Save me.../ Спаси меня...

Пять дней. Пять дней его мира ограничивался размерами этой квартиры, границами этого тела. Пять дней воздух был густым и сладким, как сироп, от запаха спелых мандаринов и дикого, необузданного мускуса альфы с глубоким бергамотом, который уже не возможно было сдерживать. Джин был распластан на кухонном столе, как жертва на алтаре. Его спина была мокрой от пота, кожа покрыта свежими следами зубов и губ Намджуна — фиолетовыми фиалками, алыми росчерками, темнеющими синяками. Минут тридцать назад их завтрак — изысканные круассаны, свежие ягоды, кофе — лежал на полу, сметённый на паркет единым, нетерпеливым движением руки Намджуна. Теперь по паркету растекалось апельсиновое варенье, как метафора всей этой сладкой, липкой, неправильной, для омеги, связи. Джун вгонял в него себя с методичной, почти хирургической точностью, каждый толчок достигая нужной точки, заставляя Джина выгибаться и стонать, теряя остатки сознания. Мало. Его пальцы впивались в узкую талию омеги, оставляя красные, долговременные отметины. Он наклонился, прижался губами к его вспотевшей шее, чуть ниже уха, и зарычал прямо в кожу, голос вибрировал от низкого, животного звука: — Пятый, блядь, день, Джин. Пятый ебаный день. Ты просто… ммф... черт... ненасытный. Ты высасываешь из меня всё. Даже воздух. Джин ответил смешком, который тут же перешёл в стон, когда Намджун изменил угол. Он схватил его за влажные от пота волосы, притянул к себе, подгоняя, требуя больше, глубже, жёстче. — Я бы… ах… продлил этот отпуск ещё… ещё на пять, — выдохнул он, запрокидывая голову, обнажая уязвимое горло в немом приглашении. Ответом ему стала ладонь, грубо прижатая к его рту. Большой палец Намджуна вскользь провёл по его нижней губе, а затем проник внутрь. Джин без раздумий сомкнул вокруг него губы, начал сосать, облизывать, играть кончиком языка, с наслаждением наблюдая, как темнеют глаза альфы, как его собственное тело напрягается до предела. Это был немой язык, язык порабощения и добровольного подчинения. Альфа сорвался. Вновь.  Его движения стали резче, глубже, почти яростными. Вторая его рука опустилась между их тел, сжала возбуждённый, протекающий член Джина, начав работать в унисон с толчками. Он чувствовал, как тело под ним вот-вот взорвётся. — Кончай, — это прозвучало как приказ, низкий и хриплый. — Кончай... Сейчас же. Этого было достаточно. Джин замер, его глаза закатились, рот приоткрылся в беззвучном крике под ладонью Намджуна, и его тело затрепетало в долгом, выжимающем оргазме, обдавая пальцы альфы горячими струями. Спазмы его внутренних мышц сжали Джуна с такой силой, что тот сдавленно застонал, сделал ещё несколько резких, коротких толчков и рухнул на него, заполняя его собой, свои губы прижимая к его плечу, чтобы заглушить собственный рёв. Невыносимая жара. Тело сводило от судорог и конвульсий. Ноги непослушно подкачивались в коленях. Джин. Он туманил все сознание альфы, выворачивал его нутро эти долгие, и одновременно мгновенно прошедшие 5 дней. Течка спала еще чуть больше суток назад, но омега продолжал требовать, словно это могло компенсировать его ранее, одинокие или вовсе отсутствующие течки. Страх. По миллиметру заполнял легкие омеги. Это было слишком ахуенно… Слишком, чтобы разрешить самому себе. С ним. Тишину нарушало только их тяжёлое, сбитое дыхание. Намджун лёг на Джина, прижимая плотнее к поверхности стола, чувствуя, как бьётся его сердце — частое, перепуганное, живое — о его собственную грудную клетку. Омега обмяк, его ноги бессильно соскользнули со стола и повисли. Он чувствовал себя пустым, выпотрошенным, полностью опустошённым и абсолютно счастливым. Трусливо счастливым. Намджун поднял голову. Его лицо было размытым от наслаждения, волосы прилипли ко лбу. Он смотрел на Джина, словно