками своей спермы. На мгновение всё его тело обмякло, наступила кратковременная, оглушительная пустота, физическое освобождение, за которое он заплатил бы чем угодно. И это мгновение расслабления стало его ошибкой. Пантера, почувствовав, что его хватка ослабла, воспользовалась этим. Со змеиной быстротой её рука юркнула в карман халата и вынырнула с чёрным пультом. Она резко, с силой, которой он не ожидал, оттолкнула его от себя. Он, ошеломлённый и физически истощённый оргазмом, отлетел назад, едва удержавшись на ногах. Она встала перед ним. Её лицо было искажено нечеловеческой яростью. На внутренней стороне её бёдер стекала вниз тонкая струйка его семени. — Ещё никто... — её голос был низким, шипящим, полным смертельной угрозы, — ...в этой комнате не нарушал моих правил. Ты — первый! Её палец нажал на кнопку пульта, и она повернула регулятор до упора. Агония была мгновенной и всепоглощающей. Мощнейший разряд тока пронзил его тело, вырвав из горла беззвучный, судорожный вопль. Он рухнул на пол, его конечности бились в неконтролируемых конвульсиях, мышцы сводило мучительными спазмами. Он был полностью беспомощен, парализован болью. Пантера медленно опустилась на корточки рядом с ним. Она смотрела на его дергающееся тело с ледяной, безжалостной ненавистью. — Я хотела по-хорошему, — прошипела она, её глаза горели, как угли. — Но, похоже, ты любишь пожёстче. Она сжала руку в кулак — не женский, а твёрдый, собранный, руку человека, знакомого с борьбой. И со всей силы, с отточенной техникой, она нанесла удар. Прямо в его пах. Хрустящая, разрывающая боль, в тысячу раз превосходящая вчерашний удар плетью, пронзила его. Он скрючился, захлёбываясь собственным слюнями. Она методично, хладнокровно избивала его самое уязвимое место, вымещая на нём свою униженную гордость, своё осквернённое владычество. — За это... — каждый её удар сопровождался хриплым выдохом, — ...ты...ответишь...сполна! Два удара. Два молниеносных, сокрушительных удара, обрушившихся на самое уязвимое, уже измученное место его тела. Боль была настолько всепоглощающей, что сознание на мгновение помутнело, отказываясь воспринимать реальность. В ушах зазвенело, в глазах потемнело. Но он не заплакал. Гордыня, та самая, которую она пыталась вытрахать и выбить из него, сжалась в тугой, раскалённый шар где-то глубоко внутри, давая ему силы не издавать ни звука. Лишь короткий, сдавленный выдох, больше похожий на хрип, вырвался из его груди. Пантера, тяжело дыша, смотрела на него, свернувшегося на полу. Её грудь вздымалась, а в глазах бушевала буря из унижения, ярости и холодной, безжалостной решимости. Её власть была оспорена. Её тело осквернено. И это нельзя было простить. Она наклонилась, и её пальцы с идеальным маникюром впились в его волосы, сжимая их в тугой пучок. Резким, болезненным движением она заставила его подняться на ноги. Он шатался, его лицо было пепельно-серым, но взгляд, встретившийся с её взглядом, был полон немого, животного вызова. В нём не было раскаяния. Была только боль и ненависть. Не говоря ни слова, она потащила его к массивной кровати с чёрным шёлковым бельём. Его ноги едва слушались, каждый шаг отзывался огненной болью в паху. Дойдя до ложа, она с силой швырнула его на него. Его тело грубо отскочило от упругого матраса. Пантера повернулась к прикроватной тумбе, где лежали её инструменты. Её движения были отточенными, яростными. Она взяла пару тяжёлых наручников из нержавеющей стали. Щёлк. Щёлк. Его запястья оказались прикованы к металлическим стойкам изголовья. Он лежал на спине, раскинутый, снова обездвиженный, но на этот раз в его позе не было покорности. Было напряжение загнанного зверя, ожидающего нового удара. Пантера наклонилась над ним. Её лицо было так близко, что он чувствовал её прерывистое, горячее дыхание. — Готовься… — её голос был низким, вибрирующим от сдерживаемой ярости. — Сегодня будет больно…Очень больно. Она выпрямилась, её взгляд, полный обещания неотвратимого возмездия, на секунду задержался на его лице. Затем она резко развернулась и направилась к выходу. Дверь закрылась за ней с оглушительным, финальным щелчком. Он остался один. Прикованный к кровати, с телом, горящим от боли и унижения, с только что пережитым ударом и с семенем, медленно стекающим по внутренней стороне его бедра — последним напоминанием о его мимолётной, дорого стоившей победе. Тишина комнаты снова сомкнулась над ним, но на этот раз она была иной. Она была тяжёлой, зловещей, наполненной обещанием новой бури. Он понимал, что его поступок не принёс ему свободы. Он лишь развязал демона, которого не мог контролировать. И сегодня, когда она вернётся, ад, который она для него уготовила, превзойдёт всё, что он испытывал до сих пор. Он сжал кулаки на наручниках, и в тишине прозвучал тихий, металлический лязг. Это был звук его отчаяния и её надвигающейся мести.

