Exit Code

I can’t believe how much I hate

Pressures of a new place roll my way

Jumpsuit, jumpsuit, cover me.

— Twenty One Pilots, “Jumpsuit”

      Верхние этажи уже были видны — рёбра стекла и стали, вырастающие из пасмурной дымки, стелившейся над Сеулом. Ин Хо держал машину ровно, хоть мышцы рук начинало сводить от напряжения. Вертолёт дрожал на ветру, но курс не сбивался. Кабина будто сжалась — воздух, раскалённый двигателем, металлом и присутствием трёх человек, не вмещал лишнего.       Рядом дышала Но Ыль. Хрипло, медленно, но ещё в себе.       — Два градуса влево, — отозвалась она тихо, не глядя на него.       Он повёл штурвал, не произнеся ни слова. Просто кивнул. Этого было достаточно. Слова здесь были ни к чему: всё, что должно было быть сказано, уже прозвучало раньше, там, в кабинете, в каждом молчаливом взгляде, в каждом принятом решении. Они справлялись. Каждый на своём месте.       Снизу показалась площадка: бетонная, с обозначениями по краям, пустая. На фоне серого неба контуры небоскрёба казались вырезанными ножом.       — Садимся, — голос у него был глухой, сосредоточенный. Ни тени сомнения — только предельная собранность и контроль.       Посадка вышла не идеальной — колёсная рама дёрнулась, нос слегка качнулся, — но вертолёт встал ровно, без крена. И что самое главное — с первого раза. Ин Хо выдохнул и выключил двигатель. В кабине сразу стало оглушающе тихо. Только гул в ушах — от долгого напряжения.       Он снял гарнитуру и повернулся к заднему креслу. Ги Хун не шелохнулся. Ремень пристёгнут. Девочка на руках. Всё тот же взгляд — тяжёлый, мутный, настороженный.       И всё же — ни слова. Ни на убийство пилота. Ни на то, кто ведёт и куда они летят. Только молчание.       Ин Хо не знал, что хуже: крик или вот это.       Он вышел первым. Протянул руку Но Ыль, помог выбраться. Она едва держалась на ногах, но не жаловалась. Шаг — и они уже на крыше, где дул ветер, пахло бетоном и смогом. Ин Хо огляделся. Пусто, как и должно быть. Эта площадка уже давно была выведена из публичных реестров.       Позади — скрежет. Ги Хун выбрался сам, еще крепче сжимая ребенка. Маска у него была снята, волосы растрёпаны, чужая кровь на форме подсохла.       — Где мы? — спросил он, не глядя ни на кого конкретно.       Ин Хо не ответил сразу. Он дождался, пока все трое спустились с площадки и добрались до технического входа, ведущего внутрь здания. Шаги гулко отдавались по бетону, ветер всё ещё норовил сорвать с плеч одежду, но никто не обернулся. Он подошёл к панели у двери, набрал код. Пальцы двигались быстро, без колебаний — как и всегда, когда он действовал по отработанному сценарию. Раздался негромкий щелчок — замок открылся.       Дверь распахнулась. За ней — пустой коридор, приглушённый свет, серые стены и лифт в глубине. Всё знакомо до мелочей. Ин Хо шагнул первым, не оборачиваясь, и нажал на кнопку вызова. Лифт не заставил себя ждать.       — Каннам, — сказал он коротко, когда двери лифта начали закрываться. — Это моя квартира.       Лифт медленно шёл вниз. Молчали все. Даже малышка оставалась слишком тихой — и это не могло не настораживать. Ни плача, ни капризов за всё это время. И Ин Хо это отметил.       Он стоял у панели, не двигаясь, но мысли путались, наползали, мешали сосредоточиться. Нарушение протокола — уже не гипотетика. Оно случилось. Убийство пилота — совершённый факт. Но с островом исчезло и тело, и любые улики. Всё, что должно было скомпрометировать его, сгорело в одном огне. Здесь — чисто.       Вывоз игрока, которого должен был ликвидировать, — вот главное. И не просто игрока. С ребёнком на руках. Который, к слову, сам оказался участником Игр. К тому же рядом была Но Ыль — раненая, открыто нарушившая приказы и застрелившая офицера. И всех троих он привёз сюда. Домой. В личные апартаменты.       А на фоне ликвидации всей корейской локации Игр — что уже само по себе повод для немедленного внутреннего расследования — это и вовсе выход за все возможные рамки. И начнётся оно быстро. Возможно, уже началось. Заместитель Фронтмена — мёртв. Подлый, амбициозный шакал, который действовал за его спиной, явно что-то успел слить наверх, иначе не стал бы играть в эти двойные ходы. Но его форма осталась — теперь она на Ги Хуне. И это единственное, что сейчас его прикрывает. Этого достаточно, чтобы разыграть спектакль перед врачом. Если тот не начнёт задавать вопросы. Если примет версию о внутренних разборках. Если не догадается, что под формой вовсе не офицер — а игрок.       Всё держалось на «если».       Ин Хо понимал: времени у них немного. Им нужны документы. Легенда. Нужен способ спрятать ребёнка. Хоть на час. Хоть до того, как врач окажется за дверью.       Чёрт, ребёнок.       Он обернулся. Ги Хун стоял с девочкой и ничего не говорил. И это было хорошо. Очень хорошо.       Ин Хо надеялся, что тот всё понял. Что не наделает глупостей. Он не выглядел идиотом — должен был осознать, по какой тонкой грани они теперь идут. Одно неверное движение — и всё рухнет. Не только для него. Для всех четверых. Даже для девочки. Система не прощает личных решений. Не терпит слабости. И всегда добирается до тех, кто вышел за рамки.       Лифт замедлился.       — Как только будем в квартире, я вызову врача, — коротко бросил Ин Хо, не оборачиваясь.       Ги Хун снова не спросил ничего. И это даже к лучшему. Пока — так проще.       Лифт остановился. Двери открылись плавно. Несколько шагов по коридору, код на панели — и дверь поддалась. Пентхаус встретил их тишиной. Простор, ровные линии, приглушённый свет. Никаких лишних деталей: низкий диван, стеклянный стол, бежево-серые стены. Всё — функционально, без намёка на уют. Квартира больше напоминала убежище, чем дом.       Ин Хо не задержался в гостиной. Поддержал Но Ыль под локоть, повёл дальше. Она споткнулась, едва удержалась на ногах. Несколько шагов — и он уложил её на кровать в спальне. Дыхание оставалось ровным, но сознание ушло.       