Exit Code

Flaming rain

Had washed away

All the pain and sorrows

One last day

I still hear as they prey

I can't take it

No more

— Eternal Stasis, “Still On Air”

      У судьбы весьма скверное чувство юмора. Если бы Сон Ги Хун не был настолько выжат: морально и физически — он бы, наверное, рассмеялся. С истерикой, сквозь слёзы, согнувшись в три погибели.       Напыщенные ВИПы, наверняка, восприняли бы такой всплеск эмоций по-своему: сквозь призму собственных приоритетов. Вот он, Сон Ги Хун, неудачник из Санмундона, единожды одержавший победу в смертельных играх, без каких-либо шансов победить вновь — стоит посреди исполинской бетонной глыбы с беспомощным свёртком в своих руках.       Всего-то нужно начать раунд. Нажать на кнопку в центре платформы.       И феерично завершить представление. Стать богаче ещё на сорок пять миллиардов шестьсот миллионов вон. Уйти живым снаружи, но уже дважды мёртвым внутри. Возможно, даже когда-нибудь пополнить ряды таинственных зрителей за тонированным стеклом.       Но Ги Хун видел чудовищную иронию совсем не в этом.       Фронтмен считал, что убийство соперников во сне — единственный реальный шанс покинуть это место. И он был почти прав.       Почти.       Глядя на стремительно убывающий таймер, Ги Хун с ледяным спокойствием принял тот факт, что в этом уравнении успеха он — совсем не обязательная переменная. И уж точно не константа— скорее досадная погрешность.       Был ли во всём этом чей-то промысел — думать совершенно не хотелось. Отойдя от опасного края, пока ослабшее тело ещё худо-бедно ему подчинялось, Ги Хун сделал несколько шагов к центру, чтобы уложить свёрток с ребёнком на твёрдый бетон.       Было страшно. Не за себя.       Страшно было оставлять девочку вот так без малейшего представления о её дальнейшей судьбе. Но ещё страшнее — осознание того, что произойдёт, если время на таймере истечёт, а он всё ещё будет здесь.       Впрочем, додумать эту мысль было не суждено. Гробовую тишину заполнил пронзительный вой сирены, и знакомый механический голос до тошноты буднично объявил:       — Внимание! Всему персоналу немедленно прекратить работу и проследовать к точке эвакуации! Повторяю! Всему персоналу немедленно прекратить работу и проследовать к точке эвакуации!       Эвакуация? Почему?       Ги Хун обернулся на таймер: новый отсчёт отмерил ровно полчаса до...       До чего?       Ни одно из предположений не внушало оптимизма. Ясно лишь одно: финал игры по какой-то причине был прерван. Вопреки ожиданиям, солдаты-треугольники, следившие за соблюдением правил по ходу игры, просто разворачивались и покидали игровой зал. Слаженно. Почти синхронно.       Детектив Хван смог найти остров?       Мысль вспыхнула ярко и молниеносно. Едва ли долгожданный финал стали бы в срочном порядке сворачивать из-за небольшого отряда наёмников, пусть и хорошо подготовленного. Нет, должно было произойти что-то намного серьёзнее.       С момента объявления эвакуации прошло пять минут, зал опустел окончательно, когда последний солдат в розовом скрылся из виду.       Внутри всё похолодело и неприятно сжалось от осознания: недавняя готовность Ги Хуна пожертвовать собой больше ни на что не влияла — теперь они с ребёнком оба в ловушке. Никто не собирался за ними приходить.       Голос из динамиков, смешиваясь с надрывным воем сирены, методично повторял инструктаж для персонала.       Но ни слова, обращенного к игрокам. Ни распоряжения оставаться на месте или последовать куда-либо — ничего.       Ги Хун с ужасом ощутил, как им овладевает слишком хорошо знакомое отчаяние. То самое, что безжалостно рвало его на части после проваленного восстания. Когда наивная вера в то, что он может спасти хоть кого-то, была уничтожена одним оглушительным выстрелом в сердце товарища.       Казалось, что безмолвное обещание спасти новорожденную девочку, вывело Ги Хуна из какатонии и дало сил продолжать бороться.       