Save me.../ Спаси меня...

Воздух в самолете был спертым и сладковатым — коктейль из дорогого алкоголя, усталости и нервных паров, что источала омега, пахшая сахарной ватой, а точнее, слегка жжёным сахаром. Как будто его нежность кто-то поджег. Или выжег… Феликс прижался лбом к прохладному иллюминатору, наблюдая, как далеко внизу проплывают облака. И его надежды на будущее, без страхов повторения прошлого. Но прошлое случилось. Случилось внезапно, и очень болезненно, не только марально, но и физически. Отражение в стекле было бледным, с синяками под глазами, то ли от недосыпа, хотя всю ночь он сладко сопел, претворяясь спящим рядом с Чоном, а то ли от страха, что сотворил картины ужаса в его светлой и откровенно говоря, глупой головушке. Он чувствовал себя разбитой, использованной куклой; каждый мускул ныл от глубокой, тупой боли, образования которой он не помнил, но прекрасно понимал причину. Последние внятные воспоминания были обрывчатыми: смех в роскошной гостиной японского особняка, Чимин таящий под взглядом Юнги, эта странная парочка японцев, где омега явно флиртовал с тем самым Чимином, но тот вроде и не понимал что происходит. Вкус саке, который ему никогда не нравился, запах Чонгука, что сводил с ума и тёплая, его твёрдая рука на пояснице, не давшая свалиться с лестницы... Потом — провал. Смутные, обрывочные кадры, будто под водой: низкий, грудной, на удивление грубый мужской голос, который что-то шептал. Глухие стоны, которые, как ему с ужасом казалось, принадлежали ему же. Возбуждение… Боль… Тошнота… Вкус спермы, что еще до сих пор где-то в глотке… Голос. Очень хорошо запечатался голос. Безумно низкий, требующий. Чужой. И всё. Затем — резкий солнечный свет в глаза и похмельное утро, принесшее с собой панику и стыд. Страх. Разочарование. Он вновь украдкой посмотрел на Чонгука, сидевшего рядом. Тот изучал что-то на планшете, но его брови были сведены в лёгкой задумчивой гримасе. Ох, это складочка между бровей…зоркие карие глаза, словно черные жемчужины, ямочка на щеке, эта улыбка и безумные пальцы, при виде которых, у Феликса, почему-то сворачивался узел внизу живота. Действительно, блять, почему… Время от времени он бросал на Феликса быстрые, вопросительные взгляды, в которых читалось недоумение и какая-то настороженность. Вина? Феликс не успевал считывать настроение альфы, ведь как только тот приближался, смотрел в упор, искал его взгляд, омега тут же опускал голову, отводил взор, отворачивался — лишь бы не смотреть своему насильнику в глаза. «Я и правда не разбираюсь в людях... Как можно было так обмануться этим человеком? Куда мне до него, он богач, часть клана Мин, а я? Попрошайка, иждивенец Джин-хёна, не более. Прав был. Прав Джин-хён, не надо было верить, не надо было влюбляться в того, кто живёт в тени. Идиот. Я ведь даже не докажу. Плевать... Главное — свалить», — пронеслось в голове у Феликса, и его сердце болезненно сжалось. Прошлый опыт. Блядский опыт первой любви и отношений. Он уже это проходил и знает насилие. Его вкус, цвет, запах. Вонь. Пот. Кровь. Чужое дыхание. Перегар от дешёвых сигарет и пойла. Пыль и плесень вперемешку с канализацией. И пусть ту ночь он провёл в дорогущей постели, и Чонгук явно, хоть и был выпивший, не соответствовал кошмарам из прошлого, — тело ныло, а разум кричал о насилии. Сейчас он в окружении людей, что не дадут помощи, да и ещё хуже — вдруг Чимин пострадает. Ведь Феликс себя убедил. «Здесь не безопасно...» — выдавала красную строку его инстинкт выживания. «Делай вид, что всё в порядке. Главное — вернуться в Сеул. Но лучше держаться возле Чимина...» — и так почти вторые сутки. Чимин же был в таком состоянии эйфории от Юнги, что, казалось, не заметил, как Феликс после ночи с Чоном сидел в водолазке за завтраком, пряча запястья и замирая, едва Чонгук приближался. Затем прятал глаза, мило отшучивался, но стал почти хвостиком и тенью Чимина. А Чонгук лишь молча наблюдал, нервно сглатывал и барабанил пальцами по столу, буровя дыру своими черными глазами, в бледной омеге. Воспоминания не возвращались, оставляя после себя лишь тяжёлый осадок и физические свидетельства той ночи: ноющую боль в интимных местах. Альфа его не порвал, но растянул более чем ощутимо. Явные микротрещины, сопровождающиеся мелкими кровоподтеками и болью при сидении, едва заметные, но зловещие синеватые пятна на запястьях, которые он старательно прятал под рукавами свитера. Но это только запястья. Вся шея, грудь, бёдра, спина... Там был космос. Омега сидел ровно, глотая боль с каждым вздохом. «Нельзя показывать, что больно. Не сейчас. Скорее бы добраться домой...» — твердил себе как мантру парень. Чонгук наклонился к нему, его губы почти коснулись уха. Запах виски с апельсином, такой привычный и внезапно пугающий, смешался с ароматом самолётного воздуха. — Феликс, что-то не так? — его голос был тихим, заботливым. Омега вздрогнул и заставил себя улыбнуться, надеясь, что это выглядит естественно. — Нет, всё хорошо. Просто устал. «Врёт. Я что-то сделал не так? Чёрт... Так и знал, что утром он пожалеет... Ладно, приземлимся — поговорим. Если, конечно, он меня не пошлёт нахер... Блять, Чонгук... Теперь он будет думать, что я озабоченный кретин...» — выплюнул мозг альфы когда омега вновь уткнулся носом в иллюминатор.