***

Дверь в её личные покои захлопнулась с такой силой, что по стене поползла паутина трещин. Пантера — нет, сейчас это была просто Дженифер, дрожащая, с разгорячённой кожей и дико бьющимся сердцем — прислонилась к деревянной поверхности, пытаясь перевести дыхание. Запах его пота, его семени, его насильственного вторжения всё ещё витал в её ноздрях, вызывая тошноту. Она оттолкнулась от двери и, почти бегом, пересекла роскошную спальню, устеленную белым ковром, и ворвалась в ванную комнату. Её пальцы нащупали выключатель, и мягкий свет бра озарил стены из чёрного мрамора и позолоченные смесители. И тогда она увидела себя в огромном зеркале. Волосы выбились из безупречной укладки, на щеках пылали пятна гнева, шёлковый халат был растёгнут и испачкан. Но это было не самое страшное. В её глазах, широко раскрытых, плескалось нечто знакомое и давно похоронное — беспомощность. И этого было достаточно. Стена, возведённая годами, дала трещину, и из щели хлынули воспоминания. Не звуки, не образы, а ощущения. Холодный пол под босыми ногами. Грубые руки, сковывающие её тонкие запястья. Давящая тяжесть чужого тела. Резкая, разрывающая боль. И запах. Запах пота, табака и перегара. Ей было четырнадцать. Платье с рюшами, подаренное на день рождения, было порвано. Она кричала, но её голос тонул в помещении. Дженифер резко отшатнулась от зеркала, словно её ударили. Её пальцы впились в столешницу из оникса. Она не плакала. Слёзы высохли в ту ночь много лет назад, оставив после себя только пепел. Сквозь ярость, которую она чувствовала к Ин Хо, пробивалась старая, изъеденная ржавчиной ненависть. Ненависть к тому, чьё лицо она до сих пор видела в кошмарах. К тому, кто превратил девочку в оружие, заточенное против всего мира. «Никто больше не сделает мне больно», — этот обет, данный себе в ту ночь, пронзил её сознание с новой силой. Он посмел. На её территории. Нарушил её правила. Прикоснулся без разрешения. Вошёл без спроса. Он повторил то, что сделали тогда с ней. И за это он заплатит. Не просто болью. Он заплатит всем. Она резко дёрнула ручкой ящика туалетного столика. Внутри, среди флаконов с дорогими кремами и укладками, лежала неприметная аптечка. Её пальцы, всё ещё дрожащие, порывисто рылись в ней, пока не нащупали знакомую блистерную упаковку. Противозачаточные. Экстренные. Одну таблетку она вытолкнула из фольги так, что та едва не выскользнула. Затем схватила хрустальный стакан, с силой пустила струю воды из крана и, запрокинув голову, проглотила таблетку, запивая её большими глотками. Вода показалась ей горькой. Она сбросила с себя халат, словно он был запачкан не просто физически, а осквернён самой сутью произошедшего. Накинув его на стул, она вошла в душевую кабину и включила воду. Почти кипящие струи обрушились на неё, но она не чувствовала ни боли, ни облегчения. Она стояла, опершись ладонями о кафельную стену, и позволяла воде смывать с кожи следы его прикосновений, его запах, его семя. Но внутри ничего не смывалось. Там бушевал пожар. Не грусть. Не страх. Чистая, концентрированная ярость. Он думал, что победил? Что, унизив её, он вернул себе контроль? Нет. Он лишь подписал себе приговор. Она выключила воду и вышла из душа. Её тело было красным от горячей воды, но взгляд в зеркале был теперь твёрдым, как алмаз. Вся мимолётная слабость, все призраки прошлого были сожжены в пламени гнева. Сегодня, — пообещала она своему отражению, — он будет страдать так, как не страдал ещё никто. Он будет молить о пощаде. Он будет жалеть о том дне, когда родился. Она повернулась и направилась обратно в гардеробную, чтобы выбрать одежду. Не костюм для игры, а доспехи для расправы. Игра была окончена. Начиналась казнь.