Лишь для того, чтобы отсрочить окончательное принятие поражения.       Что за…       Когда по бетонной поверхности платформы прошла волна еле заметной вибрации, Ги Хун даже сначала решил, что ему показалось. Но затем небольшая окружность, где ещё недавно находилась так и не нажатая кнопка, пришла в движение, и стало очевидно — кто-то собирался подняться наверх.       Возможно, стоило спуститься самому, пока этот странный лифт не уехал слишком далеко, но что-то останавливало. Разум терялся в догадках, но ни одна из них не обнадеживала.       Ребёнок!       Ги Хун понятия не имел, что станет делать, когда лифт вернётся, но первым делом снова поднял свёрток с новорождённой и прижал к себе.               Словно так было безопаснее — и для неё, и для него.       Спустя несколько мучительно долгих минут лифт доставил на платформу Фронтмена. Даже без привычной жутковатой маски лицо его оставалось практически нечитаемым. Как будто иначе он станет слишком уязвимым. Тем, кем не боялся быть Ён Иль.       Ги Хун инстинктивно попятился назад, когда тот сделал два шага в его сторону. Он знал, что это бессмысленно, но тело действовало, опережая разум.       Просто инстинкт. Последнее, что держало на плаву.       — Господин Сон, не советую сейчас глупить, — голос ровный, как и всегда. Будто бы мир вокруг не сходил с ума. — Времени мало, нужно уходить.       Словно в подтверждение своих слов Фронтмен кивнул в сторону таймера. Ги Хун непроизвольно проследил за его взглядом: двадцать минут до окончания эвакуации.       — Что произойдёт, когда время истечёт?       На самом деле, он уже знал ответ. Как и то, что Ён Иль, или как бы его на самом деле ни звали, — его единственный шанс выйти отсюда живым. И всё же что-то не давало сдвинуться с места.       — Это место будет уничтожено, — всё с тем же ледяным спокойствием Фронтмен озвучил очевидное. — Остров заминирован на случай обнаружения.       Значит, я был прав.       Детектив Хван нашёл остров.       Только теперь в этом нет никакого смысла.       — Господин Сон, — Ги Хун невольно вздрогнул, когда голос Ён Иля прозвучал совсем рядом, прервав любые размышления. — У вас будет время выразить своё презрение ко мне потом. Для начала придётся выжить.       Когда Фронтмен, не размениваясь на деликатность, ухватил Ги Хуна под локоть и собрался было шагнуть обратно к лифту, тот зашипел от резкой боли, пронзившей предплечье.       Это заставило Ён Иля чуть ослабить хватку, но не отпустить.       — Вы ранены? — в глазах промелькнуло что-то отдалённо похожее на удивление.       Серьёзно? Всё главное проспал — зато сейчас делает вид, будто всё под контролем. Великолепно.       Это даже можно было бы счесть забавным: видеть почти что беспокойство от человека, ответственного за весь этот ад, — нечто на грани сюрреализма.       — Отпусти меня. — Ги Хун поспешно освободил руку из чужих пальцев и направился к центру платформы. — Я в состоянии идти.       Ничего не сказав, Ён Иль последовал за ним. Когда оба мужчины остановились в центре, лифт дрогнул и повёл вниз.       Металл гудел в ушах, а в голове всё ещё звенела мысль: ещё недавно он был готов шагнуть в пустоту — и вот теперь стоит, держит ребёнка, а кабина тянет его обратно к земле. Не в свободном падении, как он уже почти решился. Всего лишь на лифте. Почти смешно, если бы не было так дико.       Он ведь уже успел смириться, что Фронтмен — палач, маска без лица, человек, который доводит до края и дожимает. А как же Ён Иль? Как будто именно он вытащил его сейчас. Без маски. Спас? С чего вообще взялось это слово? Может, нет. Может, просто следует протоколу. Или готовит к чему-то большему, о чём Ги Хун и думать не хотел.       И всё же мысль вцепилась: ведь и вчера он предлагал выход. В извращённой форме, с ножом — но предлагал. Тогда Ги Хун решил: жест для проформы, издёвка. А если нет? Если и тогда это было спасение, только так, как он умел?       