Exit Code

Everything you say to me

Takes me one step closer to the edge

And I'm about to break

I need a little room to breathe

'Cause I'm one step closer to the edge

I'm about to break

— Linkin Park, “One step closer”

      Когда сознание вернулось в первый раз — Ги Хуна окружала темнота. Густая и вязкая, хоть режь ножом. Голова гудела, калейдоскоп из мыслей и воспоминаний мельтешил перед глазами с чудовищной скоростью, не давая сфокусироваться на чём-то конкретном.        «Игрок четыреста пятьдесят шесть. Он хочет вас видеть».        «Ты ничего не знаешь обо мне, Ги Хун».        «Внимание! Финальная игра начинается! Всем игрокам проследовать за персоналом в игровой зал!»        Обрывки не связанных фраз сменяли друг друга яркими вспышками, смешиваясь с собственным пульсом в однородный гул.         Может, я всё-таки умер?        Воздуха в лёгких вдруг стало критически мало, но любая попытка вдохнуть глубже отдавалась острой болью в грудной клетке. Тело сделалось невыносимо тяжёлым, невозможно пошевелить даже пальцем здоровой руки.        «Что с рукой?»         Голос — чужой и знакомый одновременно — прозвучал неожиданно чётко на фоне остальных. Ги Хун широко распахнул глаза: обстановка не походила на общежитие. Бежево-серые стены, потолок, тёмные силуэты дверей, слабый свет ночника в углу комнаты.        Словно испугавшись очертаний реальности, голоса стихли, сменившись еле слышным шумом где-то на периферии сознания. Судорога, сковавшая тело понемногу отступала, оставляя после себя ощущение тысячи тончайших иголок — Ги Хун, наконец, смог глубоко вздохнуть.        На смену онемению пришла боль от недавних ранений. Сон был этому почти рад, потому что эта боль практически вырвала его из цепкой хватки чего-то, куда более ужасного. Кошмара, которому он не решился придумать название.        Сжав зубы, Ги Хун предпринял попытку перевернуться на бок — швы сразу неприятно потянуло, но оставаться в прежнем положении не было сил. Мышцы затёкшей спины немного расслабились — он позволил себе снова прикрыть глаза.        Мельтешение прекратилось, а темнота перестала казаться враждебной.         Когда он вновь открыл глаза, в комнате было уже светло. Те же стены и двери. Тот же потолок. И он, лежащий на диване в гостиной его квартиры.         Воспоминания, чей хаотичный гудящий рой сводил с ума ночью, теперь выстраивались в логичную, но от того не менее сюрреалистичную последовательность. Прерванный финал Игр. Фронтмен, пришедший забрать его и младенца с арены. Труп в его кабинете и раненая охранница с нацеленной на них винтовкой. Эвакуация на вертолёте под личиной убитого «квадрата» ...        Голова грозила снова разболеться. Он вспоминал, но каждый новый фрагмент разрозненной мозаики памяти отдавался глухой болью в висках. Всё это слишком походило на бредовый сон под температурой.        Машинально проведя ладонью по лицу, Ги Хун обратил внимание на отсутствие маски. Сон упустил момент, когда врач закончил обрабатывать его раны. Истощение, стресс, схлынувший адреналин и порция обезболивающего сделали своё дело — он просто вырубился. Ночное пробуждение было, как в тумане, Ги Хун до сих пор сомневался в его реальности.        Не без труда он заставил себя принять полусидячее положение, чтобы немного оглядеться. Маска покоилась на стеклянном кофейном столике рядом с диваном. Почему-то этот предмет сейчас казался чужеродным, несмотря на то, кому принадлежала эта квартира. Как и мысль о том, что именно Фронтмен проявлял несвойственную для себя заботу, сняв ненавистную маску с бывшего игрока и укрыв того широким пледом.        «Ты ничего не знаешь обо мне, Ги Хун» — снова некстати всплыл в памяти надломленный голос... Ин Хо?        Тогда в кабинете, разбитый осознанием, что погибший товарищ и злейший враг носят одно лицо — он едва мог воспринимать что-либо. Не мог и не хотел.        А что теперь?        Что изменилось?        Да, он вытащил меня с ребёнком, но так и не объяснил зачем.        Для хитровыдуманного плана всё это было чересчур... Сложно. Быть может, Ги Хун не отличался излишней сообразительностью, но даже от его взгляда не ускользнула нетипичная нервозность Фронтмена. Он словно выбился из привычных и комфортных для себя алгоритмов поведения, буквально импровизируя на ходу. Будто от одного лишь его неверного действия их выживание было под угрозой. Его собственное в том числе.        Не складывалось.        Простая и понятная картина мира, где всё чётко делится на чёрное и белое, с треском разваливалась. Как и попытки Ги Хуна понять что-либо.       Титаническим усилием Сон предпринял попытку подняться — мир опасно пошатнулся, а ранения разом напомнили о себе режущей болью во всём теле.        Чёрт...        Пришлось закрыть глаза и мысленно досчитать до десяти. В таком состоянии он едва ли способен на решительные действия. Неважно какие. Полагаться на милость Фронтмена уже за пределами острова — последнее, чего хотел Ги Хун. Бесило страшно, но собственному телу было невдомёк.       Ги Хун открыл глаза — картинка нормализовалась, давая возможность хоть немного соображать. Первым делом надо проверить ребёнка. Взгляд упал на приоткрытую дверь кабинета — вчера он оставил девочку там. Преодолев смехотворное расстояние на негнущихся ногах, Сон коснулся ручки двери и, немного помедлив, открыл её.        Компактная комната: встроенный шкаф, небольшой диван, рабочий стол — ничего лишнего. Девочка обнаружилась спящей в переноске на диване, переодетая в новенький детский костюмчик.       Сам же хозяин кабинета сидел за столом, уткнувшись в монитор ноутбука.        Ну конечно, где же ещё тебе быть?        