***

Четыре часа. Четыре долгих, мучительных часа Ин Хо провёл, прикованный к кровати, в тисках нарастающего ужаса. Боль в паху утихла до тупого, ноющего воспоминания, но её сменил холодный, пронизывающий страх. Он лежал и смотрел в зеркальный потолок, и в своём отражении видел не воина, не ведущего, а приговорённого. Он жалел. Жалел о своей вспышке ярости, о той животной, ослепляющей силе, что заставила его совершить роковую ошибку. Лучше бы он стонал от стояка, лучше бы она снова мучила его вибраторами и электрошоком, чем то, что, как он знал, должно было сейчас последовать. Унижение, которое он попытался навлечь на неё, теперь обрушится на него в стократном размере. Дверь открылась. Вместо привычных насмешек или ядовитых комментариев в комнату вошла тишина, тяжёлая и зловещая. Пантера была облачена в латексный боди чёрного цвета, облегавший её, как вторая кожа. Её лицо было каменной маской, ни один мускул не дрогнул. Она даже не взглянула на него. Она молча подошла к стойке с инструментами. Её движения были экономичными, лишёнными театральности — движения палача, готовящего орудие казни. Она взяла страпон-гарнитуру — не изящную, а массивную, с длинным, толстым, реалистично выглядящим дилдо из чёрного силикона. Затем — бутылку смазки. Но она лишь пронесла её в руке, даже не потрудившись открыть. С этим арсеналом она подошла к кровати. Её пальцы нажали на застёжки наручников. Металл отщёлкнулся, освобождая его запястья. Прежде чем он успел пошевелиться, её рука снова впилась в его волосы, сжимая их в тугой узел, и она с силой потащила его с кровати. Он, ослабленный и морально сломленный, не сопротивлялся. Она подвела его к специальному кожаю креслу, предназначенному для позы «на четвереньках». Оно было оснащено ремнями для фиксации лодыжек и запястий, приподнимая таз и полностью обнажая его. Грубо, без единого слова, она пристегнула его. Сначала лодыжки, затем запястья. Он оказался в самой унизительной позе, какая только возможна, его тело было выставлено напоказ. Пантера отошла, её спина была к нему. Он слышал, как защёлкиваются пряжки страпона, как регулируются ремни. Звуки были знакомыми, но сейчас они звучали как приготовления к пытке. Затем она повернулась. В её руках был страпон, торчащий агрессивно и неприкрыто. Она подошла к нему сзади. Он зажмурился, чувствуя, как по его спине пробегает холодная дрожь. Он ждал боли, унижения, конца. Но сначала она просто шлёпнула его ладонью по ягодице. Звук был громким, резким в тишине. — Готов, сладкий? — её голос прозвучал тихо, но в нём слышался стальной лязг. — Сейчас настанет час замаливания грехов. Она не стала использовать смазку. Это было частью наказания. Холодный, упругий силикон упёрся в его сжатый, неподготовленный вход. Он напрягся до предела, пытаясь инстинктивно сопротивляться. — Расслабься, — она прошипела, и в её голосе не было ни капли сочувствия, только насмешка. — Или будет ещё больнее. И она двинулась вперёд. Медленно, но с неумолимым, сокрушительным давлением. Сухое, рвущее трение было адски болезненным. Он закричал — коротко, хрипло, прежде чем стиснуть зубы. Его тело пыталось сопротивляться, мышцы сжимались, но она была сильнее. Она продолжала давить, её бёдра упирались в его ягодицы, пока, наконец, с мучительным, подавленным стоном с его стороны, страпон не вошёл в него полностью. Она замерла, давая ему прочувствовать всю глубину вторжения, всю полноту его унижения. Он висел в ремнях, его тело тряслось, слёзы боли и стыда выступили на глазах. Это был конец. Конец его