Сомнение обожгло сильнее, чем надежда. Потому что если это правда — рушилось всё: и его ненависть, и простая схема «палач — жертва». А если нет — значит, он сам только что шагнул в новую ловушку.       Двери разошлись. Он сделал шаг вперёд — и снова оказался в зале с тремя исполинскими фигурами. Громоздкие, неподвижные, они давили даже своим видом. Ещё недавно здесь вершился кошмар. Теперь же они оставались позади — пустые декорации, безмолвные свидетели.       Фронтмен шёл первым. Ги Хун молча следовал за ним, прижимая девочку к груди. Тело едва слушалось — будто двигалось по инерции, а не по его воле. Он не знал, куда именно они идут, но догадывался: наверх. Туда, где за стеклом сидели сытые ублюдки, наслаждаясь чужой смертью. Сейчас их, конечно, уже не было — таких спасают первыми.       Шаги гулко отзывались в тишине, разрываемой сиреной, и зал казался пустым до абсурда. И только краем глаза он уловил то, чего старался не видеть: тела внизу, разбросанные у основания столбов. Те, кого скинули в игре. Кровь, разлетевшиеся ошмётки, вывернутые конечности — картина, от которой желудок сводило, словно сам падал с этой пятиэтажной высоты. И ведь мог лежать там же — по собственному выбору.       Он заставил себя отвести взгляд. Но слишком поздно: в висках ударило, и на середине пути всё поплыло. Голова закружилась, пол ушёл куда-то вниз. Он едва удержался и машинально схватился за плечо впереди идущего. Ён Иль остановился.       — Ги Хун, с вами всё в порядке? Позвольте мне взять ребёнка, — голос прозвучал спокойно, но слишком близко, почти у самого уха.       — Нет, — выдавил он, крепче прижимая девочку. — Я в порядке.       Он понимал, что это ложь, но отдать её в чужие руки — не мог. Даже сейчас.       Фронтмен ничего не ответил, только выждал, пока Ги Хун сделает пару глубоких вдохов, и двинулся дальше, чуть замедлив шаг. Ги Хун держался рядом, ближе, чем хотел бы, — на случай, если снова накроет темнота. Он крепче подтянул узлы на своей куртке, будто этим мог удержать равновесие и ей, и себе.       Огромные фигуры постепенно остались за спиной. Впереди открылся второй лифт.       Ги Хун тяжело прислонился к стенке кабины. Механизм гудел ровно, не слишком громко — но всё равно казалось, будто звук идёт изнутри, из головы, из груди, где всё дрожало и звенело от перенапряжения. Он не знал, сколько ещё выдержит, не отключится ли — но пока держался.       Фронтмен — нет, Ён Иль, или кем бы он там ни был, — стоял чуть поодаль, с прямой спиной, лицом к дверям. Ни одного движения, никакой реакции. Как будто он не только знал, куда и зачем ведёт их, но и заранее просчитал каждый шаг. Это всё больше раздражало, но Ги Хун ничего не сказал.       Он устал. Всё тело ныло. Рубашка давно прилипла к ранам. Ребёнок в руках казался легче воздуха, но он знал — это иллюзия. Вес никуда не делся. Просто он к нему привык. Как и к боли.       Двери разошлись. Они вышли в зал. Здесь было тихо и пусто. Аккуратные круглые столики у огромного панорамного стекла, через которое отлично просматривался игровой зал. Всё выглядело просто, даже скромно — но от этого не становилось менее отвратительным.       На одном из столиков стояли полупустые бокалы и миниатюрный бинокль — будто кто-то отвлёкся всего на минуту и вот-вот вернётся досмотреть. Всё, что нужно, чтобы следить за чужими жизнями на расстоянии вытянутой руки.       Вот так вы это смотрите? По бокалу на раунд, бинокль на каждого. Всё под рукой. Всё — в прямом эфире.       Он задержался на секунду. И пошёл дальше, за Фронтменом, в короткий коридор, ведущий в другой зал.       Там пафоса было уже с избытком.       