Ин Хо моментально переключил внимание на вошедшего, чуть откатываясь на стуле назад. Вид у того был, мягко говоря, так себе. Бледноватый оттенок лица резко контрастировал с тенями под глазами, пара прядей волос неряшливо падала на лоб, взгляд, обычно ясный и острый, теперь будто расфокусирован. Завершением этого странного образа были очки для зрения, которые он, однако, сразу снял, устало потирая веки тыльной стороной ладони. Ни следа от того хладнокровного безумца, ни во что не ставящего человеческие жизни. Ни игроков, ни даже собственных сотрудников.        Сколько же у тебя лиц?        И какое из них настоящее?        — Доброе утро, господин Сон, — отняв ладонь от лица, Ин Хо теперь смотрел прямо на Ги Хуна.       Тон Фронтмена был, как обычно, ровным и бесцветным, но во взгляде читалось некое ожидание.       Сон шагнул вглубь кабинета, ловя себя на мысли, что он не представляет, как себя вести в данный момент. С язвительными комментариями он вчера действительно перестарался, но и любезничать с этим человеком не было никакого желания. Да, он вытащил Ги Хуна из ада. Но и сам же был его архитектором.        — Сколько я пробыл в отключке? — спросил он первое, что пришло в голову.       — Около восемнадцати часов, — ответил Ин Хо.       — Почти сутки… Великолепно, — буркнул Ги Хун, морщась. — Как раз то, чего мне так давно не хватало.       Пауза вышла короткая и неловкая. Он переминался с ноги на ногу, взгляд скользил по комнате, будто искал хоть что-то, за что можно зацепиться, лишь бы не смотреть на того, кто сидел за столом.       Ин Хо наблюдал за ним спокойно, и это раздражало ещё сильнее. Наконец он заговорил:       — Вам не помешало бы привести себя в порядок. В шкафу в ванной найдёте чистые полотенца. Там же сложена одежда — из того, что удалось подобрать. Не придирайтесь, но это лучше, чем форма офицера в крови и фрак игрока.       Ги Хун хмыкнул, уголки губ дёрнулись в ухмылке:       — Вот уж не уверен, что лучше. Но спасибо, я тронут до глубины души.       Ин Хо никак не отреагировал, продолжая тем же ровным тоном:       — На верхней полке — набор защитных накладок. Заклейте швы перед душем, чтобы вода не попала.       Сон шумно выдохнул, собираясь скрестить руки на груди, но резкая боль в боку сбила порыв. Пришлось ограничиться мрачным взглядом:       — Тебе лишь бы командовать.       — Вам лишь бы спорить, — спокойно парировал Ин Хо. — Но если не хотите получить инфекцию, накладки лучше использовать.       Ги Хун скривился, но дальше возражать не стал. Развернулся резко, давая понять, что разговор окончен, и направился в ванную. Он и вчера туда заходил — перед приходом врача, но тогда было не до разглядываний. Сейчас же впервые смог рассмотреть.       Помещение оказалось огромным — наверное, как вся его собственная квартира. Белый кафель, глянцевые панели, отдельная душевая кабина со стеклянными дверцами, рядом — ванна, в которой можно впятером утонуть. В углу встроенный унитаз, напротив — раковина с широким зеркалом во всю стену, подсветка ровная, без единого изъяна. Всё слишком чистое, слишком правильное. В духе дорогого пентхауса, где каждая мелочь выставлена напоказ.       Шкафчик он открыл сразу: внутри — аккуратно сложенные полотенца, стопкой одежда, даже бельё. На верхней полке — коробка с накладками для швов. Всё разложено так, будто он здесь живёт, будто ему и правда подготовили «домашние условия».       Он уставился на этот порядок и ощутил, как внутри зашевелилось раздражение. Слишком идеально. Слишком предусмотрительно. Не оставил ни малейшей лазейки, чтобы обойтись без его «заботы». Даже в таком — есть контроль. Чёртов педант.       И всё же — избавиться, наконец, от формы «квадрата» было приятно. Чёрная ткань брюк осела на пол бесформенной кучей. Вскоре к брюкам присоединилась футболка Ин Хо, старательно надрезанная им же по контуру ранения. Движимый желанием поскорее снять грязную одежду, Ги Хун даже не сразу ощутил, как заныли швы.       Ничего, зато справился быстро и... без посторонней помощи.       А вот с накладками возиться оказалось куда сложнее, чем представлялось. Левая рука слушалась плохо, правая тянула бок при любом движении. На предплечье он просто налепил широкую пластину поверх старой повязки, даже не пытаясь что-то снимать. С боком вышло хуже: бинт пришлось размотать, и каждый сантиметр давался со скрипом. Под ним остался стерильный квадрат прямо на шве — трогать его Ги Хун не рискнул, только сверху прижал новую накладку и пригладил края.       Когда закончил, скулы сводило, спина взмокла от напряжения. Он чертыхнулся, откинулся на стену и встретился взглядом с собственным отражением в зеркале. Смешно: даже такая мелочь обернулась для него пыткой. Не Игры, не пули, а обычный кусок пластыря.       — Налепил как смог, — пробурчал он вслух, зло и раздражённо. — А перевязку сам не сделаю же. Два раза в день, сказал врач. Два раза! Прекрасно… значит, ещё и это теперь за ним. Господин Фронтмен, мать его, моя персональная сиделка.       Слова повисли в воздухе, и от их звучания стало только противнее.       Под душем стало чуть легче. Горячая вода стекала по коже, смывала липкий пот, грязь и засохшую кровь. Но стоило струям задеть бок или руку — резало будто изнутри. Повязки вроде держали, но уверенности никакой: под боком жгло так, что трудно было поверить, будто вода не просочилась. Ткани вокруг швов оставались воспалёнными и отзывались на любое прикосновение. Давление воды, жара, натянутая кожа — всё складывалось в один пульсирующий огонь.       