Он выпрямился и вернулся в коридор. У двери всё так же стоял Ги Хун — с ребёнком на руках, будто вросший в место. Молчал, не двигался, только смотрел.       Ин Хо чуть замедлил шаг, окинул его взглядом.       — Располагайтесь, господин Сон, — безэмоционально произнёс он, проходя мимо.       Ги Хун дёрнулся, выпрямился. Взгляд стал резче.       — Может, кофе заваришь тогда, мистер гостеприимство? — бросил он, с тем самым упрямым сарказмом, который звучал даже сильнее усталости.       Ин Хо замер на полшага, повернул голову, посмотрел прямо на него.       — Чуть позже, если пожелаете, — прозвучало это так же спокойно, будто и правда было обычной любезностью.       Ги Хун прикусил губу, явно не ожидая ответа. На миг на лице промелькнула растерянность, но тут же она сменилась жёсткой усмешкой. Он замолчал снова — не отступая, а будто бросая вызов самим фактом тишины.       Ин Хо отметил про себя: язвительность Сон Ги Хуна — это лучше, чем пустой взгляд. Значит, ещё держится. Значит, всё ещё живой. И с этим, пожалуй, работать проще.       Он прошёл дальше. В углу гостиной стоял стационарный телефон. Отдельная линия. Никаких цифр, никаких лишних функций. Только кнопка вызова.       Он поднял трубку, дождался короткого щелчка и заговорил ровно, с той холодной точностью, которой требовала роль:       — Фронтмен. Объект Каннам. Нужен врач. Два сотрудника.         Короткая пауза. В динамике треснуло.        Ответ пришёл сухо, безэмоционально:         — Принято. Время прибытия — сорок минут.       Он положил трубку. Всё — по инструкции. Чётко, формально, без деталей.         Боковым зрением он заметил, как Ги Хун напрягся. На слове «Фронтмен» — презрительно сжал губы. А после «сотрудника» он и вовсе прижал девочку ближе, словно отстраняясь от произнесённого. Будто сам факт, что его записали в одну строчку с этими людьми, был издёвкой.          Ин Хо не прокомментировал. Для Системы они и есть сотрудники. И сейчас — так безопаснее. Но он отметил про себя эту реакцию, слишком явную, чтобы её не заметить. И, пожалуй, в каком-то смысле правильную: «Фронтмен» был сейчас не просто маской. Для него самого это имя вдруг прозвучало чуждо, почти невыносимо. Но именно оно — единственное, что могло защитить их всех в данный момент.        — Она слишком тихая, — голос Ги Хуна прозвучал резко, с неожиданной серьёзностью — будто колкость, ещё секунду назад державшая его на плаву, вдруг сменилась тревогой. — Слишком спокойная. Так не бывает. Она голодная, и её нужно кормить.       Ин Хо обернулся. На руках у Ги Хуна девочка почти не двигалась — только едва заметно дышала. Слова не требовали доказательств, они уже были фактом.       Он знал о детях мало. Жизнь сыграла с ним злую шутку: оставила без права узнать, что значит быть отцом. Но даже ему хватило взгляда, чтобы понять — для новорождённого ребёнка она слишком тиха. Слишком неподвижна.       — На первом этаже есть аптека, — наконец сказал Ин Хо. — Закажу всё, что нужно. Смесь, бутылочки, подгузники. Принесут к двери.       Он достал мобильный, пролистал контакты и выбрал номер аптеки на первом этаже. Ответили быстро, обычным деловым тоном.       — Добрый день. Это пентхаус сорок девять — ноль два, — сказал Ин Хо вежливо. — Мне нужна срочная доставка: смесь для новорождённых, несколько бутылочек и подгузники. Всё самое необходимое.       Он сделал паузу, выслушал уточняющий вопрос и добавил без колебаний:       — Мы только въехали, багаж задержали, ничего под рукой нет. Буду очень признателен, если принесёте к двери.       На том конце ответили без лишних эмоций: заказ доставят в течение десяти минут.       — Спасибо, — коротко отозвался он и отключил связь.       Тем временем Ги Хун прошёл к дивану, уложил девочку на сиденье и сам опустился перед ней на колени. Ин Хо заметил, как он чуть съёжился боком, будто что-то кольнуло изнутри, но вслух не выдал ни звука.       Он начал разворачивать ткань. Движения были осторожные, но левая рука подрагивала, не слушалась до конца — как будто в ней не хватало силы. Ги Хун на миг замер, задержал ладонь, будто преодолевая сопротивление собственного тела, и только потом продолжил. Сначала снял с девочки свою кофту игрока, затем — вторую, с номером 222.       Последние слои раскрылись — и в нос ударил резкий запах. Девочка была вся грязная, завернута в тряпки, пропитанные тем, что должно было оставаться в подгузниках. Но подгузников у неё никогда и не было. Она родилась в полевых условиях, и мать как-то справлялась — мыла её в общем туалете, пока была жива. С тех пор прошли сутки. Слишком долгие.       Ин Хо нахмурился, наклонился ближе.       Пупок… это был не пупок. Грязная, вздутая ранка, обмотанная чем-то непонятным, уже слипшимся от крови. Кожа вокруг воспалена, красная.       Вид был настолько неправильным, что Ги Хун сорвался первым:       — Она живая?..       Он не ждал ответа от Ин Хо. Вопрос вырвался в пустоту комнаты сам собой, будто он боялся услышать ответ.       — Живая, — ответил Ин Хо ровно. — Но так не должно быть.       Он пошёл в ванную и вернулся с аптечкой, в руках — упаковка влажных салфеток и антисептик. Поставил всё на край стола рядом с диваном.       Ги Хун тут же протянул руку.       — Я сделаю, — сказал он глухо, пальцы неловко задели упаковку, едва не уронив её.       Ин Хо заметил, как кисть дрожит, как движение выходит неуверенным, и сила уходит вместе с каждым жестом.       — Нет, — отозвался Ин Хо сразу. — Времени мало. У вас руки дрожат.       Ги Хун посмотрел на руку, словно проверяя, послушается ли она. Пальцы чуть сжались, разжались, движение вышло неловким, угловатым.       — Что с рукой? — спросил Ин Хо, не повышая голоса.       