Больше проблем, чем ты стоишь

      Впервые за долгое время Аманэ Юги пришёл на консультацию с настоящей проблемой.              — Что там у тебя, босс? — Цучигомори звучал откровенно скучающе. Даже не поднял глаз от письма, которое набирал, пока Аманэ бродил по кабинету. Такие мелочи явно были ниже его внимания.              Аманэ застонал и шлёпнулся лицом в маленький диван у двери:       — Не хочу об этом говорить.              — Ага. — Он продолжил печатать.              Через какое-то время Аманэ нарушил молчание, голос у него был приглушён подушками, в которые он уткнулся:       — Я...              — Извинись.              Аманэ поднялся на локтях и зыркнул:       — Ты даже не знаешь, что я собирался сказать!              — И не нужно, — сказал Цучигомори. — Извинись.              — Знаю, знаю, — простонал Аманэ, — но всё сложно. Ну типа... ладно, вот ты что делаешь, когда бесишь Яко?              Цучигомори фыркнул, губы у него скривились в самодовольной ухмылке, пока он тянулся за ручкой:       — Считаю это победой.              — Цучи-го-мо-ри! — простонал Аманэ, перекатился на спину и уставился в потолок. — Ты вообще не помогаешь.              Тот вздохнул и повернулся к нему на стуле:       — Предположу, что девчонка, которую ты довёл, была не Яко, раз у тебя всё ещё на месте пальцы. Так что просто скажу, что работает со всеми остальными. — Он ткнул в него ручкой. — Извинись. И надейся, что простит. Всё просто.              — Ннн...              Профессор сцепил пальцы и глубоко вдохнул:       — «Мне. Жаль». Вот так. Перестань быть идиотом. Ты же раньше извинялся.              — Это не так просто!              — А чем сложнее?              Аманэ нетерпеливо замахал руками:       — Ну вот... если бы ты извинялся перед Яко, это ведь сложнее, чем просто “извини”. Потому что она — важнее. Это просто... — он закрыл лицо ладонями, — это слово звучит недостаточно... большого масштаба, понимаешь?              — Во-первых, перед Яко не извиняются — ищут, где спрятаться, и смиряются с укусами, — Цучигомори потер виски и вздохнул. — Но слушай. Мне вообще пофиг, что у тебя происходит. Просто извинись. И сделай лучше.              — Есть, пап, — пробурчал Аманэ, безжизненно сползая обратно на диван.              Цучигомори издал отвращённый звук:       — Блять, даже не шути так, — но Аманэ успел заметить, как угол его губ всё же дрогнул, прежде чем тот отвернулся за какой-то книгой.              Телефон Аманэ завибрировал. Он судорожно схватился за него — вдруг написала Ясиро?..              — Миномото младший:       Ты еблан.              Ну охуенно.              — Миномото младший:       Что, блять, с тобой не так?              Аманэ сжал зубы, пока Коу продолжал закидывать его сообщениями одно за другим. Что с ним не так? Хотел бы он знать. Судя по психотерапевту, к которому их с Цукасой запихнула Яко после смерти родителей — всё с ним не так. Оба ебанутые, но каждый по-своему. Один — на таблетках, другой — на грани. Отличный дуэт.              Коу выдал особенно красочное оскорбление, но Аманэ даже не стал отвечать. Заслужил. Он сам. За то, что сорвался. За то, что заставил её плакать. Неважно, что она выглядела охуенно красиво, когда плакала. Это не то, чем стоит гордиться. Он чувствовал себя дерьмом. Не за то, что злость кипела — за то, что вылил её не туда. Вместо того, чтобы желать прибить того идиота, он наорал на Ясиро. Как последний долбоёб. Имя парня он даже не запомнил.              Просто увидел засос у неё на шее — яркий, свежий, почти вызывающий — и у него нахуй переклинило. Такая волна ревности, что дыхание сбилось. Она раньше болтала о своих симпатиях, он терпел, делал вид, что пофиг. Но увидеть доказательство? Это уже был удар. Слишком сильный, слишком реальный. Хотелось сдохнуть. Или спрятаться. Или врезать кому-то. Хотелось стереть тот засос своим, прижаться губами к её коже и заставить думать только о нём.              Только. О. Нём.              Да уж. «Прости» — это чушь.              Он всегда был таким. Ревнивым. Жадным. До неё. До внимания. До любой мелочи. Просто раньше умел это прятать. А теперь всё наружу лезло — уродливо, громко. Ревность делала из него чудовище. Она не виновата. Он — мудак. Сорвался, укусил первым, а потом остался ненавидеть себя сильнее, чем кто угодно мог бы. Она заслуживала лучшего.              «Тебе так сложно представить, что я кому-то могу понравиться?»              Эта фраза теперь сидела в голове, как заноза под ногтем. И не выйдет. Неделями.              Он просидел ночь в ванной, на крышке унитаза, колени к груди, глаза на халат Ясиро, висящий на двери. И, конечно, его мозг — эта ебанутая свалка — решил вспомнить каждый случай, когда он видел её в этом халате. И додумать. Сцены, движения, дыхание. Всё. Пришлось идти под ледяной душ. А потом — обратно в комнату, листать ленту до рассвета, пока не вырубился.              Он ведь знал, что всё пойдёт по пизде, когда Аой уговорила его жить с Ясиро. Знал, что не выдержит. И, как оказалось, был прав. Он правда — херовый друг.              — Миномото младший:       Я просто говорю —       твоё извинение должно быть, блять, выдающимся.              Аманэ с глухим стуком откинул голову на подлокотник дивана в кабинете Цучигомори. Как теперь вообще смотреть ей в глаза? И Коу, и Цучигомори были правы: нужно извиниться. По-настоящему. Но он не был уверен, что выдержит попросить у неё прощения. Он не заслуживал. Стыд жёг изнутри, давил, как бетонная плита.              Ясиро, скорее всего, даже разговаривать с ним не захочет. Хоть какое-то время точно. Может, съездить к Яко? Нет, она же сразу поймёт, что что-то случилось. А Цукаса теперь жил с той безбашенной компанией, туда — ни ногой. Не хотелось слушать, как Нацухико с умным видом раздаёт советы о «женской психологии». Акаане его терпеть не мог, Лемон умела выведывать всё между делом, а Коу... Коу пятнадцать минут назад обещал его прикончить. И, честно, имел на это полное право.              Аманэ провёл рукой по лицу. Может, просто позволить Коу исполнить угрозу?       На могиле можно будет написать:       Юги Аманэ. Профессиональный идиот.       Всё по делу.              — А если я подарю ей что-нибудь? — неуверенно выдал он. — Типа, в знак извинения.              Он ведь уже оставлял онигири на столе как мирный жест — и сколько же попыток ему понадобилось, чтобы они хотя бы получились. Может, сделать что-то подобное, но с сердцем? У него ведь до сих пор лежал тот подарок на не-день рождения Ясиро. Так и не успел вручить. Может, это сработает.              — Не надо, — коротко сказал Цучигомори, подходя к окну и распахивая его.              Аманэ вздохнул. Ну да, кто-кто, а Цучигомори — просто кладезь романтической мудрости.       Этот человек — воплощение интроверта. Насколько он знал, единственная подруга у него — Яко. И наоборот. Хотя, с другой стороны, после того, как в жизни обоих слишком много людей умерло, их отстранённость можно понять.              Впрочем, они с Яко спорили чаще, чем кто-либо, но при этом были ближе всех. Наверное, Цучигомори действительно понимал, что говорит.              Он сел обратно в кресло, достал из внутреннего кармана трубку, зажигалку. Аманэ приподнял бровь, когда тот закурил.              — Э-э, а курить тут вообще можно?              — А ты кто, инспектор морали? — Цучигомори посмотрел поверх очков. — Мой кабинет — мои правила.              Спорить не имело смысла. Университет мог хоть взорваться, а Цучигомори всё равно остался бы при должности.              — И потом, — сказал он, поворачиваясь к компьютеру и открывая пару вкладок, — у меня три экзамена на написании. Надо чем-то вдохновляться.              — Может, и мне попробовать?              — Это, — проговорил тот, зажав трубку зубами, — было бы крайне безответственно. Так что если не хочешь помогать мне с вопросами для тестов —              — Всё, я сваливаю. — Аманэ поднялся, схватил сумку.              — Вот и славно.              Он лишь махнул рукой на прощание и вышел из кабинета, решив найти другое место, где можно бездумно торчать до следующей пары.              Писать Ясиро, что он обычно делал, когда было нечем заняться, — явно не вариант. Даже если бы и был, он подозревал, что извинения по переписке не прокатят. Скорее всего, при следующей встрече она бы просто впечатала его в землю.              Аманэ взял кофе в университетском кафе и рухнул в свободное кресло в дальнем углу, чтобы потупить в одиночестве.       Из всех, кого он знал, Аой, пожалуй, лучше всех понимала, как правильно извиняться перед Ясиро. Они ведь дружили с детства.       