Ги Хун вцепился пальцами в кафель, стиснул зубы. Досчитать до десяти, до двадцати… держаться. Тело умоляло выключить воду, но он не позволял: хотел смыть до конца — грязь, боль, последние дни ада. Хоть на миг поверить, что вода способна стереть то, что на самом деле не смывается.       В какой-то момент дыхание перехватило: коротко, резко, почти как во сне, когда снится падение. Ги Хун ударил ладонью по стене.        Чёрт. Вот так и сдохнуть можно — в душе, как старик.        Когда наконец выключил воду, мир чуть прояснился. Но в зеркале отражался чужак. Лицо осунулось, под глазами тени, кожа бледная, губы обветренные.        Победитель, твою мать.        Сон Ги Хун — герой из Санмундона.        Да только вид больше напоминал потерянного бродягу.       Он открыл шкафчик и уставился на аккуратную стопку одежды.       Надо же… даже трусы новые положил. С этикеткой. Ну спасибо, заботливый чёрт, минус одно унижение.       Остальное пришлось натягивать медленно, с перерывами. Футболка застряла на перевязанной руке, бок снова пронзило — он зашипел сквозь зубы. Пришлось ухитряться: одной рукой придерживать ткань, другой тянуть через голову. Пот катился по вискам, словно он не одевался, а мешки с рисом ворочал.       На боку защитную накладку даже не стал пытаться отодрать — побоялся, что шов разойдётся. А вот с руки сорвал липкий пластик, поморщился, скомкал и бросил в кучу с грязной одеждой.       — Ну, полдела сделано… до вечера дотянет, наверное, — пробормотал он сквозь зубы.       Со штанами оказалось проще: широкие, свободные, хотя и чуть коротковаты. После футболки, тянущей плечи, эта вольность казалась почти роскошью.       Он фыркнул, опёрся ладонью о раковину и задержался на секунду. Всё чужое: квартира, одежда, даже чёртовы накладки на швы. Каждая мелочь напоминала — он в руках Фронтмена. Пусть и без маски, но с мягкими полотенцами и заботливо сложенными тряпками в шкафу.       Сколько ещё продлится это издевательство?       Он отвернулся от зеркала. В отражении слишком явно смотрел человек, который уже не был уверен, кем он вообще является.       Ги Хун провёл рукой по мокрым волосам и зло стиснул зубы. Чёрт, даже в душе и при одевании он зависел от него. И от этого хотелось лезть на стену.       Унизительно было то, что выбора не было. Он не мог встать и хлопнуть дверью, уйти хоть в чужом, но самостоятельно. Не мог даже умыться или одеться без риска, что швы разойдутся. Всё, что раньше было простым, теперь завязывалось на нём. На его вещах, его аптечке, его правилах.       И это злило сильнее самой боли.       Стиснув край раковины, он задержал дыхание, потом всё-таки выпустил его, почти со стоном. На краю блеснул пластик — новая зубная щётка, ещё в упаковке. Хмыкнул:       — Ну конечно. Полный сервис. Скоро ещё график питания повесит, чтоб не дай бог, я не сбился.       И тут же в голове прозвучал голос матери:       «Ги Хун, ну что же ты? Он тебе жизнь спас! А ты неблагодарный… Разве так я тебя воспитывала?»       — О, герой-спаситель. Даже наручники на этот раз не надел. Вот это доверие… Похоже, решил, что я уже приручен.       «Не смей так говорить. Если бы не он — тебя бы уже не было».       Хотелось снова возразить, но слова застряли. Совсем уж крыша едет — спорить с маминым голосом в голове. Грустно стало оттого, что слышать её он теперь мог только так. И хуже всего — звучал он слишком живо: та же интонация, тот же лёгкий упрёк, от которого он вечно отмахивался. И, как всегда, она оказывалась права.       Если бы не это внезапное, непонятное вмешательство Фронтмена — лежал бы он уже пеплом на остатках острова.       Эта мысль кольнула неприятно, но вместе с тем немного отрезвила. Качнув головой, он взял щётку. Когда закончил, из зеркала смотрело то же усталое, измученное лицо — разве что с лёгким намёком на свежесть. Он вытерся полотенцем и распрямился.       Хватит. Надо держать себя в руках.       В коридоре он сбавил шаг — не из-за боли, а чтобы перевести дыхание. Хоть немного собраться, прежде чем снова увидеть его. Всё это походило на подготовку к экзамену: лишний вдох, лишняя секунда… и всё равно знал, что зайти придётся.       И чем ближе был кабинет, тем сильнее подкатывала неловкость. Чужая футболка тянула плечи, свободные штаны сбивались на бёдрах. Под босыми ступнями ощущалось ровное тепло пола — непривычное, слишком домашнее для ситуации. Даже собственное отражение он только что едва вытерпел, а теперь предстояло встретиться взглядом с тем, чьи вещи он носит на себе. Издёвка какая-то.       Он остановился перед дверью, задержался на миг.        Давай, Ги Хун. Или стой тут до ночи.        Еще раз втянув воздух, толкнул дверь.       Ин Хо поднял взгляд от монитора — и уголок губ едва заметно дрогнул.       — Даже не вздумай, — буркнул Сон, дёрнув за край футболки. — Я и так идиотом выгляжу.       — И не собирался, — отозвался Ён Иль… нет — Ин Хо, спокойно, мягче обычного. — Кстати, пора обновить повязку. Садитесь на диван, я сейчас.       Он встал и вышел, оставив Ги Хуна одного.       Хотел хоть до вечера без перевязки обойтись. Ну да, наивный. А этот только и ждал момента: теперь у безработного Фронтмена новое развлечение — я.       Сон опустился на край дивана. Несколько секунд сидел, не зная, куда деть глаза, пока взгляд не зацепился за стол. Компьютер и рядом — массивный блокнот в чёрной кожаной обложке. Толстый, увесистый. Между страниц торчала ручка — его закрыли наспех, прервав запись.       Подойти, заглянуть?        Хоть мельком увидеть, что он там пишет.       Он сдвинулся вперёд, но тут же застыл, посмотрев на дверь. Тишина. Никого. Снова вернул взгляд на блокнот — и почувствовал, как неприятно колотится сердце.       В итоге он так и остался сидеть, сжав руки на коленях. Даже не сделал попытки встать.       