Ги Хун посмотрел на него пристально. Секунду молчал — слишком долго, чтобы это было просто раздумье. Ин Хо уже ждал привычной язвительности: очередного замечания о том, где его носило во время финала, как это он пропустил «всё самое интересное». Но язвить Ги Хун не стал.       — Игрок триста тридцать три, — произнёс он спокойно. — Перехватил нож.       Ин Хо разорвал упаковку перчаток, натягивая их на руки, слушал.       — Я намотал пиджак на руку, — продолжал Ги Хун, чуть напрягая пальцы. — Лезвие не прошло насквозь, но вошло прилично. Сейчас ощущения… будто ток по нервам гонят. Пальцы едва слушаются.       Ин Хо взял салфетку, провёл по коже девочки — слой за слоем убирал грязь. Молчал.       Ги Хун скривился, но голос его оставался ровным:       — Чем был занят Фронтмен, что не наблюдал за ходом финальной игры?       Ин Хо обработал воспалённое место антисептиком, наложил марлевый квадрат. Девочка едва дёрнулась. Он не поднял глаз. Закрепил повязку, пригладил край пластыря и только тогда ответил:       — Отвлекли. Береговая охрана подошла слишком близко. Пришлось заниматься последствиями того, что устроили вы.       Он поднял взгляд на долю секунды.       — Следить за вами — не единственная обязанность Фронтмена.       Ги Хун приоткрыл рот, будто хотел что-то вставить. Скрипнул зубами, но слов не последовало.       Ин Хо убрал в сторону использованные салфетки, выпрямился. Не дал паузе разрастись:       — Её бы помыть, — произнёс он ровно, осматривая девочку ещё раз. — Но сейчас времени на это нет. Заказ вот-вот доставят. Покормите её сами, а я пока подготовлю для неё место в кабинете.       Ги Хун резко поднял голову. Взгляд стал острее.       — Может, показать её врачу, который должен прийти? Жутко всё это выглядело!       Ин Хо не отвёл глаз.       — Нельзя, — отрезал он. — Врач не должен её видеть. Вас обоих не должно быть в живых.       Он подхватил чистое полотенце, завернул малышку быстрыми, уверенными движениями. Оставил её рядом на диване и сделал шаг назад, освобождая место, чтобы Ги Хун мог подойти ближе.       Затем двинулся к стеллажу у стены. Ровный ряд пластинок. Его пальцы скользнули по обложкам, выбрали одну почти без колебаний. Он уложил диск на проигрыватель, опустил тонарм. Игла коснулась дорожки — и квартира наполнилась хриплым дыханием саксофона.       Джаз любила его жена. Эти пластинки остались от неё, когда-то были частью их жизни. Долгое время он избегал включать их, но потом привык. Или заставил себя привыкнуть.       Сейчас звук разливался по комнате с другой целью — чтобы заглушить возможный плач ребёнка. Ирония ударила неожиданно, больно. Джаз и ребёнок. То, что должно было стать его жизнью, но было похоронено под маской Фронтмена, снова поднялось из глубины.       На миг пальцы дрогнули — едва заметно, но ощутимо. Он сжал их в кулак, вернул себе контроль. Никаких пауз. Никаких воспоминаний. Только музыка, которая теперь служила прикрытием.       — Решил устроить нам концерт? — язвительно бросил Ги Хун, кивая в сторону проигрывателя. — Прямо как в зале для ВИПов.       Ин Хо резко повернулся к нему.       — Хватит, господин Сон, — голос прозвучал жёстко и холодно. — Я спас вам жизнь. Тащу всё это один. И ваши комментарии сейчас — последнее, что мне нужно слышать. Музыка для ребёнка. Чтобы врач не услышал, если она заплачет.       Тишина накрыла комнату мгновенно. Ги Хун замер, слова застряли в горле. На лице мелькнула растерянность — впервые он выглядел так, будто понял, что перегнул. Он отвёл взгляд, неловко провёл ладонью по колену не зная, куда деть руки. В этот момент раздался звонок в дверь.       — Доставка, — коротко сказал Ин Хо и вышел в коридор.       Пакет уже стоял за дверью, аккуратно оставленный курьером. Он поднял его и развернулся обратно. В голове всё ещё звенел собственный голос — слишком жёсткий, слишком прямой. Ещё недавно он считал язвительность господина Сона хорошим знаком: значит, жив, держится. Лучше так, чем пустой взгляд. Но теперь понимал — нервы начинали сдавать и у него самого, и эти комментарии уже раздражали. Хотя, стоит признать, в этот раз перегнул он.       Понять Сона тоже было несложно. Фронтмен — последнее лицо, которое тот хотел бы видеть рядом. Но навязчивая мысль, что ему хотелось бы слышать от Сона тот же тон, что звучал во времена Ён Иля, то и дело возвращалась.       Он вернулся в гостиную, поставил пакет на стол перед диваном.       — Справитесь? — спросил он коротко, но мягко. — С едой и подгузником. Опыт у вас в этом, полагаю, больше, чем у меня.       Ги Хун кивнул. Взгляд был смущённым, но извиняться за свою резкость Ин Хо не собирался. Он просто собрал с дивана грязные кофты и использованные салфетки и направился в кабинет.       Там он задержался дольше, чем планировал. Сумка на дне шкафа, чистое полотенце, угол в тени — этого хватало, чтобы создать иллюзию безопасности. Руки двигались автоматически, а в голове стоял полный хаос. Совсем недавно его жизнь была предсказуемой, рутинной, почти безэмоциональной. Теперь всё встало с ног на голову: за Но Ыль, за ребёнка, за Ги Хуна отвечал только он. Хотя и его собственная жизнь теперь висела на волоске.       Он чувствовал, что уже не справляется. А ведь это было только начало. Поэтому заставил себя зацепиться за простое: вот здесь — полотенце, вот тут — место для девочки, вот так — чтобы врач не заметил. И только одно оставалось за пределами контроля — надеяться, что ребёнок не заплачет в тот момент, когда дверь откроется.       Ин Хо вышел из кабинета.       В гостиной Ги Хун сидел на диване, держа малышку на руках. Она пила из бутылочки и смотрела снизу вверх, а он, сам того не замечая, улыбался ей. Сцена была слишком спокойной, слишком неуместной после всего, что они пережили. И именно поэтому взгляд Ин Хо задержался дольше, чем следовало.       Он быстро отвёл глаза и указал на дверь в кабинет:       — Как закончите, отнесите её туда. Я подготовил импровизированную колыбель. Скоро должен прийти врач.       