гордости, его сопротивления, его иллюзий. А для неё это было только началом. Началом долгого урока о том, что происходит с теми, кто нарушает правила в её аду. Пантера замерла на мгновение, давая ему прочувствовать всю полноту вторжения. Холодный, бездушный силикон, растягивающий его изнутри, вызывал неприкрытую, рвущую боль. Каждый мускул его тела был напряжён до предела, пытаясь отвергнуть инородный объект, но её хватка на его бёдрах и прочные ремни делали сопротивление бессмысленным. И тогда она начала двигаться. Первый толчок был медленным, испытательным. Второй — уже твёрже, глубже. Она не искала ритма, не пыталась причинить специфическое удовольствие или даже просто боль. Её движения были механическими, методичными, как работа машины по штамповке деталей. Каждый вдох, каждый толчок был направлен на одно — стирание его воли, превращение его в объект. Он не кричал. Его челюсти были сжаты так, что сводило скулы, а губы, прикушенные до крови, были влажными и алыми. Лишь тихие, сдавленные стоны, похожие на хрип раненого зверя, вырывались из его груди в такт её движениям. Эта тишина, это упрямое нежелание дать ей то, чего она ждала — полного, громкого слома, — зажигало в ней новую волну ярости. — Что, великий Ведущий? — её голос прозвучал прямо у его уха, холодный и насмешливый. — Ничего не скажешь? Никаких приказов? Никаких правил? Она ударила особенно сильно, заставляя его тело дёрнуться вперёд. — Здесь правила диктую я! — её слова были как удары кнута. — Ты здесь никто! Ничтожество! Дыра, которую я использую, чтобы вытрахать из тебя всю эту никчёмную мужскую гордыню! Она ускорилась, её бёдра с силой бились о его ягодицы. Боль становилась всё острее, превращаясь в огненное пятно, пожирающее всё сознание. — Все вы одинаковы, — она продолжала, её голос дрожал от ненависти. — Думаете, что сила в вашем достоинстве, в вашем члене. А на деле вы — просто жалкие, похотливые твари, которые готовы на всё ради минуты власти. Но здесь власть — у меня. Она одной рукой схватила его за волосы и дёрнула голову назад, заставляя его выгнуться. — Смотри! — она прошипела, заставляя его смотреть на их отражение в ближайшем зеркале. — Смотри, как тебя трахают. Как твоё собственное тело предаёт тебя. Наверное, так унизительно, да? Быть тем, кого используют. Чьи границы ничего не значат. Он видел это. Видел своё лицо, искажённое гримасой боли и стыда, своё тело, беспомощно зафиксированное в позоре, и её — холодную, прекрасную и безжалостную, движущуюся за его спиной, как неумолимый механизм возмездия. Это зрелище было хуже любой физической боли. И он не выдержал. — Хватит… — его шёпот был едва слышен, сорвавшимся, разбитым. — Прекрати… пожалуйста… Это была не мольба о физическом прекращении боли. Это была мольба о пощаде для его души, для последних остатков его «я». Пантера услышала это. И её губы растянулись в широкой, безрадостной улыбке. Она не остановилась. Наоборот, её движения стали ещё более яростными, почти яростными. — Пожалуйста? — она рассмеялась, и её смех был леденящим. — Разве я похожа на ту, кто отвечает на «пожалуйста»? Нет, мой милый. Веселье только начинается. Ты просил прекратить? Значит, пора усилить. Она продолжала его трахать, её слова и её тело были единым орудием пытки, методично стирающим его личность в пыль. А его тихие стоны и окровавленные губы были единственным доказательством того, что он ещё жив. И что его страдания далеки от завершения. Пантера замедлила свои движения, но не остановилась полностью. Её бёдра всё ещё совершали неглубокие, но ощутимые толчки, удерживая его на острие боли и унижения. — Знаешь, мне кажется, нашему уроку не хватает...