В этот момент дверь открылась — вернулся Ин Хо, неся аптечку и стерильные повязки.       — Начнём с руки, — сказал он, раскладывая всё рядом. — Но и бок придётся перевязать. После душа лучше не рисковать.       Ги Хун кивнул. Ин Хо присел рядом, и в этот момент снова кольнула мысль: вчера этот человек хладнокровно убивал, не моргнув глазом. А сейчас — будто по-настоящему заботится о его здоровье.       Он молча взял его предплечье, зафиксировав ладонью чуть выше запястья. Держал крепко, но без лишнего давления, так что ускользнуть из этого захвата было невозможно и в то же время ненужно. Острыми ножницами разрезал бинт и осторожно стянул слои, стараясь не задеть кожу.       — У тебя это слишком ловко выходит, — не выдержал Ги Хун. — Скажи честно, ты в медсёстры метил?       На секунду руки Ин Хо остановились. Он опустил взгляд, задержавшись, и лишь потом продолжил перевязку.       — Жена была медсестрой, — тихо сказал он. — Многому меня научила. Говорила, что базовые навыки первой помощи никогда не бывают лишними.       Ги Хун нахмурился. В памяти всплыло, как Ён Иль — тогда ещё Ён Иль — говорил о жене и ребёнке. В кабинете он ясно дал понять, что говорил правду, но тогда в это верилось с трудом. Сейчас же всё звучало слишком естественно, и в таких обстоятельствах врать не имело смысла.       — Значит… про жену ты тогда и правда говорил серьёзно, — пробормотал он.       Ин Хо не поднял глаз, просто коротко кивнул.       Ги Хун поморщился, когда воздух коснулся оголённой раны. Хотелось отдёрнуть руку, но чужая ладонь удерживала уверенно и спокойно, будто передавала часть собранности.       — Потерпите, — тихо сказал Ин Хо, обрабатывая швы повидон-йодом.       Запах антисептика ударил в нос, и Ги Хун едва слышно фыркнул. Всё происходящее казалось странным до абсурда: этот человек отдавал приказы, от которых гибли люди, а сейчас с педантичной аккуратностью следит за тем, чтобы его рука заживала без инфекции.       Он отвернулся, чтобы не смотреть, но боковым зрением всё равно видел сосредоточенное лицо Ин Хо — и от этого становилось только напряжённее.       Ин Хо закончил с рукой, отложил использованный бинт и достал новый свёрток марли.       — Откиньтесь на спинку, — сказал он так же спокойно, кивая на диван.       Ги Хун шумно выдохнул и повиновался. Задрать футболку оказалось мучительно неудобно: правой рукой тянуло швы на боку, левой — болело предплечье. Он дёрнулся и поморщился.       Ин Хо молча подался ближе, помог приподнять ткань. Его пальцы скользнули по рёбрам — лёгкое касание, и Ги Хун невольно вздрогнул.       — Расслабьтесь, — тихо попросил Ин Хо, принимая движение на свой счёт. — Вчера я действительно погорячился. Нервы сдавали. Обещаю больше так не делать. — А потом, почти неслышно, добавил: — Если не будете доводить меня своими комментариями.       Ги Хун скосил взгляд, губы дёрнулись в неуверенной усмешке:       — Могу попробовать… но обещать не стану.       Шутки шутками, а от него не ускользала ни одна мелочь. Даже такая. И вёл он себя слишком… по-человечески. А ведь не должен. Он должен быть монстром.       Что ты за человек… Ин Хо?       Узнавать ответ Ги Хуну не хотелось. Надо было уйти как можно скорее. Только вот вся эта история с маскарадом, визитом врача и убитым пилотом не оставляла иллюзий: просто взять ребёнка и исчезнуть не выйдет.       Он снова поймал себя на мысли, что надо вытащить из него, какие шаги он собирается предпринять дальше. Взгляд зацепился за то, как Ин Хо поддевал край накладки. Он тянул медленно, придерживая кожу пальцами — тёплыми, сухими, уверенными. Будто боялся причинить лишнюю боль. Будто это и правда было важно. Ги Хуна в такие секунды раздражало даже не касание, а то, с какой тщательностью тот всё делал.       Он уже открыл рот, чтобы задать вопрос, когда услышал:       — Повязка мокрая, — заметил он ровно. — Что же вы так плохо наклеили плёнку?       — Да я только что футболку нормально без боли задрать не смог, — огрызнулся Ги Хун. — Вот и наклеил кое-как.       Как я там в душе с этим возился — лучше вообще не вспоминать.       Ин Хо коротко кивнул, не отрывая взгляда от шва:       — В следующий раз я сам наклею. Нехорошо мочить рану. Очень нехорошо.       Ги Хуна это задело сильнее, чем стоило. Чувство было мерзким: беспомощный, зависимый — и именно от него. От того, кто должен был упиваться смертью, а не сидеть здесь с марлей и антисептиком.       Надо уходить.       Уйти как можно скорее.       Но прежде чем решиться, нужно понять, что он собирается делать.       — Так что дальше? — выдохнул Ги Хун. — Какой у тебя план?       Ин Хо проверил края шва, промокнул стерильной салфеткой и только тогда ответил:       — Положение у нас… мягко говоря, скверное. Меня вызывают на личный доклад по острову. Уже сегодня.        Он наложил свежую марлю, закрепил первый виток бинта.       — Всё зависит от того, успели ли наверху получить отчёт врача и пытались ли связаться с Гван Хёком. Этот «квадрат» давно искал повод меня подвинуть. Не удивлюсь, если он общался с начальством в обход меня. Не знаю, успел ли он что-то слить за время последних Игр… а рассказать там было что.       Ин Хо бросил короткий взгляд, и Ги Хуну хватило этого намёка. Без него тут не обошлось.       Из-за меня, что ли? Но в чём именно…       Кинжал? Последствия бунта?              Заигрался, однако, Фронтмен…        Он сжал губы, отвернулся. Бинт тянулся по коже ровно и мягко, но от этой мягкости становилось только хуже.       Спасибо теперь ему сказать за то, что так рьяно старался удержать меня в живых?       Только вот зачем?        