Не дожидаясь ответа, Ин Хо прошёл дальше и открыл дверь на балкон. Свежий воздух ударил в лицо, и он вдохнул глубже, чем позволял себе за последние часы.       Он достал из внутреннего кармана пачку сигарет, прикурил. Первая затяжка обожгла горло, но только так можно было позволить себе расслабиться. Вместо облегчения пришло другое — полное ощущение безысходности.       Впервые за долгое время он позволил себе усомниться во всём. В том, что сделал. В том, что сможет справиться. В том, что вообще контролирует хоть что-то. Маска Фронтмена держалась столько лет — и вот теперь падала, прямо здесь, на ветру, под дым сигареты. Страх, которого он не позволял себе раньше, поднялся на поверхность, и от него некуда было деться.       Ин Хо стоял на балконе, почти не двигаясь. Ветер тянул дым в сторону, но он его не чувствовал. Окурок догорал между пальцами, но он не отпускал. Просто смотрел вперёд, туда, где сквозь туман едва угадывались очертания города.       За спиной скользнула дверь. Он знал, что это Ги Хун.       Тот встал рядом. Тоже молча. Не близко, но рядом.       Ин Хо протянул ему пачку сигарет — без слов, даже не глядя. Просто жест. Сон взял. Щелчок зажигалки. Несколько затяжек — и над балконом повис общий дым.       Прошла пара минут. Для Ин Хо — слишком длинных. Он впервые не прятал то, что всегда гасил внутри: усталость, сомнение, страх. И знал, что Сон это видит. Но отворачиваться не стал.       — Тебя ведь не Ён Иль зовут, — тихо сказал он, выпуская дым в сторону. В голосе отчётливо слышалась усталость и что-то ещё, чего Ин Хо не уловил.       Повисла пауза. Ветер тянул сизый дым к перилам, где он тут же рвался клочьями. За стеклом звучала музыка, игла мягко потрескивала в канавке пластинки.       — Нет, — так же спокойно ответил Ин Хо. Сигарета догорала в пальцах, пепел вот-вот должен был упасть, но он не стряхивал его.       — Тогда как?       Ин Хо чуть повернул голову и бросил короткий взгляд на Ги Хуна.       — Ин Хо.       Он намеренно не назвал фамилию. На вопросы о брате он сейчас не был готов отвечать.       Сон кивнул. В этом кивке не было энергии — лишь усталое согласие с фактом. На миг их взгляды встретились сквозь дым: тяжёлые, потускневшие, но всё же живые. Никто не стал ничего добавлять.       Они просто стояли рядом и молча курили, каждый опираясь на сигарету, словно на последнюю точку равновесия.       — Зачем ты это делаешь? — почти докурив, спросил Ги Хун. Голос был глухим, но без злости.       Ин Хо не ответил. Лишь глубже затянулся и выдохнул медленно. Слова застряли внутри, и он даже не пытался вытянуть их наружу. Сейчас он позволил себе не отвечать.       В этот момент за спиной раздался звонок.       — Врач, — сказал Ин Хо, глядя на балконную дверь.       Потом повернулся к нему:       — Наденьте маску. Он не должен видеть лица.       Ин Хо раздавил окурок в пепельнице и ещё секунду стоял неподвижно. Потом повернулся, и они вместе с Ги Хуном шагнули обратно в гостиную, оставляя за стеклянной дверью балкона тот короткий момент слабости, который нельзя было вынести наружу.       Маска лежала там же, где он её оставил. Ин Хо взял её и приложил к лицу. Движение доведённое до привычки: пластиковая поверхность плотно легла на кожу, застёжка защёлкнулась на затылке.       Сухой щелчок отсёк за собой всё, что осталось на балконе: усталость, сомнения, тот недопустимый миг, когда он позволил себе трещину. Здесь снова был только Фронтмен. Лицо стало тем, что требовала роль — холодным, бесстрастным, непроницаемым.       Сон поднял свою маску чуть медленнее. Перед тем, как закрыть лицо, он задержал взгляд на Ин Хо. В нём скользнуло что-то — вопрос, вызов или сомнение. На миг Ин Хо подумал: не наделал бы он глупостей. Но глаза опустились, маска встала на место, и выражение исчезло.       Ин Хо выдохнул коротко, возвращая себе контроль.       Он подошёл к двери и открыл её. На пороге стоял врач. Тёмно-синяя куртка с нашивкой, сумка с красным крестом через плечо. Ничего лишнего — только инструменты и взгляд, в котором не было ни интереса, ни участия. Врач, но всё равно часть Системы. Он мог залечить рану, но рапорт о визите будет написан неизбежно.       Любая мелочь, любой лишний жест могли стоить им жизни. Особенно — господину Сону. Врач должен был видеть перед собой лишь офицера, ничего больше.       Надо будет сказать ему, пока есть минута. Пусть держит линию.        — Пациент? — сухо спросил пришедший.       — В спальне. Её — в первую очередь.       Врач прошёл в спальню. Дверь осталась открытой. Из гостиной было видно, как он привычными движениями раскладывает инструменты, снимает верх розового комбинезона с Но Ыль, чтобы добраться до раны. Всё выглядело буднично, как любой медицинский осмотр.       Ин Хо следил за ним, но краем глаза уловил странность. Ги Хун не сел, хотя мог бы. Стоял, будто в ожидании удара, пальцы нервно сжались в кулак, потом разжались. Плечи слегка напряглись.       Ин Хо отметил это, но не придал значения. Решил, что это естественная реакция — врачи из Системы мало кого способны успокоить.       Через минуту Ги Хун шагнул к нему. Ничего не сказал, только коротким кивком показал в сторону кухни.       Ин Хо задержал взгляд на спине врача, потом пошёл следом.       Уже на кухне Сон заговорил — тихо, но резко:       — Под комбинезоном… рубашка с номером. Если он увидит…       Мысль ударила резко: вся одежда — в спальне. Там, где сейчас врач склонился над Но Ыль.       Чёрт.       — Идёмте, — сказал он коротко, и повёл  Ги Хуна к узкой двери сбоку от кухни. Прачечная зона. Стиральная машина, корзина с бельём, запах порошка, застоявшийся в закрытом помещении. Ин Хо открыл крышку корзины, достал тёмную смятую, явно не первой свежести футболку. Протянул.       Ги Хун уставился на неё, губы скривились.       — Ты издеваешься? Чистой нет?       — Есть. В комнате, где сейчас врач. Сходишь? — он нарочно сбросил привычное «вы».       Сон замер, руки чуть дёрнулись, плечи напряглись, будто он готов был вспыхнуть. Ситуация грозила выйти из-под контроля: любое лишнее слово могло обернуться перепалкой не вовремя и не в том месте. Комментарии Ги Хуна действовали на нервы сильнее, чем хотелось признавать.       Ин Хо чуть кивнул на комбинезон.       — Поторопитесь.       Ги Хун фыркнул.       — Может помочь хочешь, чтобы побыстрее было?       Ин Хо даже не шелохнулся.       — Хотите, чтобы врач застал вас в этой рубашке — продолжайте тянуть время.       Молнию всё же Ги Хун потянул сам. Двигался неловко — правая рука справлялась, но с усилием, а левая почти не слушалась. Верх комбинезона сполз вниз, открыв рубашку с номером.        Пуговицы.       Он начал их расстёгивать правой рукой, пуговица за пуговицей. Движения угловатые, неуклюжие. Дыхание за маской стало отчётливым — резким, отрывистым, в нём слышалось напряжение. Ин Хо наблюдал, как тот возится. Мысль вмешаться мелькнула, но он не рискнул — помогать сейчас означало нарваться на новый всплеск раздражения.       На манжете левой руки пуговица поддалась. На правой — нет. Пальцы соскальзывали, двигались всё медленнее. Ги Хун сделал пару глубоких вдохов-выдохов и попробовал ещё раз.       Ин Хо смотрел на это и всё же решил вмешаться — заранее готовясь к порции очередной ядовитой издёвки.       Он шагнул ближе и сам расстегнул пуговицу. Его пальцы коснулись чужой руки — тёплой, напряжённой. Секунда — и он отдёрнул руки, будто обжёгся.       Воздух между ними стал слишком плотным. Ги Хун резко выдохнул, пробормотав глухо:       — Я не всерьёз говорил про помощь, сам бы справился…       Ин Хо едва заметно качнул головой.        Справился… Конечно.        Он не ответил, только отступил на полшага, оставив пространство.       Ги Хун дёрнул молнию на комбинезоне до конца, потом снял маску и стянул рубашку. На боку проступила тёмная рана. Ин Хо задержал взгляд чуть дольше, чем следовало, и это не осталось незамеченным. Сон дёрнулся, прикрылся рукой — в этом движении чувствовалось скорее смущение, чем злость.       Но Ин Хо всё же успел отметить: рана на боку не выглядела глубокой. А вот на предплечье всё было хуже — кожа распухла, края неровные, нож явно вошёл глубоко.       Его вполне могли убить на той игре.        Опять Сону повезло.        Удивительно упрямая живучесть.       Ин Хо отогнал мысль и сухо бросил:       — Одевайтесь быстрее.       Тот натянул футболку резким движением, явно желая поскорее прекратить всю эту сцену.       Ин Хо тем временем открыл дверцу настенного шкафчика, достал оттуда ножницы. Металл холодно блеснул в свете лампы. Движение было таким же спокойным, как всегда — будто он собирался заняться обычной рутиной, а не латать чужую легенду.       — Зачем ещё? — Ги Хун заметно напрягся.        — Ваша одежда, — Ин Хо кивнул на футболку и комбинезон, — не соответствует ранам. Так не бывает.       Он наклонился, чтобы надрезать ткань в районе боковой раны. Лезвие осторожно прорезало футболку, обнажив кожу рядом с порезом.       — Ну вот, — пробормотал Ги Хун, скривившись в усмешке. — Наконец-то дождался поклона от самого Фронтмена.       Ин Хо поднял взгляд. Маска скрывала лицо, но внутри всё сжалось.        Даже сейчас не может заткнуться.       Он вернул внимание к ткани и, не меняя тона, сказав: «Для натуральности», прижал край футболки к ране сильнее, чем нужно.       Кровь сразу проступила, растекаясь по волокнам.       Ги Хун зашипел, скривился, но упрямо не отвёл глаз.       — Извините, господин Сон, — невозмутимо произнёс Ин Хо, убирая руки. Фраза прозвучала почти издевкой.       Он коротко окинул взглядом его вид. Тёмная футболка с правильным надрезом и пятном крови смотрелась куда убедительнее. А вот верх комбинезона выдавал слишком многое: несколько пулевых отверстий, и ни одно не совпадало с его настоящими ранами.       — Верх не надевайте, — сказал он сухо. — Эти дыры от пуль сразу бросятся в глаза. У вас их нет.       Он не стал объяснять больше. Развернулся и вышел из прачечной, оставив за спиной запах крови, дыхание Сона и тяжёлую паузу.       По пути на кухню мысли сбились в привычный сумбур. С одной стороны, хотелось вздохнуть с облегчением: Сон всё-таки заметил проблему с рубашкой и напомнил. В его состоянии — вымотанный, на одной злости и остатках адреналина — это казалось почти невозможным. И одновременно действовало на нервы.       Умудряется быть внимательным там, где другие давно бы рухнули.       Раздражает, но и удивлять не перестаёт.       Ин Хо остановился у стойки, положил ладонь на гладкую поверхность стола. Ему нужно было сосредоточиться. Минутой позже за спиной послышались шаги. Ги Хун вышел из прачечной уже в маске, верх комбинезона не надел. И на том спасибо.       Молчать дальше смысла не было. Времени и так оставалось мало, и лучше уж сказать прямо, чем потом вытаскивать из глупостей.       — Врач из Системы, — произнёс он вполголоса, подойдя ближе к Ги Хуну. — Это самый безопасный вариант на данный момент, но не обольщайтесь. После визита он составит отчёт. Подробный. Каждую деталь зафиксирует. Так что никаких лишних слов. Держитесь максимально отстранённо.       За маской не было видно выражения лица, и Ин Хо вдруг поймал себя на мысли, насколько странно это — разговаривать с Ги Хуном и видеть вместо него гладкий пластик. Будто тот стал одним из них.       Мысль кольнула неприятно. Ещё минуту назад в прачечной он был слишком живым — со злостью, с упрямством, с теми язвительными словами, что сводили с ума. А теперь — просто безликая фигура. И оттого не по себе: он сам превратил его в часть механизма. Пусть даже ради безопасности. И всё же… можно только представить, что при этом чувствует сам Ги Хун.       