Ги Хун шагнул внутрь — и на секунду замер. Прямо за порогом открывался балкон, с которого весь зал просматривался как на ладони. Белые перила, мраморные полы, яркие диваны замысловатых форм на подсвеченных подиумах, хрустальные люстры, тяжёлые шторы, прикрывающие, по всей видимости, панорамное стекло. Всё выглядело так, будто отсюда наблюдали не за играми на выживание, а за выступлением симфонического оркестра.       Даже в отсутствии гостей здесь чувствовалось чьё-то дыхание. Как будто воздух до сих пор помнил тяжёлые духи и кислый запах алкоголя. Слишком много всего — цвета, блеска, позолоты. Ги Хун почти физически ощущал, сколько чужих денег и амбиций было влито в каждую деталь этого декора.       — Должно быть, они тут ещё и аплодировали, — пробормотал он, глядя в зал. — Или бросались купюрами, когда кого-нибудь убивали особенно зрелищно.       Фронтмен не ответил. Лишь чуть замедлил шаг — будто собирался что-то сказать, но передумал — и продолжил идти по балкону, мимо этой выставки пошлого вкуса и чужой власти.       Впереди — лестница. А откуда-то сверху доносился легкий запах гари.       Коридор тянулся вперёд ровной линией — тусклый свет, голые стены, ни следа той цветастой нелепости, что бросалась в глаза в игровых залах. Здесь всё выглядело буднично, почти серо. Только в конце — гладкая панель со створками, над которой тонкой струйкой тянулся дым.       Фронтмен резко остановился. Рука скользнула под плащ и достала пистолет.       Ги Хун напрягся. Сжал девочку так, что она чуть шевельнулась, и сделал шаг назад.       Зачем оружие? Не для того же он вёл меня сюда, чтобы убить здесь, в пустом коридоре.       Фронтмен даже не обернулся. С пистолетом наготове он подошёл вплотную к створкам. И Ги Хун уловил главное: дело не в нём. Что-то было не так по ту сторону.       Щелчок механизма. Створки плавно разошлись.       Запах гари стал ощутимее. Но главное было не в этом.       На них смотрел ствол винтовки.       Женщина из охраны. Без маски. Лицо бледное, на лбу испарина, в глазах напряжение. Она держала оружие твёрдо, не собираясь отступать, но и, к счастью, не стреляла.       Фронтмен направил пистолет прямо на неё. Коридор сразу стал тесным — слишком много металла и тишины.       Ги Хун перехватил девочку крепче, стараясь не пошевелиться. Один шаг — и он окажется на линии огня. Сердце колотилось в горле. Всё, что он понимал: это не часть плана. Если план вообще был.       — Номер одиннадцать. — Пауза. — Кан Но Ыль.       Голос Фронтмена прозвучал ровно, почти буднично, несмотря на наведённый пистолет.       — Ты не эвакуировалась. Ранена? Почти пустая бутылка виски. И пожар в архиве. Дороговато для розжига. Не объяснишься?       Ги Хун заметил, как в глазах девушки на миг мелькнуло смятение. Но она быстро собралась.       — Откуда вы знаете моё имя? — её голос чуть срывался, но она старалась не подавать виду.       — Ким Гван Хёк, — сказал Фронтмен спокойно. — Твой начальник. Считал меня идиотом, думая, что я не в курсе его дел. О его подпольном бизнесе я знал. И о ваших разногласиях тоже. Ты добивала игроков, нарушая прямые приказы.       Ги Хун слушал, не понимая, к чему это всё вообще. Звучало как допрос: каждое слово било точно в цель, складываясь в цепочку улик.       Не копом ли он был?       — Ваш зам мёртв, — бросила она коротко, почти без эмоций, кивнув в сторону лифта.       Ги Хун едва не поперхнулся собственным воздухом.       Зам?       Не ну вы посмотрите… У них тут, оказывается, замы, должности, подковёрные разборки. Как в офисе. Только вместо бумаг — трупы.       Фронтмен первым опустил оружие. Движение вышло спокойным, будто так и должно быть. Девушка немного помедлила, пальцы на спусковом крючке всё ещё были напряжены, но потом и её винтовка медленно ушла вниз.       — Времени мало, — сказал он ровно. — Нужно уходить. Ты сможешь поднять вертолёт?       Она вытерла вспотевшую ладонь о штанину и коротко кивнула.       — Опыт есть. Ещё со службы в армии на севере. Справлюсь.       