От этого осознания стало не легче. В груди всё сжалось — будто кислород внезапно кончился. Слишком много несостыковок, слишком много вопросов, и ни одного ответа.       Ги Хун выдержал паузу, потом выдохнул:       — Но всё же… зачем ты это делаешь? Зачем спас меня?       Ин Хо закрепил последний виток бинта, пригладил его пальцами, и только после этого ответил:       — Иногда достаточно малого, чтобы напомнить себе, что ты не машина.       Он не стал смотреть в глаза, сразу убрал руки, собирая инструменты обратно в аптечку. Сказал это так, будто констатировал факт, а не открывал душу.        Ги Хун замолчал. Слова застряли внутри: спросить дальше, докопаться до смысла? Но странное ощущение слишком личного отбило желание. Он лишь откинулся назад, глядя в потолок и закрыл глаза, позволяя себе на секунду уйти в тишину.       Но тишина не пришла. Вместо неё нахлынули воспоминания. Кабинет. Тот разговор. Он говорил иначе — сбросив маску во всех смыслах, впервые позволив себе быть беззащитным. Даже перешёл на «ты».       «Иногда. Когда ты рядом».       Сказано тихо, но слишком откровенно, чтобы не застрять в памяти. В тот момент Ги Хун почти увидел не Фронтмена, а человека. И именно это было хуже всего.       Он ведь сам тогда сказал: «Ты всё ещё хочешь, чтобы я увидел в тебе кого-то живого». И услышал в ответ короткое, честное «да». Без оправданий, без попытки выгородить себя.       А сейчас — снова стена. Отстранённый тон, дистанция, «вы». Будто всё то в кабинете произошло случайно, и дверь захлопнули сразу после.       Ги Хун сжал зубы. Лучше бы не вспоминать. Проще ненавидеть. Или хотя бы игнорировать. Легче, чем снова допускать мысль, что под этой оболочкой может быть кто-то живой.       И причиной этому был именно он, Ги Хун. Мысль давила изнутри, поднимая бурю странных, в основном неприятных чувств.       Когда он снова открыл глаза, в кабинете было пусто. Ин Хо ушёл. Из переноски донеслось тихое кряхтение: малышка зашевелилась, подёргивая ручками и ножками в своём маленьком костюмчике.       Ги Хун поднялся, подошёл ближе и наклонился над ней. Несколько секунд смотрел на беспомощные движения, потом тихо сказал вслух, скорее самому себе:       — Похоже, придётся нам с тобой торчать здесь, пока господин Фронтмен не решит, что всё под контролем.       Он уже потянулся, чтобы взять ребёнка на руки, когда за спиной раздался голос:       — Я бы не советовал вам этого делать. Швы разойдутся.       Ги Хун вздрогнул и резко обернулся, скривившись от боли в боку.        Чёрт, вот так и сорвёшь швы… зачем было подкрадываться без звука?       Ин Хо стоял в дверях, глядя прямо на него. Подошёл ближе, наклонился и бережно поднял переноску вместе с малышкой.       — И ещё, — продолжил он спокойно. — Я не держу вас здесь, Ги Хун. Сможете уйти, как только это будет безопасно. У меня есть кое-какие мысли, но сначала нужно поговорить с Но Ыль. А пока пойдёмте на кухню: девочку надо покормить, и вам тоже стоит поесть.       Он развернулся к двери, и Ги Хуну ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.       На кухне Ин Хо поставил переноску на островок, достал банку со смесью. Рядом уже стоял какой-то прибор — грел воду до нужной температуры, и по всему было видно, что куплен недавно. Видимо, пока он валялся в отключке, Ин Хо успел заказать всё необходимое.       Тот двигался спокойно, точно знал, что делает: отмерил смесь, встряхнул бутылочку, проверил каплю молока на запястье. После чего протянул её Ги Хуну.       — Покормите её, а я пока разогрею еду для нас.       Ги Хун взял смесь без возражений. Встал рядом с переноской, наклонился. Девочка жадно потянулась к соске, задвигала ручками и ножками, и внутри что-то болезненно кольнуло.       — А ведь я свою такой не видел… Га Ён. Она родилась во время забастовки… мы с Чон Бэ, — он осёкся. Посмотрел прямо на Ин Хо. В этом взгляде чувствовалось обвинение, даже злость. Но Ин Хо выдержал всего миг и отвёл глаза. Ги Хун продолжил: — …торчали на заводе. Строили баррикады, пока моя жена рожала. Я как узнал, сразу выйти не получилось. И первые две недели прошли без меня.       Он осёкся, сжал губы.       Зачем я это сказал?       — Вы ведь старались ради её будущего, — тихо ответил Ин Хо. — Не ваша вина, что не получилось. Она всё равно не помнит первые недели. Не корите себя.       Ги Хун отвернулся обратно к переноске. Девочка сосала соску, и от этого простого звука внутри стало ещё тяжелее.       Чёрт, это же Фронтмен. А я стою тут с бутылочкой, как идиот, и рассказываю личное.       Приходилось раз за разом напоминать себе, что перед ним не Ён Иль. Только вот и Фронтмена в такие минуты различать становилось всё сложнее. И это ужасно раздражало.       Ин Хо — и когда-нибудь он привыкнет к этому имени, хотя привыкать не хотелось — расставлял еду в контейнерах. Рис, мягкая рисовая каша, пара закусок. Разогревал, накрывал на двоих, будто это было в порядке вещей.       — Кофе будете? — спросил он спокойно, не отрываясь от дела. И уголок губ дрогнул — почти незаметно. — Я ведь обещал.       — От такого сервиса сложно отказаться, — хмыкнул Ги Хун. — Только сахара не жалей. Я люблю сладкий. А лучше с коньяком.       — Коньяк закончился. Сгорел вместе с архивом, — прозвучало в ответ. Даже улыбнулся, ставя на стол банку с сахаром рядом с кружкой.       Малышка уже вертела головой, отворачиваясь от бутылочки. Ги Хун понял, что она наелась.       — Эм… — язык не поворачивался назвать его по имени. — Можешь взять её и подержать столбиком? Я бы сам, но…       Ин Хо подошёл без лишних слов, на ходу перекинул кухонное полотенце через плечо и аккуратно поднял девочку. Прижал к себе, поддерживая ладонью голову, и осторожно похлопал по спине. Та тихо икнула и уткнулась щекой ему в плечо.       