остроты, — её голос прозвучал задумчиво, как у учёного, размышляющего над экспериментом. — Музыка боли слишком однообразна. Давай добавим перчинки. Она медленно вышла из него. Ощущение внезапной пустоты было почти таким же шокирующим, как и само проникновение. Он издал непроизвольный, сдавленный вздох. Она отошла от кресла, её шаги были беззвучными на мягком полу. Пантера вернулась к стойке с инструментами и взяла небольшой чёрный контроллер с проводами, на концах которых были маленькие, похожие на монетки, электроды-присоски, и две пары изящных, но жутковатых клипс с тонкими, почти игольчатыми контактами. — Не бойся, — она прошептала, приближаясь, её голос был сладким ядом. — Это будет...поучительно. Девушка начала с его сосков. Её пальцы сжали первый сосок, и он дёрнулся, когда холодный металл клипсы коснулся его кожи. Затем она прицепила её. Острая, точечная боль, усиленная чувствительностью этой зоны, заставила его аж подпрыгнуть в ремнях. То же самое она проделала со вторым соском. Теперь две стальные змейки впились в его грудь, готовые изрыгнуть огонь. Затем она взяла электроды-присоски. Одну она прикрепила у самого основания его члена, где кожа была особенно нежной. Вторую — на внутреннюю сторону бедра, в паховой складке, так близко к мошонке, что он почувствовал, как сжимаются все мышцы таза в предчувствии удара. — Идеально, — она оценила свою работу, и её глаза блеснули в красном свете. — Теперь мы можем продолжить. Она снова встала позади него и без предупреждения, с той же жестокой решимостью, что и в первый раз, вошла в него. Боль от возобновившегося трения смешалась с ноющим ощущением от клипс на сосках. И тогда она взяла в руку контроллер. — Давай начнём с малого, — она сказала, и её палец нажал на кнопку. Сначала это было похоже на удар — резкий, жгучий разряд, пронзивший его от соска до кончиков пальцев ног. Он вскрикнул, его спина выгнулась в неестественной дуге, а тело напряглось до предела. Страпон внутри него казался теперь раскалённым докрасна. Пантера не останавливала своих движений. Наоборот, она начала снова двигаться, её бёдра бились о его ягодицы в новом, извращённом ритме. — Боль... — она прошептала и добавила ток, переключив регулятор. Новая, более мощная волна агонии прокатилась по его телу. Клипсы на сосках горели, как раскалённые иглы, а электрод у основания члена посылал судорожные спазмы по всему его тазу. Он закусил губу так, что вкус крови заполнил его рот. — И наслаждение... — она снизила ток до едва ощутимого покалывания, но не остановила физического воздействия страпона. Это было хуже, чем просто боль. Это была игра на его нервах. Она чередовала режимы, то обрушивая на него шквал сокрушительных разрядов, то переводя его на уровень изматывающего, низкочастотного жжения. Она наблюдала, как его тело дёргается в такт её командам, как его стоны становятся всё более разбитыми и безнадёжными. — Нравится? — она наклонилась, её губы коснулись его вспотевшей спины. — Видишь, как легко твоё тело подчиняется? Оно танцует под мою музыку, Ин Хо. И ты ничего не можешь с этим поделать. Она снова ударила его током, на этот раз одновременно и через соски, и через пах. Его крик, наконец, сорвался с губ — долгий, полный абсолютной, животной агонии. Он висел в ремнях, его тело било в конвульсиях, а она продолжала его трахать, её собственное дыхание стало тяжёлым и возбуждённым. Ей нравилось это. Нравилось