Ги Хун наблюдал за ними, прижимая девочку к груди. В голове крутилось одно: что вообще происходит? Ещё минуту назад они целились друг в друга, а теперь разговаривали так, будто договаривались о смене дежурства.       Они вошли внутрь. Створки за спиной сомкнулись, и Ги Хун понял, где они оказались. Эти стены он уже видел. Буквально вчера. Тот же кабинет — с теплым светом и тишиной, в которой любое слово звучит громче, чем надо. Тогда он сидел напротив Фронтмена, думая, что разговаривает с Ён Илем. Или наоборот. Смешалось.       Теперь внимание притянуло другое. У самого лифта лежало тело. Половина в кабине, половина на полу. Чёрный комбинезон, маска сбоку. Ещё недавно он был здесь человеком с властью. Теперь — труп у лифта.       Фронтмен скрылся в комнате, не сказав ни слова. Зачем — оставалось только гадать.       — Снимите с него форму, — тихо сказала девушка, кивая на труп. — Наденьте комбинезон и возьмите маску. Так безопаснее.       Ги Хун перехватил девочку крепче. Перед глазами — стены, которые он видел накануне. Тогда ему предлагали выход. И вот — снова? Только опять по чужим правилам. Хоть он и ненавидел это, но выбора другого не было.       Он осторожно развязал кофту-переноску и уложил малышку рядом с собой на пол.       Попробовал перевернуть мёртвого и поморщился: запястье отзывалось острой болью, бок горел. Непросто. Он тихо выругался сквозь зубы и проворчал девочке, будто оправдываясь:       — Ну вот, видишь. Даже переодеться нормально не могу. Вот защитничек тебе достался.       В этот момент вернулся Фронтмен, в руках — небольшая спортивная сумка. Он на секунду задержал взгляд на телe у лифта и произнёс ровно, без всяких эмоций:       — У меня были другие планы на этого предателя.       Ги Хун замер. Медленно поднял на него взгляд, пытаясь уловить хоть что-то в интонации — шутку, злость, намёк. Ничего. Только спокойствие.       А потом Фронтмен опустился рядом и начал стягивать с квадрата комбинезон, будто занимался самым обычным делом.       У Ги Хуна внутри всё перевернулось. Маска палача, голос Ён Иля и руки, которые спокойно раздевают мертвеца, — всё сливалось в один сплошной абсурд.       Я чуть не прыгнул вниз с пятиэтажного столба, а теперь сижу тут с Фронтменом — или Ён Илем? — который раздевает труп квадрата-убийцы. И всё это под взглядом северянки охранницы, подпалившей офис босса и уложившей его зама. Может, я всё-таки сорвался тогда со столба? Потому что иначе это объяснить невозможно. Бред.       Дым стелился всё гуще, щипал глаза и горло. Ги Хун закашлялся, прикрывая ребёнка ладонью, чтобы хоть как-то заслонить её от вони.       — Нужно поторопиться, — сказал Фронтмен, не поднимая глаз от мёртвого. Голос у него был такой же ровный, будто речь шла не о трупе и не о пожаре за стеной, а о смене одежды перед выходом.       Он вообще человек?       Способен на эмоции?       Ги Хун подключился, помогал как мог; Но Ыль стягивала с тела ботинки. Кое-как они справились, оставив его в тонкой футболке и нижнем белье — человеческий силуэт вместо безликой чёрной фигуры.       И тут Ги Хун заметил, как она смотрит на девочку. Просто смотрит. Тепло, почти бережно. Его это зацепило: как убийца, хладнокровная и опытная, может смотреть на младенца так, будто перед ней не чужой ребёнок, а что-то своё. Ещё один абсурд в копилку сегодняшнего дня.       Он возился с формой, морщась от боли: рука плохо слушалась, бок тоже давал о себе знать. Ткань липла к пальцам, молния будто нарочно заедала. Комбинезон был в крови, с рваными дырками от пуль — на такой и смотреть-то противно, а тут ещё на себя натягивать. Надевать его поверх своих брюк оказалось неудобно, тесно, но снимать их он явно не собирался. Не перед этими двумя.       Каждое движение отдавалось болью, он тихо выругался сквозь зубы, дёрнул молнию ещё раз и зацепил ткань, почти срывая. Получалось коряво, нелепо, а ощущение было такое, словно он превращается в одного из них. И от этого становилось особенно противно.       