видел его впервые — всего, до последней молекулы. — Ты... Это какой-то пиздец, Джин, — просипел он, и в его голосе была не просто усталость, а настоящее, неподдельное изумление. — Это просто… сюрреализм какой-то. За всю мою гребаную жизнь у меня не было ничего подобного. Никогда. Ты не омега. Ты чёрная дыра. Ты поглощаешь всё. Джин слабо рассмеялся, пытаясь рукой убрать мокрые пряди со своего лица. — Ну, я вообще-то рассчитывал на что-то вроде «ты лучший» или «я схожу по тебе с ума». Но, «чёрная дыра»… это оригинально. Беру на заметку. Комплимент засчитан. Намджун покачал головой, снова уткнувшись лицом в его шею, в пространство между ключицами, и издал звук, средний между стоном и смехом. — «Лучший»? «Сошел с ума»? Джин, ты — квинтэссенция блядской похоти и разврата. Ты самый прекрасный кошмар из всех, что у меня были. Факт. Он сказал это с такой простой, обезоруживающей прямотой, что у Джина ёкнуло внутри. Он провёл рукой по его спине, чувствуя под пальцами напряжённые мышцы, влажную кожу. — Ладно, грязный мафиози, — его голос дрогнул. — Так и быть, я отпускаю тебя с миром. Ты заслужил покой. — Боже, Джин, заткнись, — Намджун поднялся на локти, глядя на него сверху вниз. — Ты невыносимо разговорчив до, во время и даже после секса. Я никогда в жизни не вёл столько дискуссий в постели. — А я думал, ты никогда столько не трахался, — парировал Джин, и его улыбка была одновременно дерзкой и уставшей. Намджун замер, его взгляд стал серьёзным, проникающим. — Вот что мне с тобой делать? — это прозвучало почти как признание, как крик души. — Ты вынул из меня всё. Всю душу, все мысли… всё. «Что мне с тобой делать Джинни? — пронеслось в его голове, ясно и громко. — Ты встроился в мою ДНК. Я пять дней не думал о сделках, о врагах, о долге. Я думал только о том, как ты пахнешь на рассвете. Как стонешь, когда я вхожу в тебя сзади. Как смотришь на меня — с вызовом и полным доверием одновременно. Это опаснее любой пули. Это разоружает меня полностью». Он увидел, как улыбка сходит с лица Джина, как в его глазах появляется та самая привычная защитная стена. Он не дал ей опуститься до конца. Медленно, давая тому время отпрянуть, он поднял Джина, усадил на край стола, встал между его раздвинутых бёдер, упёрся ладонями в столешницу по бокам от него, заключив в клетку из своих рук. Он наклонился так, чтобы их глаза были на одном уровне. — Слушай меня, — его голос был низким, без единой ноты насмешки. — Давай договоримся. Я не тащу тебя в отношения. Не закидываю тебя удочкой с обязательствами. Передо мной не нужно отчитываться, оправдываться, играть в какие-то роли. Но, если тебе что-то понадобится — просто попроси. Произнеси это вслух. Я уже понял, что розовые сопли, ванильные сказки и «мы навсегда» — это не про нас. Это слишком просто для того, что происходит между нами. «Попроси, — молил он его про себя, глядя в эти испуганные, прекрасные глаза. — Попроси меня остаться. Скажи, что этот страх внутри тебя — не сильнее того, что ты чувствуешь ко мне. Я же чувствую тебя. Дай мне хоть один шанс». — Чёрт тебя дери, Сокджин, — он выдохнул, и в его голосе прозвучала сдавленная нежность. — Ты правда сводишь меня с ума. До самой сердцевины. Он приподнял руку, аккуратно взял его за подбородок, большим пальцем проведя по его нижней губе — той самой, что только что обнимала его палец. — Я отдаю себе отчёт, — продолжал он, — что с таким, как я, рядом… сложно. Опасно. Неудобно. И я, честно говоря, не хотел бы тащить тебя в ту грязь, в которой вынужден жить. Поэтому давай не будем давать друг другу грандиозных обещаний. Просто… не отталкивай меня так, хорошо? Я не причиню тебе зла. Никогда. Это единственное, что я могу пообещать тебе по-настоящему. «Я всё испорчу, — забилось панически в висках у Джина. — Снова. Он предлагает что-то реальное. Без лжи, без прикрас. Просто быть рядом. Без его мира, без моих страхов. Почему это так пугает? Он мафия. Убийца. Преступник… Но… Почему мне хочется, чтобы он закричал, зарычал, заявил права, как положено альфе? Чтобы приковал меня к себе? Потому что тогда будет проще — можно будет уйти, хлопнув дверью, обвинив его во всём. А так… так он оставляет дверь открытой. И это… чертовски честно. И потому — страшно». Джин сжался внутри, его взгляд упал на свои руки, лежащие на коленях. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. — Ладно, — это было больше похоже на выдох. Намджун глубоко вздохнул, словно сбросил с плеч тяжёлый, невидимый груз. Он достиг дна его терпения, и дно оказалось прочным. Джин посмотрел на пол, на остатки их завтрака. — Кажется, у нас завтрак окончательно остыл, — пробормотал он, пытаясь вернуть хоть какую-то нормальность в этот разговор, полный подтекстов и недоговорённостей. Намджун усмехнулся — коротко, беззвучно. — Это всё, что тебя беспокоит в данный момент? — в его голосе снова зазвучала лёгкая, почти невесомая насмешка. Джин спрыгнул со стола, ощущая, как подкашиваются ноги. И снова оказался в сильных руках. Они держали твердо, крепко и тепло… Ему мучительно хотелось сказать что-то ещё — объяснить, извиниться, раскрыться. Но слова застревали в горле комом страха. «Скажи ему. Скажи, почему слово «мафия» заставляет меня замирать. Почему каждый его поцелуй — это и блаженство, и боль. Он не полезет в мой шкаф с скелетами, но дай ему хотя бы ключ… Дай ему знак. Не будь трусом.» Намджун видел эту борьбу на его лице. Он не стал ждать. Он снова поднял его подбородок, заставив встретиться взглядом. — Эй. Смотри на меня. Не надо оправдываться. Не надо ничего объяснять. У каждого из нас есть свои скелеты в шкафу. И я не собираюсь ломиться в твой с кувалдой. Если захочешь рассказать — расскажешь. Сам. Когда будешь готов. Никаких сроков. Он говорил это твёрдо, но его челюсть была напряжена. Ему до физической боли хотелось заявить: «Ты мой». Прижать, вдохнуть его запах, оставить на его шее свою метку, чтобы все видели. Он понимал, что хочет этого. Желал, чтобы этот сложный, колючий, прекрасный омега принадлежал только ему. Мысль о том, что Джин может быть с кем-то другим, вызывала в нём слепую, яростную волну ревности. Но он сжал кулаки и оставил дверь открытой. Джин ничем ему не был обязан. А Джина эта свобода ранила, как лезвие. Тупое, ржавое лезвие, что выцепило кусочки сердца. «Как так? — ёкнуло где-то глубоко внутри, жгуче и обидно. — Пять дней. Пять дней, которые перевернули всё с ног на голову. Он был именно таким, каким я хотел — сильным, властным, читающим моё тело как открытую книгу. Моим. А теперь… теперь ему всё равно? Я могу уйти к другому, и ему будет плевать?» Его внутренний «демон», тот самый, что прятался за милой улыбкой, зашипел от возмущения и уязвлённой гордости. Но Намджун сделал это осознанно — он знал, что любое давление, любой намёк на собственность загонит Джина в глухую оборону. И пугать его он не хотел. Страх был его врагом. Он уехал через час. Несмотря на эйфорию, на опьянение, на запах мандаринов, въевшийся в его кожу, он уезжал с тяжёлой головой и каменным сердцем. Чёрт возьми, Джин проник под кожу, в кровь, в костный мозг. И конечно, мысль о том, что кто-то другой может прикоснуться к нему, была невыносима. Но он выбрал стратегию терпения. Игра стоит свеч. С Джином - да! Проверка, инициированная Юнги после рассказа Чимина, не дала ничего. Родители Джина погибли в автокатастрофе. Чистая, официальная версия. Ни намёка на причастность какого-либо клана. Лишь смутная догадка: а что, если виновник аварии был из их мира? Но даже эту ниточку нельзя было потянуть. Прошлое Джина было наглухо запечатано.