Он поморщился. Её, похоже, уже что-то насторожило — Аой всегда чувствовала, когда что-то не так. И каждый разговор с ней превращался в допрос, даже если речь шла о погоде. Она читала людей, как утреннюю газету. Жутко. Единственный, на кого это не действовало, был Лемон — но он и сам был скользкий тип.              Чьи-то руки обвили его плечи, и Аманэ вздрогнул. Кто, блять, ещё—              — Ты меня избегал, Аманэ.              А. Цукаса.              Он тяжело вздохнул и стряхнул брата с себя:       — Нет, не избегал. Что ты вообще тут делаешь?              — Обед! — Цукаса устроился на подлокотнике его кресла, обвившись вокруг плеч, как довольный кот. — Слушай, у меня с ноутом какая-то херня с экраном, посмотришь?              Аманэ выдохнул:       — У меня есть выбор?              — Конечно есть! — Цукаса выдернул стакан из его руки и отпил глоток. — Можешь помочь своему любимейшему брату, которого ты игнорируешь уже недели, потому что весь мозг заняла Нэнэ-тян. Или можешь меня дальше игнорить, и тогда я сам полезу чинить. Может, сломаю окончательно. Куплю новый. Или брошу учёбу и буду гнить без диплома до конца жизни.              Аманэ слышал ухмылку в его голосе, пока тот тыкал его пальцем в щёку.       — По— ткнул. — Твоей... — ткнул. — Вине. — ткнул.              — Ладно, — простонал Аманэ. — После пары гляну.              Цукаса нахмурился:       — Ты никогда не соглашаешься так быстро. Странно себя ведёшь.              — Нет, не веду.              — Ведёшь, — Цукаса спрыгнул с кресла и обошёл его, усаживаясь напротив, наклонился и прищурился. — Что-то случилось?              Аманэ занервничал, теребя стакан с кофе. Цукаса поморщился, глядя на него.       — Исправь, — сказал он, откинувшись. — Лицо. Оно у тебя какое-то… хуёвое. Мне не нравится. Это плохое лицо.              Аманэ метнул в него злой взгляд:       — Твоя помощь мне не нужна.              — Вот, другое дело! — Цукаса засиял. — Так что случилось?              Аманэ не выдержал и всё рассказал.              Цукаса выслушал, кивнул, встал и молча отошёл.       Аманэ проводил его взглядом — тот купил энергетик и булочку с дыней, потом вернулся, будто ничего не случилось.              — Ну что, — сказал Цукаса, нарочито громко щёлкнув банкой, — ты, значит, из кожи вон лез, чтобы быть хорошим другом. И сам всё обосрал!       Он захихикал.       — Аманэ, ты, блять, феномен. Никто не умеет сам себе жизнь ломать так, как ты.              — Благодарю, — устало ответил Аманэ. — Очень помог.              — Хочешь, я сам с ней поговорю? Я же умею извиняться, — Цукаса состроил умильную физиономию и жалобно захлопал ресницами. — «Нэнэ-тян, мне тааак жаль~» — вот, гляди, сработает! Мы просто поменяемся местами, и она даже не заметит.              Аманэ ткнул его в лоб:       — Это перестало работать лет в десять. И вообще, она бы вычислила тебя с порога.              — Не факт, — Цукаса расправил рубашку, пригладил волосы, сделав их чуть приличнее, — смотри, сейчас покажу.              — Смотрю.              — Так... — Цукаса выпрямился, потом осел обратно и скривился:       — Блять, спина опять болит... Цукаса, ты не видел мои очки? — прищурился, пялясь на меню через зал. — Ни хуя не видно.              — Я не так разговариваю.              — «Нет, Цукаса, не ешь это, с тобой что-то не так?!»              Аманэ фыркнул, не удержавшись от улыбки:       — Не пихай в рот всякую дрянь — и не придётся это слышать.              Цукаса расплылся в широкой ухмылке:       — Что ты говоришь, Ясиро? Хочешь послушать полный пересказ “Син Годзиллы”, пока мы идём в планетарий? А может, просто сразу выйдешь за меня? Ну, чтобы не тянуть интригу!              Аманэ толкнул его.              — Ну и как сильно она злится? — спросил Цукаса, когда перестал ржать. — Прям в ярости? Или так, слегка? Или это злость со вкусом грусти?              — Да.              Цукаса сделал глоток энергетика.       — Хочешь, спрячу тебя?              — Я у тебя не останусь ночевать.              — Почему нет? Места хватает, — Цукаса подпер щёку рукой и хитро улыбнулся. — Ты что, не любишь меня, Аманэ?              — У тебя нет места.              — Ерунда, — отмахнулся Цукаса. — Будешь жить с Нацухико! Мы часто делаем вид, что его просто не существует.              Аманэ скривился, крутя в руках пустой стакан:       — Я не собираюсь делить комнату с Нацухико и его... — он передёрнулся, — подкаст-оборудованием.              — Да не такое уж оно и страшное.              — Оно очень страшное.              Цукаса запихнул в рот нереальное количество булочки и уставился в никуда, взглядом пробив стену. Его глаза остановились на случайной девушке, делавшей домашку за соседним столом. Девушка напряглась, почувствовав на себе его взгляд, и Аманэ ткнул брата локтем, возвращая к реальности.              — Тебе просто надо научиться нормально извиняться! — сказал Цукаса, моргнув. — Но, если честно, ты, блять, ужасно ладишь с девушками, Аманэ.              — Ага, — Аманэ откинулся на спинку кресла. — Открыл Америку. Расскажи то, что я еще не знаю.              — О! — оживился Цукаса. — Самая молодая мама в мире родила в пять лет!              — Спасибо, Цукаса. — сухо сказал Аманэ.              ***              Нэнэ лежала на полу в гостиной Коу, с раскрытой книгой на лице, стараясь не расплакаться — чтобы тушь не оставила следов на страницах.       Коу сидел рядом, опершись спиной о диван, с учебником в каждой руке и тетрадью на коленях. С тех пор, как они встретились, он немного успокоился — хотя сначала был в ярости, когда она рассказала, как Аманэ с ней говорил прошлой ночью. Минут десять он яростно строчил сообщения, и Нэнэ успела вовремя выхватить у него телефон, пока тот не наговорил Аманэ чего-то лишнего.              Она тяжело выдохнула и сняла книгу с лица:       — Я просто не понимаю его. Неужели он настолько мне не доверяет, что считает, будто за мной нужно следить, если рядом парни?              — Он просто... — Коу оглянулся, проверяя, нет ли поблизости Тиары, и понизил голос: — …долбоёб.              — Я понимаю, у меня не лучшая репутация, но это же значит, что мне как раз нужна поддержка! Мне нужен человек, который подбодрит! — она ударилась затылком о пол и надула щёки. — Аой всегда меня поддерживала. Я просто ожидала... не знаю... чуть больше доверия? Может, я не должна была кричать, но... — она всхлипнула, — всё равно было больно. — Нэнэ повернулась к нему. — Как думаешь, что со мной не так?              Коу скривился:       — С тобой, Сэмпай, всё в порядке. Даже слишком. Почему ты вообще так решила?              — Просто... он себя так повёл, будто не верит, что я могу кому-то понравиться просто потому что. Будто Фудзи-кун обязательно что-то замышляет, — она сглотнула. — Будто я не стою того, чтобы тратить на меня время.              Коу кивнул, снял зубами колпачок с маркера и подчеркнул что-то в своих записях.              — Я же вроде... не совсем страшная, да? — слабо улыбнулась Нэнэ. — Я стараюсь быть доброй. Думаю, я добрая. Аой говорит, что я смешная. — Она тихо вздохнула. — Я знаю, я не идеальная, но хотелось бы верить, что кому-то я всё-таки могу понравиться. Я готовлю. Убираюсь. Умею выращивать цветы, — она начала считать на пальцах. — О! Ещё шью. Я... кое-что из себя представляю.       Хотя, наверное, не так уж и много, — подумала она, зажмурившись, чтобы не дать слезам пролиться.              — Ты одна из самых добрых и светлых людей, которых я знаю, — сказал Коу, повернувшись к ней. — Любой парень был бы счастлив быть с тобой.              — Скажи это Аманэ-куну, пожалуйста. Я просто... не понимаю, что с ним. Кажется, он думает, что я его не люблю. Или... что-то в этом духе.              — Он ревнует, — спокойно сказал Коу, перелистывая страницы.              Нэнэ нахмурилась:       — Ревнует к чему? Думает, что если я начну встречаться, мы перестанем общаться? Мы же живём вместе.              Коу ничего не сказал. Только бросил в её сторону короткий взгляд и снова уткнулся в свои записи.       Некоторое время стояла тишина. Он писал. Она — просто лежала, слушая собственное дыхание и пытаясь не расплакаться снова.              Потом, едва слышно, будто сам себе, Коу пробормотал:       — Ты правда думаешь, он ревнует из-за этого?              — Что? — Нэнэ приподнялась, уставившись на него.       Сердце будто сорвалось вниз, и на секунду стало трудно дышать.       — Что ты имеешь в виду?              Он нахмурился, повертел ручку между пальцев и тяжело выдохнул:       — Не знаю. Забей. Я просто несу херню. Он ведёт себя как придурок — вот и всё. Причина уже неважна.              — Наверное, — выдохнула она.              — Главное — заставь его извиниться по-нормальному.              — Я… постараюсь.              — Отлично. Передай карточки, вон те, у головы.              ***              Коу отвёз её домой поздно — она слишком долго тянула время, не решаясь уходить.       И всё это время внутри было одно сплошное «я не знаю».       Что сказать, если Аманэ дома? Что делать? Как жить, если всё теперь вот так?       Полный пиздец. С утра она уже трижды плакала.              Так что, увидев, что квартира темна, Нэнэ почти почувствовала облегчение.       Он был дома — из-под его двери пробивался тёплый свет, — но говорить не придётся.       Она тихо вздохнула. Может, поработать над своим сборником — посидеть на кухне, рядом с принтером.       Она поставила сумку, достала ноутбук. Есть хотелось ужасно. Не хотелось же каждый раз полагаться на Коу — хоть он и готовил так вкусно, что это казалось магией.       Тихо открыла холодильник. Почти пусто.       То, что Аманэ купил вчера, он сам спалил.              На полке — тарелка с онигири.              Нэнэ застыла. Горло сжалось.       Глаза снова наполнились слезами.              Нет, не три раза. Четыре.              Аманэ выглянул из комнаты, услышав, как Ясиро копается на кухне.       Свет из холодильника вытянул её тень по полу — длинную, неровную, почти хрупкую.              Если не извиниться сейчас — он больше не сможет.              Он бесшумно прошёл через гостиную.       На кухне она стояла босиком, с тарелкой онигири в руках. Пальцы дрожали.       Плечи дёрнулись, она всхлипнула и спрятала лицо в ладонь.              Он замер.       Словно прибитый к полу.       Он сделал это. Он заставил её плакать. Это всё его вина.              Она уткнулась в рукав свитера, стараясь не издать ни звука.              Он не заслуживал её.       Не заслуживал ни её мягкости, ни доверия, ни даже присутствия рядом.       Он причинил боль. Ей. Самому дорогому человеку.              Она икнула, тихо, почти по-детски.              И он понял — ничего не исправить.       Стыд душил, лишал воздуха.       Он не мог просить прощения, потому что не имел права. Он был просто напуганным мальчишкой, который ломает всё, к чему прикасается. А она... она была слишком хороша.              Руки дрожали.              — Ясиро?..              Она обернулась.       Слёзы блестели на ресницах.       Он не ожидал, что боль может быть такой физической — будто кто-то кулаком в грудь ударил.       Её волосы выбились, глаза красные, щеки влажные, но она всё равно была красивой до боли. Настоящей.       И ему стало страшно. Потому что он любил её. Безнадёжно.              — Да? —       она выдохнула, голос дрожал.              Он отвёл взгляд.              Не думая, подошёл ближе и взял её за руку.       Она не отпрянула.              — Я... прости. Я не должен был… —       он запнулся, не зная, как закончить.       Любое слово звучало бы глупо. Я не хотел тебя ранить. Я просто не умею по-другому. Я люблю тебя, и это всё портит.       — Прости.              Тишина между ними тянулась, ломкая, болезненная.              — Ладно, —       её голос был тихий, усталый.       Он поднял глаза. Свет холодильника падал на её лицо, делая её почти прозрачной.              — Ты... — она втянула воздух. — Я тебя люблю. —       Мир качнулся.       Он не сразу понял, что она продолжает:       — Ты мой лучший друг. Но, — она отвернулась, — ты не можешь решать за меня, что для меня хорошо.              Он кивнул. Не доверяя голосу.              — Я пока не готова об этом говорить, — прошептала она.              — Хорошо, — сказал он. Едва слышно.              — Всё будет хорошо. Когда-нибудь.              — Угу.              — Просто… не сейчас.              Он закрыл глаза, чувствуя, как горло снова сводит:       — Понял.              Ясиро медленно освободила руку из его пальцев и вытерла глаза:       — Я… должна поработать. Я и так всё тянула. — Она взяла ноутбук, прижала его к груди и, не глядя на него, направилась к себе, держа тарелку с онигири.              Он не стал звать. Не стал останавливать.       Только смотрел, как она, уже в дверях кухни, на миг задерживается — будто хочет что-то добавить.              — Спокойной ночи, — тихо, спешно, будто на выдохе. И исчезла в темноте.              — Спокойной, — ответил он.       Слишком поздно. Слишком тихо.       Голос утонул в гулкой, холодной кухне.