Но Ыль вдруг оказалась рядом.       — Не дёргайтесь, — бросила она.       Ги Хун едва успел нахмуриться, как за ухом что-то коротко пискнуло. Он даже не понял, что именно она сделала, как та уже убирала руку.       — Что ты…? — выдохнул он, резко обернувшись.       — Чип, — коротко ответила она, пряча устройство. — Теперь вы официально выбыли.       Выбыл. Как игрок.       Ги Хун сглотнул. Значит, действительно спасают. Против правил. Спасают его. Но зачем? В этой системе никто не делает ничего «просто так». За каждым шагом цена, расчёт, скрытый смысл.       — Странно, — голос Фронтмена прозвучал сухо, но с оттенком недоумения. — Я ведь не озвучивал, с какой целью увожу игрока. Кто сказал тебе убирать чип?       Но Ыль выпрямилась, встретила его взгляд, сохраняя уважительный тон:       — Никто, господин. По правилам эвакуации игрока должны были ликвидировать. У нас не было времени на объяснения.       Фронтмен чуть кивнул, но не отвёл глаз.       — Сама предложила переодеться. Сама убрала чип. Слишком уверенно для импровизации, — тихо отметил он, будто про себя, но так, чтобы она услышала.       Она выдержала паузу и опустила взгляд, едва заметно:       — Я поступила так, как показалось правильным в этот момент.       Фронтмен не стал спорить. Лишь коротко кивнул и перевёл взгляд на Ги Хуна — будто проверяя, как тот отреагирует на всё это. Несколько секунд вглядывался пристально, а потом резко отвёл глаза.       И это было хуже любого ответа. Потому что Ги Хун в который раз поймал себя на том, что хочет понять, что скрывается за этим взглядом. Человек? Маска? Друг? Палач? Всё сразу?       Он резко моргнул, качнул головой, будто стряхивая наваждение.       Вот уж нашёл время — глаза его читать. С ума схожу, что ли.       Ги Хун наклонился, чтобы поднять девочку. Инстинкт толкнул его снова смастерить переноску из своей кофты, прижать девочку к груди так, как привык. Но Ён Иль поставил перед ним спортивную сумку.       — Её нужно спрятать, — сказал он так же ровно, как всегда. — В сумке будет безопаснее.       Ги Хун открыл было рот, хотел возразить. Но слова застряли. Он понял, что в этом есть смысл: меньше риска, что кто-то заметит. Только сумку он взял сам, перекинул через шею и удержал ладонью, чувствуя её лёгкий вес внутри.       Лифт ждал. Двери были открыты.       Они втроём зашли внутрь, кабина дрогнула и пошла вверх. Ги Хун уставился на тусклые панели, чувствуя, как гул механизма пробирает до костей. По обрывкам разговора он понял: дальше будет вертолёт. Значит, сейчас — на вышку.       А потом? Какая разница. Здесь он всё равно взлетит на воздух вместе с островом. Там — придётся довериться этим двоим. И, похоже, они реально спасают его, нарушая правила. За такое по голове не гладят. Скорее наоборот.       — Наденьте маски, — голос Фронтмена вырвал Ги Хуна из размышлений; его взгляд скользнул по Но Ыль и остановился на нём. — Неизвестно, кто будет наверху.       Он сам надел свою — движение уверенное, отточенное, привычное.       Ги Хун послушно натянул маску. Стало труднее дышать, а липкая чужая кровь на форме казалась меткой: вот так и превращаются в тех, кого ненавидишь.       Он скосил взгляд на фигуру в плаще. Тот стоял спокойно, уверенно, явно знал, что делает. Деловой, собранный, как будто управляет процессом, а не вытаскивает его из-под ножа. И в этом спокойствии была своя угроза — но и странное ощущение надёжности.       Дверь с глухим стуком распахнулась. Ги Хун прищурился: в лицо ударил плотный влажный воздух. Он не сразу понял, утро ли за этой пеленой, или вечер — туман сжирал всё, включая свет. Только тени и раскаты винта где-то впереди. Он шагнул следом, крепче прижав к себе сумку.       Площадка. Расчерченный круг. Верёвки, конусы, огоньки по краям, едва различимые. И вертолёт — чёрный, массивный, с включёнными фарами и уже вращающимися лопастями. Возле кабины сидел пилот, склонившись над панелью.       