***

Тишина в салоне после ухода последнего клиента была оглушительной. Словно кто-то выключил звук у яркого, шумного мира, оставив лишь гул холодильных установок и тяжёлое, неспешное тиканье часов. Джин стоял посреди зала, ощущая, как привычная ему оболочка — улыбка, легкость, язвительность — трескается и осыпается, как старая штукатурка. Слова Чимина на концерте повисли между ними тяжёлым камнем, и хотя друг улетел в Японию, прихватив с собой Феликса, о чем тот явно мильон раз пожалел, этот камень продолжал давить. Он злился. На Чимина — за его прямолинейность. На себя — за собственную слабость. Но больше всего — на Намджуна. Конечно, кто-то же должен быть виноват. На этого мафиози, который ворвался в его жизнь с холодной расчетливостью урагана и перевернул всё с ног на голову. Пффф, а вроде наоборот, нет!? Самое ужасное было не в страсти, не в животном влечении, которое Джин пытался списать на течку. Самое ужасное было в комфорте. В ощущении нормальности. После того как Намджун уехал, оставив его квартиру пропитанной своим запахом бергамота, Джин с ужасом осознал, насколько тихо и пусто стало внутри. Не было привычной тревоги, суетливого раздражения от присутствия другого человека. Было ощущение, будто Намджун был там всегда. Словно недостающий кусочек пазла, который вдруг нашёлся и идеально встал на своё место. И это пугало, наверное, сильнее, чем мысли о том, кто он и чем занимается. Джин всегда справлялся с течками в одиночестве, презирая необходимость прибегать к помощи альф. Для него это всегда было унизительной, вынужденной мерой — словно болезнь, которую лечили грубым, бездушным вмешательством. Даже оргазмы были чисто физиологическими, не приносящими того глубочайшего удовлетворения, которое проникает в самую душу. А потом — звонки, притязания, сцены… Джину это было не нужно. Его сердце оставалось глухим. Но Намджун оказался другим. Запретным. Рациональным и холодным, как клинок. Тем, кого нельзя хотеть. И Джин ненавидел себя за то, что хотел. За то, что скучал по нему не только в постели, но и в быту. Ему хотелось снова услышать его спокойный, уверенный голос, увидеть стальной взгляд, полный понимания, даже когда Джин сам не понимал, чего хочет. Хотелось поскандалить, фыркнуть на него и получить в ответ лишь насмешливый взгляд и тихое ворчание. Когда Чимин и Феликс улетели, Джин понял — это был и протест, и желание дать ему остыть. Он злился, но в глубине души был благодарен. Одному ему было проще разбираться со своими демонами. На второй день его гордость дала серьёзную трещину. Новая система безопасности, которую Намджун установил после инцидента с витриной, оказалась для Джина китайской грамотой. Он час простоял у щитка, тыкая в кнопки и бормоча проклятия. Инструкция казалась написанной на марсианском языке. Феликс не брал трубку, Чимину он звонить не смел, а служба охраны вежливо посоветовала обратиться к установщику. — Чёрт тебя дери, — выдохнул Джин, откидываясь в кресло. — Ты что, специально всё устроил, чтобы я тебе позвонил? Вариантов не оставалось. Спать в салоне он не собирался, а оставлять его открытым — безумие. Пришлось глотать гордость. Глыть. Намджун ответил на третий гудок. Его голос был слегка осипшим, сонным. — Алло. — Если ты сейчас же не приедешь и не поставишь этот блядский салон на охрану, — выпалил Джин, закрывая глаза, — клянусь богами, я расхерачу все оставшиеся стекла и обвиню в этом тебя. В трубке повисла тишина. Потом — лёгкий, терпеливый выдох. — Я приеду через 25 минут. Щелчок отбоя. Джин смотрел на телефон с растерянной яростью. — Вот мудила мафиозный… Трубку бросил... Он налил себе остатки шампанского от клиентов и начал бубнить, выплёскивая злость на невидимых обидчиков. Намджун появился ровно через 25 минут. Он вошёл молча, его взгляд скользнул по Джину, оценивающе и спокойно. Тот встал и совершил театрально-преувеличенный поклон. — Ваше превосходительство, закройте, пожалуйста, эту почивальню, потому что моих сил больше нет. Альфа подошёл ближе. Его запах — чистый бергамот — ударил в ноздри, и омега почувствовал, как по телу разливается предательское тепло. Весь процесс занял не больше 35 секунд. — Поставить