видеть, как самый сильный человек, которого она знала, превращается в дрожащую, залитую потом и болью массу, которая реагирует на малейшее движение её пальца. Это была высшая форма власти. И она не собиралась останавливаться. Для Ин Хо время потеряло всякий смысл. Каждый толчок, каждый разряд электричества, каждое её слово были вечностью в аду. Когда Пантера наконец замерла, а затем медленно вышла из него, его сознание было пустым, выжженным дотла. Осталась лишь физическая оболочка, наполненная болью. Он не двигался, не мог. Его конечности, долгое время зафиксированные в неестественной позе, онемели и отяжелели. Внутри всё горело — разорванные, растянутые ткани, обожжённые током нервные окончания. Он просто висел на ремнях, его дыхание было прерывистым и хриплым. Пантера отошла, её движения были спокойными и методичными, как после хорошо выполненной работы. Она расстегнула пряжки страпона и отложила его в сторону. Затем её пальцы, ловкие и безжалостные, сняли электроды-присоски и клипсы с его сосков. Каждое отлипание присоски и расстёгивание клипсы отзывалось новой вспышкой боли. Она проделала это без намёка на эмоции. Затем щёлкнули застёжки на его запястьях и лодыжках. Опоры не стало, и он рухнул с кресла на пол. Его тело, не слушаясь, грубо шлёпнулось на холодный паркет. Острая, пронзающая боль в области таза и ануса заставила его застонать — тихо, безнадёжно. Он инстинктивно попытался подняться, опереться на руки, но они, онемевшие и слабые, подкосились. Он снова упал, на этот раз на бок, свернувшись калачиком вокруг своего страдания. Пантера наблюдала за этим с высоты своего роста. В её руке снова появился тот самый чёрный пульт. Она не нажимала на кнопку, просто вертела его в пальцах. — Ну что, — её голос прозвучал ровно, беззвучно разносясь в тишине комнаты. — Сам залезешь, или помочь? Её взгляд, а затем и палец, указывающий на пульт, переместились в угол комнаты. Туда, где стояла позолоченная клетка викторианской эпохи. Её прутья, искусно выкованные, блестели в алом свете. Она была достаточно большой, чтобы человек мог сидеть в ней на корточках, склонив голову, но не больше. Символ абсолютного заключения. Ин Хо посмотрел на клетку, и в его опустошённых глазах что-то дрогнуло. Последняя искорка сопротивления? Нет. Это было осознание. Осознание того, что любая борьба бессмысленна. Что у него нет выбора. Что боль, которая последует за отказом, будет куда страшнее этого унижения. Он медленно, с нечеловеческим усилием, заставил своё тело подчиниться. Он встал на колени, потом на ноги, шатаясь, как пьяный. Каждый шаг отзывался огнём внизу живота. Он не смотрел на неё. Его взгляд был прикован к золочёным прутьям, его новой тюрьме. Дойдя до клетки, он опустился на колени перед ней. Дверца была открыта, словно пасть. Он вполз внутрь на четвереньках. Металл был холодным под его коленями и ладонями. Он уселся на пол клетки, скрестив ноги, его спина сгорбилась, а голова бессильно упала на колени. Он был слишком высок для этого пространства, и ему пришлось согнуться, принять позу полного покорения. Пантера молча подошла к клетке. Её тень упала на него. Она наклонилась, и её шёпот был сладким, как яд, и холодным, как сталь: — Теперь точно питомец… Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в тишине. Он был окончательным. Золотая клетка стала его новой реальностью. А её довольная улыбка, которую он уловил краем глаза, прежде чем она вышла и погасила свет, — последним, что он видел перед тем, как погрузиться в беспросветную тьму.