Они шли молча. Ён Иль — впереди. Но Ыль держалась за его плечо, едва заметно прихрамывая. Шаткая, но не сдавалась. Ни слова — всё слажено, будто по инструкции, хотя инструкции здесь уже давно не работают. Ни одна. Не для них.       Ги Хун почти не слышал шагов — только винты, только собственное дыхание.       Когда они почти дошли, всё произошло в один миг. Короткий свист — и тело пилота дёрнулось. Без крика. Без времени на реакцию. Скрежет — и он уже соскальзывает в сторону, оставаясь где-то на полу кабины.       Ги Хун замер. Он даже не сразу понял, что только что произошло — и кто это сделал. Только через секунду дошло. Пилот. Фронтмен. Без слов, без колебаний. Просто выстрел — и всё. Так просто убрал человека. И даже не посмотрел на тело. Шагнул вперёд, легко, уверенно, будто так и было задумано.       Сознание дало сбой. Он должен был быть в ярости. Должен был что-то крикнуть. Но молчал. Потому что девочка в его руках — не проснулась. Потому что не было ни сил, ни слов. Только глухое: «Что, чёрт возьми, происходит?»       А тот уже действовал. Вытащил тело из кресла и столкнул его вниз, будто это был не пилот, а пустая оболочка, мешавшая занять место. Даже не задержал на нём взгляд.       Ги Хуна снова перекосило от абсурдности происходящего. Совсем недавно этот человек помогал ему удержаться на ногах, говорил ровным голосом, будто по-настоящему заботясь, всё ли с ним в порядке. И сейчас же, спустя каких-то пятнадцать минут, так же буднично убивает пилота и выкидывает тело из кабины, словно мешок мусора.       Хотя, чему я удивляюсь? Он же своих работников расстреливал во время моего «героического» бунта — как ни в чём не бывало. Правда, меня тогда спас. Чёрт!       Эта двойственность сводила с ума. Участие и хладнокровие в одном лице. Спаситель и палач. И Ги Хун не знал, кого видит перед собой в эту минуту.       Кто, чёрт побери, ты такой?       Фронтмен тем временем протянул руку Но Ыль, помог ей забраться внутрь и усадил в кресло пилота. Она села, тяжело дыша, но держалась. Пальцы дрожали, но всё равно легли на панель, проверяя систему. Выдох — и снова тишина, если не считать грохота винта.       — Садитесь, — бросил Фронтмен, не оборачиваясь.       Ги Хун стоял.       Это не побег. Та же казнь, только вне сцены. Он уже почти поверил, что его спасают, но один выстрел снова всё перечеркнул. Рука, протянутая в помощь, или толчок вниз? Ничего так и не прояснилось. Но выбора не было       Позади — остров, начинённый взрывчаткой, впереди — вертолёт. И больше ничего. Ветер с лопастей бил в лицо. Девочка в сумке чуть зашевелилась. Он посмотрел на неё. Потом — на вертолёт. И пошёл. Ноги не слушались. Поднялся в кабину, сел, пристегнул ремни. Сорвал ненавистную маску. Рука дрожала.       — Готова? — спросил Фронтмен, глядя на Но Ыль.       — Да, — кивнула она. Глухо, но уверенно.       И они взлетели.       Грохот винтов бил по ушам, заглушая дыхание и мысли. В кабине было жарко, тесно, пахло гарью и кровью. Но Ыль сидела за штурвалом, маску сняла, белая как мел, но с открытыми глазами. Она ещё держалась.       — Господин, возьмите основное управление, — прохрипела она, не поворачиваясь. — Я не уверена, что продержусь до конца. Но постараюсь помочь с посадкой.       Фронтмен ничего не ответил. Просто перевёл взгляд, выдохнул и перехватил управление со своей стороны. Машина позволяла это — органы дублировались. Его руки легли на штурвал и коллектив, ноги встали на педали. Движения были резкими, отточенными, почти злыми — словно он не вертолёт удерживал, а самого себя.       Ги Хун молчал. Он вжимался в спинку кресла, одной рукой удерживая ребёнка — крошечный, почти невесомый свёрток. Ребёнок спал.       Как? Как можно спать в таком аду?       Фронтмен бросил взгляд через плечо. Голос пробился сквозь грохот:       — Ги Хун, вы в сознании?       