Ин Хо подержал малышку ещё немного, потом убедился, что она успокоилась, и бережно уложил обратно в переноску. Наклонился, поправил крошечный рукав костюмчика, словно проверял, удобно ли ей.       Затем вернулся к столу, расставил контейнеры с разогретой едой, поставил перед Ги Хуном чашку кофе и миску с рисовой кашей. Металлические палочки и ложка лежали рядом.       Ги Хун смотрел, как он раскладывает еду, и вдруг выдал:       — Кстати, об архиве… Расскажешь, что там на самом деле произошло? Со стороны ваш диалог выглядел как бред двух сумасшедших.       Ин Хо на мгновение замер, словно решая, стоит ли рассказывать. Потом кивнул на свободное место за островком:       — Садитесь. Ешьте. Не вижу смысла обсуждать это на голодный желудок.       Ги Хун скривился, но всё же уселся на высокий стул. Взял палочки, прокрутил их в пальцах, стараясь скрыть внезапное раздражение.       Ин Хо сел напротив. Помолчал, подбирая слова, потом начал:       — Я обратил внимание на Но Ыль из-за её конфликта с тем офицером, чью роль вы играли. Она добивала выбывших игроков, хотя был приказ этого не делать.       Он придвинул к себе контейнер с кимчхи, снял крышку, но есть не стал.       Ги Хун изо всех сил сдержался, чтобы не ляпнуть язвительное. В голове уже вертелись слова про «гуманизм» и «добивать по-человечески», но он только опустил взгляд и проглотил их вместе с ложкой рисовой каши.       — Приказ исходил не от меня. От Гван Хёка. Он устроил подпольный бизнес по продаже органов. Игроков, которых можно было сохранить «целыми», по его распоряжению не добивали. Их должны были доставлять на стол хирургу. Всё это шло за спиной начальства. За моей спиной.       Он сделал паузу, отпил глоток кофе, будто давая словам осесть.       — Но Ыль была против. Нарушала приказы. И потому оказалась на виду. Как бы Гван Хёк ни пытался всё скрыть и воображать, что ловко водит меня за нос, я знал об этом с самого начала.       Ги Хун усмехнулся, ткнул палочками в рис.       — Добрая прям, значит? Спасала несчастных от мук?       Ин Хо не отреагировал на насмешку, лишь коротко кивнул.       — Так и есть. Она действительно согласилась на эту работу потому, что считала: избавляет людей от ещё худшей участи. Долги, болезни, медленная смерть на свободе. В её глазах игра была почти милосердием.       Ги Хун шумно выдохнул, покачал головой. Но Ин Хо продолжил, не повышая голоса:       — Её завербовал Гван Хёк. Она, как и он, с севера. Мужа убили, когда они пересекали границу. Ребёнок пропал без вести. Все эти семь лет она пыталась найти дочь. И продолжает до сих пор.       Он взял палочки, но так и не притронулся к еде, только перекладывал кусочек кимчхи с края в центр контейнера.        — Но стычка в моём кабинете случилась явно не только из-за этого. Начать хотя бы с того, что архив она зачем-то спалила, а привёл её туда Ким — иначе никак, доступ был только у нас двоих. В итоге и его она убила… Значит, причина была глубже. И я намерен выяснить, в чём именно, как только она придёт в себя.       Скандалы, интриги, расследования…       Смешно. Система, которая должна работать, как безупречный механизм, а внутри — торговля органами, личные счёты, чужие войны. Треугольники бунтуют, квадраты стучат, Фронтмен нарушает правила и вытаскивает одного игрока. «Роботы», да.       Вопросов стало только больше.       Кто всё это крышует так, что годами никто «не замечает»?       Если дошло до Фронтмена, значит, наверх тоже дошло. И что там наверху? Лица? Маски? Какая, впрочем, разница.       И он сам.        Как ты докатился до этого, Ин Хо?        Где проходит черта, после которой руки перестают дрожать? Сколько раз нужно закрыть глаза, чтобы окончательно разучиться видеть?       А без маски… он выглядит слишком нормально. Человек. Не монстр. Вот это и сбивает сильнее всего.       Спрашивать сейчас бессмысленно — он не ответит. И, может, к лучшему.       Палочки стукнули о пластиковый край контейнера, кофе обжёг губы — и этого хватило, чтобы загнать мысли поглубже и просто слушать дальше.       Но продолжения не последовало. Тишина повисла над кухней. Ги Хун заметил, как Ин Хо, явно погружённый в собственные мысли, на мгновение застыл с палочками в руках. Потом будто встряхнулся, отстранил всё лишнее и наконец приступил к еде.       Ги Хун то и дело бросал короткие взгляды на сидевшего напротив Ин Хо. Он то щурился, то машинально тер переносицу, моргал чаще обычного.       Не спал всю ночь?       Спрашивать напрямую не хотелось — ещё подумает, что ему есть до него дело. Потому вырвалось другое:       — Как она спала? — он кивнул на переноску.       Ин Хо поднял глаза, моргнул, возвращаясь в момент.       — Каждые три-четыре часа просыпалась. Ела — и снова засыпала.       — Идеальный ребёнок, — хмыкнул Ги Хун. — Выспаться можно хоть. Я вообще её не слышал.       — Она особо и не плакала. У меня чуткий сон.       Ин Хо сделал паузу и добавил так, будто невзначай:       — Не переживайте, мне удалось поспать.       — Да плевать я хотел, — сорвалось быстрее, чем он успел подумать. Слишком резко, почти нервно.       Вот зачем спросил?        Как будто мне действительно есть до него дело.       А он — этот чёртов мистер Очевидность — раскусил меня сходу. Будто на лбу у меня маркером написали.        Как же его бесило то, что он всё подмечает. Бесило, что даже не пришлось спрашивать — а он уже понял. И ещё больше бесило то, что часть его на секунду испытала облегчение: Фронтмен, мать его, всё-таки выспался.       