Голос Сона не дал додумать:       — А кого я хоть играю? Как его зовут? Ты там в кабинете называл имя, но я забыл.       — Врачу имена знать не положено. — Он сделал паузу, чтобы подчеркнуть: это важно. — Так что можете не переживать из-за этого.       На этом можно было и закончить, но, подумав, он всё же добавил:       — Его звали Ким Гван Хёк.       Повисла короткая пауза. Казалось, музыка из гостиной звучит громче, чем прежде.       Ги Хун качнул головой, обдумывая услышанное, и заговорил устало и тихо:       — Я понял… он был твоим замом. Но как он оказался трупом в твоём кабинете? И эта девушка… Но Ыль, кажется. Она ведь стрелок, но нарушала правила?       Ин Хо не стал вдаваться в подробности. Сейчас было не время.       — Я всё расскажу, но не сейчас, — сказал он мягче, чем обычно, слегка кивнув в сторону комнаты, где в этот момент работал врач.       Ги Хун чуть выдохнул и опустил плечи, словно соглашаясь. Несколько секунд они молчали, и только тогда он заметил уже спокойнее:       — Девочка пока спит. В пакете оказалась соска… она сразу взяла её после бутылочки и уснула. К счастью, без слёз.       — Будем надеяться, что она проспит ещё хотя бы час, — тихо ответил Ин Хо.       Они оба замолчали. Ин Хо слушал, как мягкий саксофон тянет мелодию. Сейчас всё сводилось к одному: выдержать осмотр Ги Хуна. Чтобы всё прошло гладко, без лишних вопросов. А потом он уже позволит себе думать о следующем шаге.       Он и так понимал: впереди будет только труднее. Но раньше времени заглядывать туда нельзя.       Спустя несколько минут в проёме появился врач.       — Я закончил с девушкой, — сообщил он. — Готов перейти ко второму пациенту.       Ин Хо повернулся к Ги Хуну. Голос прозвучал уже по-фронтменовски — отстранённо, без намёка на личное:       — Устраивайтесь на диване в гостиной.       Он не стал ждать ответа, направился в спальню. Но Ыль лежала без движения, дыхание оставалось ровным, и это было хоть какой-то передышкой. Капельница мерно капала рядом, тонкая трубка тянулась к её руке. На лице оставалась маска — на человеке под капельницей это выглядело особенно нелепо, почти тревожно. Ин Хо скользнул взглядом по её очертаниям и отметил про себя: снять можно будет только потом, когда врач уйдёт.       Он взял подушку и плед, затем вернулся в гостиную. Оставил всё это на краю дивана— Ги Хун уже сидел там, с видом человека, которому проще умереть, чем признаться, что удобнее было бы лечь.       Врач опустился рядом, разложил на низком столике стерильный набор. Сона он не спрашивал — просто ждал, пока тот сам обозначит проблему.       Ги Хун протянул левую руку. Двигался неохотно, но точно — сразу ясно, где болит сильнее всего. Врач взял кисть, проверил пульс, повернул ладонь и задержался. Белёсый кривой шрам тянулся поперёк центра, старый, но слишком явный, чтобы не отметить.       Ин Хо уловил заминку. Ги Хун тоже — дыхание сбилось, плечи напряглись.       Спокойно. Держи себя в руках.        — Какие указания по первой? — вмешался Ин Хо, будто между делом.       — Постельный режим. Антибиотики внутривенно первые двое суток, потом можно перейти на пероральные. Физраствор и глюкоза — ещё два дня, пока давление не стабилизируется. Повязку менять ежедневно: обработка повидон-йодом или хлоргексидином, сухая марля сверху. Швы снять через неделю, максимум через десять дней. Если появятся признаки внутреннего кровотечения или температура выше тридцати восьми — немедленно повторный осмотр, — перечислил врач и вернулся к делу, словно ничего и не заметил.       Ин Хо стоял рядом, сохраняя внешнее спокойствие.        Кажется, удалось сбить его с мысли.        Но задержка на шраме была слишком явной. В отчёте такие детали могли всплыть — и это беспокоило сильнее, чем свежие порезы.       Врач склонился над предплечьем, слегка раздвинул кожу у краёв раны и быстро, без колебаний, провёл пальцами вдоль кисти.       — Сожмите кулак, — коротко велел он.       Ги Хун медленно подчинился. Пальцы дрогнули, но сомкнулись.       — Разогните. Хорошо, — он кивнул, уже делая пометку про себя. — Сухожилия не задеты.       Кончиком ручки он слегка коснулся кожи ниже локтя.       — Чувствуете?       Ги Хун дернул подбородком в знак согласия.       — Значит, с нервами тоже всё в порядке, — заключил врач тем же сухим тоном. — Глубокая. Понадобятся швы.       Он достал из сумки ампулу и шприц, набрал лекарство и, не поднимая глаз, уточнил:       — Обезболивающее.       Укол, короткая пауза — и пальцы на руке Ги Хуна постепенно ослабли. Врач дождался этого и сразу принялся за работу. Движения оставались спокойными, уверенными, механически точными: игла входила и выходила с ровным ритмом, стежок за стежком. Несколько узлов легли быстро, формируя аккуратный, ровный шов.       Ин Хо молча следил за процессом. Металлический блеск инструмента, ровные, отточенные движения, редкие сухие слова врача — всё казалось отработанным до автоматизма.       — Что ещё? — спросил он, убирая иглу.       Ги Хун коротко кивнул в сторону правого бока и неловко приподнял край футболки. Под тканью открылась тёмная полоса — порез тянулся почти на всю сторону, сантиметров пятнадцать: не сильно глубокий, но края расходились, кровь сочилась равномерно.       Врач нахмурился, присел ближе.       — На бок, пожалуйста.       Ги Хун не стал спорить. Молча улёгся на диван, двигаясь чуть неловко, с заметным напряжением. По тому, как он подбирал ноги и устраивался, было ясно — нервничает. Ин Хо отметил, как едва заметно дрогнули плечи, когда ткань натянулась и боль прорвалась наружу, хоть он и попытался скрыть реакцию.       Врач разрезал край футболки шире, оголив рану, раздвинул пальцами перчаток, проверяя глубину и «игру» краёв, и коротко кивнул сам себе:       — Длинная. Поверхностная, но края расходятся. Швы нужны.       Он уже доставал из сумки флакон повидон-йода, стерильные салфетки и ампулу с местным анестетиком. Запах антисептика резанул воздух.       — Сейчас обезболим, — сказал без интонаций. — Пара узловых швов через каждый два–три сантиметра. Повязка сверху.       Игла тонко вошла под кожу — инфильтрация по краю пореза. Сон держался молча, пальцы вцепились в подушку. Ин Хо стоял чуть в стороне, наблюдая. Внутри всё было натянуто до предела. Каждое движение врача казалось слишком медленным, каждая пауза — лишней.        Лишь бы не задавал лишних вопросов.        Лишь бы девочка не проснулась.       Швы легли быстро — простые узловые, ровные, с привычной точностью. Поверх — сухая стерильная салфетка, марлевый бинт, фиксация пластырем.       Врач откинулся назад и заговорил, смотря прямо:       — Руку перевязывать первые дни дважды в сутки, бок — раз в день. Первые двадцать четыре часа — не мочить, душ — прикрывать плёнкой. Обработка раствором повидон-йода, затем сухая повязка. Швы на боку снять через семь–десять дней. Следить за признаками инфекции: усиливающаяся боль, покраснение, отёк, лихорадка — немедленно сообщить. Обезболивающее по необходимости.       Ин Хо молчал. Он видел, как врач собрал инструменты обратно в сумку, будто ничего особенного не произошло. Движения были деловыми, лишёнными всяких эмоций — человек явно видел и похуже. Перед уходом тот достал пару бланков, быстро заполнил и оставил их на столике. Ин Хо узнал стандартные корешки рецептов. Затем врач поднялся, коротко поклонился и направился к двери.       Ин Хо последовал за ним, краем глаза заметив, как Ги Хун, наконец позволив себе расслабиться, откинулся на подушку. На секунду показалось, что его плечи обмякли сильнее, чем стоило бы, — не от облегчения, а от усталости, прорвавшейся наружу.       Уже у порога врач остановился на секунду, бросив через плечо:       — Второму не помешал бы раствор для восполнения жидкости. В аптеке купите порошок для регидратации или готовый напиток.       После этого вышел, коротко попрощавшись.       За звуком захлопнувшейся входной двери последовала пауза. Ин Хо подошёл к проигрывателю и приподнял иглу с пластинки. Треск мгновенно оборвался. Он ещё несколько секунд держал иглу в руке, не ставя её на место — будто оттягивал момент, когда в квартире окончательно воцарится тишина.       И всё же она наступила — стерильная, непривычная. Не та, к которой он привык в апартаментах на острове, где тишина всегда была частью контроля: наполненной, осмысленной, чужой. Здесь же она давила по-другому — слишком честная, слишком настоящая.       Момент, когда врач закончил свою работу и, коротко поклонившись, покинул квартиру, будто бы запустил обратный отсчёт. Теперь каждая минута работала против них.       До того, как Система заметит сбой. До того, как поймёт, что одна из её важных шестерёнок пришла в негодность. И тогда тишина сменится гулом механизма, перемалывающим всё, что оказалось лишним.       Привычным жестом Ин Хо потянулся к маске. В анонимности более нет нужды, но он отчего-то медлил, словно в помещении до сих пор оставались нежелательные наблюдатели.        На самом деле — жалкая попытка сохранить иллюзию контроля. Хотя бы над собственными эмоциями, которых было в избытке впервые за долгое время.        Теперь маска не спасала, а душила, будто напоминая: Ин Хо добровольно пересёк черту невозврата.         Пути назад нет.        Система больше не на его стороне.        Последствия не заставят себя ждать.        Промедление может обойтись слишком дорого, но сейчас Ин Хо единственный здесь, кто не ранен и может твёрдо стоять на ногах. Хотя, скоро тело начнёт предавать и его.        Оставив маску и кожаные перчатки на столешнице, Ин Хо шагнул вглубь гостиной, намереваясь выйти на балкон: во второй раз за сутки смертельно хотелось курить. Желательно, в одиночестве.        Но невольно замер, зацепив взглядом фигуру Ги Хуна, лежащего на диване. Ожидаемо, что после пережитого стресса и укола обезболивающего мужчина почти сразу отключился. Это было заметно, даже несмотря на маску, всё ещё скрывавшую его лицо.        Вспомнив мёртвого офицера Гван Хёка, чья униформа послужила временной защитой для игрока, Фронтмен не сдержал слабой ухмылки.        Хоть где-то ты пригодился.        Но что такого произошло? Почему номер одиннадцать прикончила тебя?        Вряд ли дело лишь в саботаже торговли органами.        Она уничтожила архив. Здесь точно есть что-то ещё.        В любой другой ситуации судьба Но Ыль была бы предрешена: младший персонал для руководства и ВИПов — такой же расходный материал, как и игроки. А может, даже хуже — на них ведь и ставки не сделаешь.       Вот только всё давно вышло за пределы Игр. Ин Хо, несмотря на статус, сейчас мало чем отличался от Но Ыль. Так же нарушил правила, поставив в приоритет личные мотивы. И тогда в его кабинете одиннадцатая это прекрасно поняла, хотя и продолжила соблюдать положенную субординацию.       Взгляд Фронтмена скользнул по двери в спальню, где всё ещё лежала раненая девушка. Разговора сегодня всё равно не могло быть — после таких ран она вряд ли придёт в себя до завтра. Ин Хо сам едва держался — бессонница перед финалом не прошла даром. Он поймал себя на мысли, что до сих пор стоит посреди гостиной, будто не находя себе места.       Еле заметное движение со стороны дивана привлекло его внимание: Ги Хун продолжал лежать в той же позе, но его рука коротко дёрнулась, как от судороги. Из-под маски вырвался сдавленный вздох, потом бывший игрок снова затих.        Кошмар?        Просто предположение. Первое, что пришло на ум.        — Ги Хун, — тихо позвал Ин Хо, но ответа не последовало.       Мысль о том, чтобы разбудить мужчину он отмёл почти сразу. Вместо этого чуть наклонился и аккуратным движением освободил его лицо от маски — тот даже не шелохнулся, но дыхание будто бы стало тише.        