Он моргнул, с трудом перевёл взгляд с пустоты впереди на силуэт у приборной панели. Ответ дался сквозь сухую, севшую глотку:       — А у меня есть выбор? У меня на руках ребёнок.       Снова тишина. Только винты, ветер и это невозможное небо над головой. Позади — остров, который вот-вот исчезнет. Впереди — неизвестность.       Он попытался понять, что сейчас чувствует. Не нашёл ни одного слова. Он был в чужой окровавленной форме. Раненый, с младенцем на руках, в вертолёте, управляемом… кем? Тем, кого он ненавидел всем нутром. Тем, кого хотел убить — или хотя бы выбить из него всю правду, до последней капли. Но теперь — он его спас. Зачем?       Я рад, что он это сделал.       Не хотелось признавать, но сопротивляться этой мысли было бессмысленно.       Но как, чёрт побери, вообще к нему относиться? Я даже имени его не знаю. Ён Иль? Это ведь не его имя. Это маска. Всё в нём — маска.       Да и плевать. Неважно. Как только они сядут — он уйдёт. Возьмёт девочку и найдёт способ исчезнуть. Найдёт транспорт, жильё, хоть какую-то чёртову передышку. Только не здесь, не с ними.       Он посмотрел на Но Ыль. Под глазами — тени, губы дрожат. Пальцы — на приборке. Она жива. Пока. Ги Хун пытался сложить в голове обрывки фраз, что слышал в кабинете — глухо, будто сквозь вату. Всё путалось. Убитый черный квадрат — имя он так и не запомнил. Добитые ею игроки. Нарушенные приказы. Что-то важное проскользнуло мимо, и он не успел ухватить суть. Он тогда не понял, да и сейчас не понимал. В этом мире, где смерть — валюта, где игроков расстреливали на виду у всех, с какой стати вдруг появилось правило: нельзя добивать? Почему? Зачем? Какая, к чёрту, разница — умер он от первого выстрела или от второго? Мысли плавали в голове, как обломки после кораблекрушения. Он пытался собрать их, рассортировать, разложить по полочкам — но те рушились прямо под руками. Это была не его битва. Не его мораль. Он держал младенца — и единственной задачей сейчас было не отключиться. Рука, пробитая насквозь, пульсировала огнём, будто её забили раскалённым железом. Бок — где нож прошёл вскользь — жёг не меньше. А мозг… мозг просто отказывался работать. Словно всё, что осталось в голове, — это тишина и цель: дотянуть. Выжить. Досидеть в этом чёртовом кресле до посадки.       И они летели.       Троица из прекрасного ада. Один — психопат в маске, который вдруг решил спасать… кого, зачем? Вторая — солдат, стрелявшая в своих и, похоже, не особенно об этом жалеющая. И я — бывший игрок. Дважды игрок. Только теперь ещё и с младенцем на руках — как с талисманом против собственной вины. Против всего того, что не смог, не остановил, не спас. Полный сюр. И всё же…       Фронтмен был здесь. Рядом. Реальный. Тот, кто знал всё. Тот, в чьих руках были ответы. И если он нарушил правила, чтобы спасти их — значит, что-то треснуло в его броне.       Или он просто не мог иначе? Или опять всё это — часть игры? Может, стоит остаться. Понять, что у него на уме. Поиграть по его правилам. Влезть в это всё, раз уж и так увяз…       Мысль угасла, как уголёк в золе. На неё сверху легло другое желание — элементарное, животное: лечь и вырубиться. Закрыть глаза, исчезнуть, перестать чувствовать. Глупости. Всё это бред. Бред от ран, от усталости. Неважно, кто он. Неважно, зачем. Главное — выбраться. Уйти при первой же возможности. Увезти девочку. Найти дочь. Ги Хун сжал младенца крепче. Нет, он не даст этому дню стать последним. Ни для неё, ни для себя. Остальное — потом. Сначала — выжить.       Он поднял взгляд — и сквозь мутное стекло увидел, как позади, далеко внизу, остров взорвался. Пламя вспыхнуло стеной, прорезав густой туман, разрывая всё, что осталось в его чреве. Огненный купол распахнулся, на миг озарил серую мглу и тут же начал оседать внутрь самого себя. Грохот догнал их спустя несколько секунд, ударил в грудь и растворился в гуле винтов.       И острова больше не было.