Они доели. Тишина затянулась, и Ги Хун поймал себя на том, что не знает, что делать дальше. Убрать контейнеры? Помыть приборы и кружки? Или просто сидеть, как дурак?       В голове всплыло ехидное «располагайтесь, господин Сон». Тьфу ты…       — Пора принять антибиотики, — голос Ин Хо вернул его в реальность. Тот говорил всё так же спокойно, будто и не замечал его заминки. — И Но Ыль нужно поставить капельницу.       Он поднялся, достал из шкафа упаковку таблеток и поставил её на стол.       — Одну, — сказал просто, наливая воду в стакан из стоявшего в углу диспенсера.       Ги Хун взял пилюлю, закинул в рот и запил. По языку расползся горький вкус, вязкий и неприятный. Он машинально потянулся к кружке с кофе, сделал глоток — стало только хуже.       Ин Хо тем временем поднялся, убрал стакан в раковину и направился в сторону комнаты, где лежала Но Ыль.       Сидеть дальше смысла не было. Любопытство тоже подталкивало. Ги Хун выдохнул, поднялся и пошёл следом.       Дверь мягко приоткрылась. Первое, что бросилось в глаза — не бледное лицо и не капельница, а открытые глаза Но Ыль. Она уже пришла в себя.       Ин Хо подошёл первым, наклонился к кровати.       — Как самочувствие? — спросил он коротко.       Девушка едва заметно кивнула. Губы чуть дрогнули, но слов пока не было.       Он проверил катетер, снял пустой пакет с раствором и заменил его на новый. Пластиковый замок щёлкнул, жидкость снова пошла по трубке. Затем достал ампулу с антибиотиком, ввёл содержимое в порт системы и аккуратно встряхнул пакет, чтобы лекарство смешалось с раствором.       Ги Хун наблюдал молча. Всё происходило уверенно и буднично.       Да, хорошо его жена натаскала. Прям как профи.       Закончив, он сел на край кровати. Голос оставался спокойным, но твёрдым:       — Скажу прямо: допрос в твоём состоянии — последнее, чего я хочу. Но времени нет. Через несколько часов мне придётся лично отчитаться за всё, что произошло на острове. Обычного письменного доклада в этот раз им явно недостаточно.       Он наклонился чуть ближе, взгляд стал жёстче.       — Что между тобой и офицером Кимом произошло на самом деле? И не вздумай юлить — любая ложь сейчас может стоить нам всем жизни. Если он успел настучать на меня наверх, мне нужны любые зацепки.       Но Ыль пошевелилась, чуть сморщившись от боли. Сначала посмотрела на Ги Хуна, задержав взгляд дольше, чем нужно, потом перевела глаза на Ин Хо.       — Я сделала то же, что и вы, — произнесла она негромко.       Ги Хун нахмурился. Слова ударили будто напрямую в него. Он уловил в её взгляде слишком явный намёк и почувствовал, как внутри неприятно кольнуло.       Ин Хо не выдал ни малейшей реакции. Когда заговорил, его тон был сухим, без капли эмоций. И хотя обращался он к Но Ыль, ощущение было такое, будто под прицелом сидел сам Ги Хун:       — Конкретнее. Кто? И почему?       — Я заметила его ещё на первой игре, — медленно начала она, будто осторожно выстраивая каждое слово. — Мы раньше вместе работали в парке развлечений. Он был уличным художником.       Ги Хун даже не понял, зачем спросил:       — Номер?       — Двести сорок шестой.       Его словно толкнули изнутри.       — Он был среди добровольцев во время бунта… Я думал, его убили. Как и остальных.       — Должна была, — коротко подтвердила Но Ыль. — Но я выстрелила ему в бок — специально так, чтобы остался жив и его отвезли в операционную. Потом пошла туда вместе с солдатами: заставила врача зашить рану и сделать переливание. После этого вывезла его на лодке, угрожая офицеру сорвать Игры и убить кого-нибудь из ВИПов. Он отпустил меня. Позже я узнала о базе данных игроков и вернулась. Одна. Затем — архив.        Она говорила сухо, словно констатировала факты. Только по тому, как дрогнули пальцы на одеяле, можно было понять, что для неё это тоже нелегко.       Ин Хо чуть наклонился вперёд.       — Причина? — спросил он тихо.       Она выдохнула, и в голосе появилась неровность:       — Потому что всё, что он делал, было ради дочери. Ей всего четыре года, у неё лейкемия. Нужно было дорогое экспериментальное лечение. Он растил её один. Если бы он погиб на Играх — ребёнок погиб бы вместе с ним.       В комнате стало слишком тихо. Только капли из системы равномерно падали в трубку.       Ги Хун отвёл глаза, стиснув зубы. Мысли путались.       Не такие уж там все и монстры, выходит. Кто-то рискует, кто-то стреляет — но ради жизни ребёнка. Чужого ребёнка. И ведь она убивала игроков без колебаний. А сейчас говорит как мать, как человек, у которого внутри до сих пор живёт эта боль. Может, потому и зацепило её — сама ведь ищет свою дочь. И всё же… как совместить это в одно целое? Убийцу, привыкшую к крови. И женщину, готовую на всё ради чужого ребёнка. Как?       Он сжал пальцы в кулак, глядя в сторону. Слова не шли, да и спросить было нечего.       Ин Хо тоже будто на миг задумался, а потом заговорил:       — Ты ведь понимаешь, Но Ыль…Пока был жив Ким и пока остров стоял, твой поступок тянул на смертный приговор. Смелый — но бессмысленный. Если бы сверху заметили несостыковку, раскопали бы всё.       Он говорил спокойно, без нажима, и именно в этой ровности слышался приговор.       — Думаешь, архив и общая база — единственные места, где хранились данные? — он слегка качнул головой.       — Нет. Есть головной офис. Там дублируется всё. К серверу с острова доступ закрыт. И даже если бы Гван Хёк промолчал… правда всё равно всплыла бы. От меня редко ускользают даже самые мелкие нарушения.       Но Ыль опустила взгляд, губы плотно сжались.       — Остров сгорел — в этом твоё спасение, — продолжил Ин Хо и задержал на ней взгляд. — И для игрока тоже.       