Действуя почти на автомате, Ин Хо обошёл диван и приоткрыл дверь спальни. Бросил короткий взгляд на неподвижную Но Ыль — ни движения, ни малейшей реакции на вошедшего.       В её состоянии само по себе чудо, что она вообще справилась с управлением вертолётом, пусть и с чужой помощью. Ещё одно усилие — и, возможно, её бы уже не было.       Рискованно, но сейчас риск было легче принять, чем остановиться. Так или иначе, они существовали в режиме выживания.       Каждое решение — шаг по минному полю, которому не видно конца.       Не желая задерживаться дольше необходимого, Ин Хо снял маску с Но Ыль и положил её на тумбочку рядом с кроватью. Затем подошёл к комоду у стены, взял покрывало и аккуратно накрыл её неподвижное тело.       Вернувшись в гостиную, он поднял плед со спинки дивана и уложил поверх Ги Хуна. Лишь после этого позволил себе выйти на балкон.       Почему-то именно сейчас это ощущалось бегством.       Будто в один миг он оказался посторонним в собственной квартире.       Тишину гостиной сменил приглушённый туманом шум города. В два шага Ин Хо вышел к перилам балкона, на ходу доставая сигарету. Щёлкнул зажигалкой — коротко, привычно — и медленно затянулся.       Простой, отработанный ритуал, единственный способ вернуть хотя бы видимость внутреннего равновесия.       Горечь табака снимала напряжение, заземляла, а прохладный ноябрьский воздух остужал разгорячённую голову, заставляя дышать ровнее.       Время приближалось к трём часам дня, но по ощущениям Ин Хо с момента его пробуждения на острове прошла целая жизнь.       Теперь острова не существовало, а будущее вырисовывалось пугающе неопределённым. Размытым и зыбким, как город внизу, утонувший в густом тумане.       Ин Хо следил за тонкой струйкой сигаретного дыма, растворяющейся в холодном воздухе, и мысленно пытался отыскать тот момент, когда его жизнь в очередной раз раскололась на «до» и «после».       Ответ он знал слишком хорошо, но знание это не приносило ничего, кроме тяжести и нарастающей головной боли.       Весь этот хаос сегодняшнего дня выбивал из колеи, заставлял внутренне содрогаться, злил и пугал одновременно, но вместе с тем Ин Хо не мог отделаться от ощущения, словно он, наконец, вырвался из метафорического лимба, где каждый день похож на другой. Время и жизнь застыли, как и он, а вокруг лишь иногда меняются декорации и статисты.        Когда сигарета между пальцев истлела почти до фильтра, Ин Хо машинально отшвырнул бычок за перила и отступил на полшага от них.         Гудящий рой мыслей почти затих: раненым оказана помощь, ребёнок накормлен и получил минимальный уход, организаторы Игр вряд ли вломятся сюда в ближайшие несколько суток, а он сам... Будто бы впервые за долгое время чувствует себя живым.        Живым — значит, уязвимым для всего, от чего он так старательно отгораживался. Каких-то пару дней назад он был готов разорвать ту самую последнюю нить, что связывала с прошлым.        Окончательно уничтожить себя прежнего, оставив лишь пустую оболочку. Потому что выход из роли Ён Иля с его символической «смертью» после бунта чётко дал понять: невозможно вечно балансировать между светом и тьмой. И тогда казалось, что погасить в себе свет — единственное верное решение.        Предав Ги Хуна. Без колебаний застрелив друга у него на глазах. Приказав расстрелять поисковую команду, включая собственного брата.        Губы искривила болезненная усмешка.        Теперь бывший игрок 456 лежал без сознания в его гостиной, Чон Бэ уже не вернуть, а Чун Хо...        ...мог не выжить после ликвидации.        Рука сама нащупала в кармане плаща телефон. Была масса способов навести справки о брате без прямого контакта, но обращаться к ресурсам Системы снова Ин Хо не хотел. Он уже привлёк лишнее внимание, вызвав врача.        Отыскав нужный контакт, он нажал на вызов и приготовился слушать долгие гудки. Номер скрыт, но Чун Хо это едва ли остановит, если тот, конечно, жив.         — Да?        Ин Хо замер, решив, что ему послышалось. Пальцы сильнее стиснули корпус телефона, словно от этого что-то зависело.        Ответить, значит, дать новый повод рыть носом землю.        — Ин Хо, это ты?        Кого я обманываю?        Знал же, что догадается.        Поспешно нажав на сброс, Ин Хо поспешил спрятать телефон в кармане. Голова шла кругом, дыхание сбилось, но на этот раз он точно знал, что именно так ощущается облегчение. Даже несмотря на то, что Чун Хо выжил не благодаря ему, а вопреки.         Ин Хо вернулся в гостиную, бесшумно закрывая за собой балконную дверь. Скользнул мимо дивана, кинув короткий взгляд на Ги Хуна, дальше — в кабинет. Девочка спала в наскоро сложенной колыбели из сумки и одеяла: можно было бы попробовать отдохнуть самому, но вместо этого он сел за стол и открыл ноутбук. К вечеру точно будет валиться с ног, но сейчас важно использовать каждую свободную минуту.       Еды в доме почти не было, а к утру все проснутся голодными. Придётся заказать — и что-то сытное, и что-то полезное, не только для себя, но и для тех, кто теперь зависел от него. Для девочки нужны вещи, одежда, всё то, что раньше он даже не представлял себе заказывать. Медикаменты для Но Ыль и Ги Хуна — тоже.       А ещё — документы. Настоящая проверка начнётся тогда, когда Система заметит отсутствие офицера. И к тому моменту легенда должна быть готова.       Он сделал заметки, поставил пометки в списках. Усталость давила на виски, глаза резало.       Если повезёт, урву пару часов сна ночью.       Но повезёт ли? Девочку ещё нужно помыть и обработать рану.       Мысли шли кругами: еда, лекарства, документы, ребёнок. Впервые за долгое время он чувствовал, что вокруг него слишком много жизни — и вся она требовала решений.       Ин Хо закрыл глаза на секунду, позволив себе одну глубокую затяжку тишиной. Потом снова посмотрел на экран. Работы было слишком много.       И времени — слишком мало. Система уже дышала в спину, и он чувствовал это кожей.