на охрану было гораздо проще, — констатировал Намджун. Проблема оказалась пустяковой — Джин не дожал кнопку. Унижение, облегчение и усталость заставили Джина сделать неожиданное. Он шагнул вперёд и упёрся лбом в плечо Намджуна. — Аааащ, Намджун! Я, ей-богу, час простоял возле этого автомата. У меня ничего не получилось. В его голосе прозвучала не язвительность, а усталая, почти детская жалоба. Намджун не отстранился, а лишь глубже втянул запах от омеги, что разнесся по телу альфы теплом и каким-то легким электричеством, заставив все чешуйки души вздыбиться. — Ну, такое бывает. Хорошо, что позвонил. Поехали, я увезу тебя домой. Дорога была молчаливой. Джин сидел на заднем сиденье, уставившись в окно на проплывающие огни города. Романтик блин. Это молчание было тяжёлым, но не враждебным. Оно было наполнено невысказанным. Тоской. На порковке, когда машина остановилась, Джин заколебался. Он взглянул на профиль и спину Намджуна. — Спасибо, что приехал. Если бы не ты, я бы остался там ночевать. Извини, что выдернул посреди ночи. Джун свел руки на руле, повернув голову так, чтобы поймать его взгляд в зеркале заднего вида. — Я же тебе сказал, Джин. Если что-то надо, просто попроси. Не устраивай из этого драмы. Его взгляд был спокойным, но пристальным, словно он видел все трещины на душевной броне Джина. Тот вылетел из машины, хлопнув дверью. Сделал несколько шагов к дому. Остановился. Чувство, что что-то обрывается внутри. И это чувство было невыносимым. — К чёрту...— Выдохнул в ночь Джин. Задняя дверь снова резко распахнулась. Омега плюхнулся на сиденье, хлопнул дверью и, не глядя на Намджуна, шепнул сипловато в стекло: — Я скучаю… Он замолчал, подбирая слова, чувствуя, как ком подкатывает к горлу, а влага застилает глаза. — Те дни, что мы с тобой провели вместе… Мне было с тобой хорошо. И дело сейчас не в течке… и не в сексе. Мне с тобой было хорошо. И меня это пугает… Он, наконец, посмотрел на него. И Намджун увидел то, чего, вероятно, никогда не видел раньше, — слёзы, наворачивающиеся на глазах всегда уверенного и колючего Сокджина. — Мне нельзя связываться с такими, как ты. С людьми, которые по гланды в мафии. Он замолчал, давая Намджуну возможность что-то сказать, но тот молчал, слушая, и в его молчании была не холодность, а глубочайшее внимание. — Мои родители погибли. Мою маму, можно сказать, убил её родной брат. Всему виной мафиозные кланы и деньги. Меня тоже не должно было быть в живых. — Голос Джина дрогнул. — Я поклялся, Намджун, что никогда не буду иметь никакого участия в этом. Что никогда не свяжу свою жизнь с человеком, который так живёт. — Он сжал кулаки, пытаясь сдержать рыдания. — Но я не знаю, что мне делать с тем, что я чувствую. Вокруг меня одна фальшь. Я сам фальшивый. Я как обёртка от шоколадки. Только шоколадка давно сгнила. У неё истёк срок годности, её погрызли мыши. Я красив лишь внешне. Это была исповедь, вывернутая наизнанку душа. — Намджун, я не красавец. Я не весельчак. Я одиночка. Всё, что у меня есть, было заработано моим трудом, слезами, кровью и потом. Но при этом это всё — фальшь. Это не те мечты, которыми я раньше грезил. У меня вообще нет мечты. Я просто натянул на себя эту обёртку, чтобы выживать в более комфортных условиях. И твоя жизнь — это тоже фальшь, Намджун. Поэтому меня это пугает. Я не знаю, кто ты. Не знаю, кем ты являешься. Не знаю, когда ты говоришь правду, а когда врёшь. И не знаю, как будет дальше. Но я знаю, в каком мире ты живешь. Какого цвета те купюры, на которые куплены твои дорогие рубашки и машины. Слёзы, наконец, потекли по его щекам. Он не пытался их смахнуть. В салоне повисла тишина, нарушаемая лишь его прерывистым дыханием. Затем Намджун молча заблокировал двери и плавно тронулся с места. Джин вздрогнул. — Куда ты едешь? Намджун, выпусти меня! — Успокойся, Джин, — его голос прозвучал неожиданно мягко. —Давай прокатимся. Тебе нужно успокоиться, а мне переворить. То место, в которое я тебя везу, оно безопасное. Не волнуйся. Просто смотри в окно. Город красивый, и небо звёздное. Настоящее. Как ты. Машина ускорилась, увозя их от прошлого — и, возможно, к чему-то совершенно новому. Но чертовски страшному.