Пауза затянулась. Сказано было почти буднично, но Ги Хун ощутил, как внутри похолодело: намёк был прозрачным. Не взорвиcь остров — он бы сам докопался. И тогда уже молчать не стал бы.       Ин Хо переплёл пальцы, слегка откинулся назад и ровно закончил:       — Теперь всё иначе. Я по другую сторону. А значит, у нас есть общий интерес: сохранить жизнь себе и тем, кто не должен был оказаться втянут.       Он сказал это ровно, будто констатировал факт. Но в самой формулировке чувствовалось больше, чем он собирался выдать. Словно это было не только объяснение для Но Ыль, но и попытка убедить себя самого в том, что у всего происходящего есть оправдание.       Ги Хун заметил, как девушка едва заметно вздрогнула, и эта дрожь будто расставила точки над «i»: она поняла цену его слов.       Она подняла глаза, голос прозвучал хрипло:       — С чего мне вам верить? Какие гарантии, что сегодня на докладе вы не сдадите меня?       Ин Хо не отвёл взгляда:       — Никаких. Я вполне могу это сделать. И, возможно, это даже сыграло бы мне на руку.       Он сделал короткую паузу.       — Но тогда я подставлю под удар двух невинных детей. А это не входит в мои планы.       Ги Хун невольно напрягся. «Двух детей» — внутри стало холодно.       Ин Хо слегка склонил голову, его голос оставался всё таким же спокойным:       — Выбор прост: довериться и спасти этих детей — или отказаться и как минимум шесть человек умрут… включая детей.       Никакой угрозы. Только констатация факта.       — Что вы предлагаете? — тихо спросила Но Ыль. Голос дрогнул, но вежливая форма не слетела — она держалась.       Ин Хо не спешил. Сложил руки на коленях, будто взвешивал не слова, а риски. Наконец сказал спокойно:       — Ты уходишь. Забираешь с собой ребёнка, что спит в переноске на кухне. Я оформляю на тебя документы — свидетельство о рождении и паспорт. Взамен оплачиваю лечение дочери того игрока. Деньги пройдут через теневую фирму и будут оформлены как пожертвования от разных лиц.       Но Ыль сжала пальцы на простыне.       — Думаете, мне хватит вашего слова? Что после доклада вы действительно оплатите лечение, а не избавитесь от меня и всей этой проблемы разом?       Ин Хо ответил прямее, чем прежде:       — Гарантий нет. Как и времени. Тебе придётся поверить на слово. Сейчас у меня только один путь обеспечить выход ребенку — через тебя. Ситуация изменилась радикально: остров уничтожен, Гван Хёк мёртв, центральный интерес смещён. Ты — мелкая фигурка в огромной системе. Если ты начнёшь двигаться сейчас — по правильному маршруту, тихо, без лишних следов — тебя просто не заметят. Я могу закрыть глаза на нужные вещи внутри отчёта, пока сам доклад будет выглядеть корректно. Но это риск и для меня: один неверный шаг — и я просто исчезну. Но если ты сорвёшься — погибнет младенец. И именно поэтому я не собираюсь отказываться от своих слов.       Ги Хун дёрнулся, резко. Внутри уже гудело, но он ещё пытался держать голос.       — Интересно. Ты сказал: «она». Сказал: «ребёнок». Но знаешь, чего я не услышал? Моего имени. Где я в твоей идеальной схеме?       Ин Хо повернулся к нему, встретил взгляд спокойно:       — Ты останешься. Но Ыль уйдёт с ребёнком. У вас будут разные пути отхода.       Мир на секунду качнулся, и Ги Хун взорвался.       — Ты в своём уме?! — голос сорвался на крик, руки сжались в кулаки. — Я похож на придурка, который спокойно отдаст младенца серийной убийце и скажет «счастливого пути»? Это не твой ребёнок! Это не её ребёнок! Я обещал Чун Хи позаботиться о малышке, и теперь ты предлагаешь просто… просто сунуть её в руки тому, кто годами расстреливал людей без тени сомнения?!       Он резко шагнул вперёд, махнув руками; острая боль в боку пронзила тело, но он даже не скривился.       — Ты хоть представляешь, что несёшь? — он выдохнул, слова рвались наружу. — Я не предмет мебели. Не деталь в твоём чёртовом плане. Решил всё за всех? Не много на себя берёшь? Я не отдам ребёнка. Понял?!       Ин Хо медленно поднялся, развернулся к нему лицом. В его облике не дрогнуло ни мышцы — спокойствие и непоколебимость только сильнее выводили Ги Хуна из себя.       — Успокойтесь, господин Сон. Это самый безопасный вариант для девочки.       Слишком ровно. Слишком холодно. Словно он и правда считал себя единственным, кто вправе решать.       Ги Хун скривился, чувствуя, как злость захлёстывает еще сильнее.       — Безопасный? — голос сорвался на хрип. — Ты серьёзно?! С твоих уст это звучит как издёвка! Двое убийц-психопатов, которым я должен отдать ребёнка и жить спокойно дальше? Да не дождётесь!       Ги Хун метнулся по комнате, потом резко развернулся и кинулся прочь, бормоча себе под нос:       — Я ухожу из этого дурдома… я ухожу…       Ин Хо настиг его уже в кухне. Резко, без долгих предисловий, перехватил за плечо. Ги Хун попытался скинуть его руку, зацепился за столешницу больной рукой и выругался сквозь зубы, от боли потемнело в глазах. И уже через пелену услышал:       — Да стой ты!       Ги Хун замер. Сердце бешено колотилось, дыхание рвало грудь, но тело послушалось.       — Выслушай план до конца и только потом делай выводы, — продолжил Ин Хо. — Если он тебе не подойдёт — выскажешь свои предложения. Но сначала остынь и дай объяснить всё нормально. Без криков и срывов.       Ин Хо всё ещё держал его плечо. Ги Хун дышал тяжело, бок и рука разрывали тело, но бешенство постепенно уступало место усталости. Через минуту он сдулся — не потому, что поверил, а потому что не осталось сил держать порыв.       — Хорошо, — выдохнул он сквозь стиснутые зубы. — Говори. Но одно: если ты придумаешь для меня «выход», где меня просто оставляют на обочине, — забудь. Я ребёнка не отдам.