***

Тишина в комнате была абсолютной, нарушаемой лишь прерывистым дыханием Ин Хо, запертого в позолоченной клетке. Боль стала его постоянным спутником — тупая, ноющая пульсация внизу живота, жжение в местах, где были электроды, и глубокая, сокрушительная усталость духа. Он сидел, сгорбившись, уткнувшись лбом в холодные металлические прутья, пытаясь найти хоть каплю забвения во сне, который не шёл. Внезапно его вывел из оцепенения звук — не привычный щелчок замка, а более тяжёлый, металлический: лязг цепи. Дверь в комнату приоткрылась, и в проёме возникла Пантера. Но на этот раз она была не одна. В её вытянутой руке, сжатую в белой перчатке, была прочная металлическая цепь. А на другом конце цепи, двигаясь с грацией живой тени, шла её настоящая гордость. Чёрная пантера Мерлин. Животное было воплощением могучей, дикой красоты. Её шкура отливала синевой под алым светом, каждый мускул играл под кожей при плавном движении. Глаза, огромные и зелёные, светились умом и спокойной силой. Для Дженифер Мерлин была не просто питомцем; она была единственным существом, которое любила безоговорочно. В её мире предательства и власти только животное могло дарить чистую, ничем не обременённую преданность. Мерлин была игривой и ласковой с хозяйкой, но в её крови текла кровь хищника. И она была идеально дрессирована. Один приказ, одно настроение Дженифер — и нежность сменялась смертоносной яростью. Пантера остановилась в нескольких шагах от клетки, её взгляд скользнул с огромной кошки на человека за решёткой. — Мерлин, — её голос прозвучал мягко, почти нежно, но в нём слышались стальные нотки. — Знакомься. Мой новый питомец. Зелёные глаза пантеры медленно повернулись к клетке. Ин Хо замер, его собственное дыхание застряло в горле. Он видел, как зрачки кошки расширились, впитывая его образ. Она почуяла запах его страха, его боли, его унижения. — Можешь с ним развлечься, если хочешь, — добавила Дженифер, и в её тоне появилась лёгкая, игривая опасность. Мерлин издала низкое, похожее на мурлыканье ворчание, но в нём слышался отзвук рычания. Она понимала. Понимала больше, чем могли бы слова. Дженифер наклонилась и щёлкнула застёжкой на ошейнике. Цепь с лязгом упала на пол. — Даю эту ночь в твои лапы, Мерлин, — прошептала она, проводя рукой по голове огромной кошки. — Делай с ним что хочешь. Высвободившись, пантера не бросилась сразу. Она сделала несколько неторопливых, бесшумных шагов к клетке, её гибкое тело изгибалось, как тень. Она остановилась прямо перед решёткой, так близко, что Ин Хо мог видеть каждый ус на её морде, чувствовать её тёплое, мясное дыхание. Затем, с молниеносной скоростью, её лапа с когтями, спрятанными в подушечках, взметнулась в воздух и с оглушительным лязгом ударила по позолоченным прутьям. Удар был не чтобы сломать, а чтобы продемонстрировать. Звук заставил Ин Хо вздрогнуть и отпрянуть вглубь клетки, к холодной дальней стенке. Его сердце бешено заколотилось. Это была не просто зверюга; это было орудие. Орудие её мести, понимающее свою задачу с полувзгляда. Мерлин опустилась на живот прямо перед клеткой, уложив массивную голову на лапы, но её глаза не отрывались от него. Они горели зелёным огнём, наблюдая, изучая, обещая, что эта ночь будет долгой. Дженифер, удовлетворённо наблюдая за этой сценой, в последний раз бросила взгляд на бледное, искажённое страхом лицо Ин Хо. — Сладких снов, мусор, — её слова прозвучали ледяным шепотом, несущимся через комнату. Она развернулась и вышла, оставив его наедине с хищником. Дверь закрылась, и Ин Хо остался в алом полумраке, прикованный взглядом огромной чёрной кошки, чьё низкое, угрожающее ворчание было единственным звуком, нарушающим тишину. И он понял, что боль и унижение, которые он пережил днём, были лишь прелюдией к тому ужасу, который готовила для него ночь.