***

Чимин сонный и помятый, спустился на первый этаж, потягиваясь. Воздух пахло кофе и свежей выпечкой. — Доброе утро, — раздался спокойный голос Юнги. Он уже сидел за столом, с iPad в руках, но взгляд его был приветливым. Чимин буркнул что-то невнятное, подошёл, поцеловал его в макушку, вдыхая знакомый запах вишни и дыма.— Угу, доброе, — он потёр глаза и остановился как вкопанный. Перед ним, улыбаясь во всю ширину своего очаровательного лица, стояла та самая девушка из кафе — Гульшат. В аккуратной форменной одежде домработницы. — Доброе утро, господин! — она почтительно склонила голову. — Что будете кушать? Чимин медленно протёр глаза, потом снова посмотрел на неё. Он повернулся к Юнги, тыча в её сторону пальцем. — О! О! Это же… В дверях появился Мурат в новеньком комбинезоне садовника, с секатором в руке. Его лицо сияло. — Саджаним! Доброе утро! — он почти сделал полный поклон. Мозг Чимина просиял ярче любой лампочки. Он повернулся к Юнги, и его лицо расплылось в самой сияющей, самой счастливой улыбке на свете. — Юнги… — это прозвучало как начало восторженной оды. Юнги поднял руку, пытаясь сохранить строгость, но его глаза выдавали — он был доволен. Как старый котяра. Улыбка обнажила десна, глаза сщурились в умиленной гримасе. — Чим, не начинай. Никаких сцен. Но Чимин уже не слушал. Он обвил его сзади, прижался к его спине и начал осыпать быстрыми, жаркими поцелуями его шею, щёку, висок, бормоча что-то бессвязное: — Я тебя обожаю! Ты понимаешь? Я просто… я обожаю тебя! Самый лучший! Самый! Юнги рассмеялся — настоящим, глубоким смехом, который встречался редко. Он положил свою руку на руку Чимина, сжал её. Радость Чимина была настолько искренней и заразительной, что сметала все его защитные барьеры. Они сели завтракать. Гуля ловко и быстро накрыла на стол, сияя как новогодняя ёлка. Потом она подошла к Чимину с таинственным видом и протянула ему плотный белый конверт. — А это ещё кое-что, — сказал он, а её глаза блестели. Чимин взял конверт, с ухмылкой посмотрев на Юнги. — Что это? Аванс? Премия? — он улыбался как ребенок, словно это ему. — Щедрость зашкаливает, господин Мин. Он вскрыл конверт. Не деньги. Внутри лежали пять билетов. Он вытащил их. VIP-ложа. Концерт Тэмина. Его глаза округлились. Гуля не выдержала и подпрыгнула на месте, хлопая в ладоши. — Представляете, господин Мин! Ваш муж подарил нам билеты! На концерт! — Пять? — переспросил ошеломлённый Чимин. — А почему пять? — Ну, они же не пойдут одни, — невозмутимо пояснил Юнги, отхлебнув кофе. — Сходишь с ними? Или неинтересно? — Нет, почему… интересно, конечно! — Чимин всё ещё не мог прийти в себя. — А пять то, почему пять? — Возьми кого-нибудь из своих. Джина, например. Сахарную вату…Того кстати, уже пора из его берлоги выманивать. А то он там, я подозреваю, уже всего моего Нама высосал до капельки. Верни мне мою правую руку. — Юнги вскинул брови и театрально ударил кулаком по столу. — Мне нужен адекватный стратег, а не ходячая секс-машина. Чимин фыркнул, откинувшись на спинку стула. — Да, он что-то подозрительно долго не выходит на связь. Я наберу ему после завтрака. В этот момент в столовую вошёл сам объект их обсуждения. Намджун был в идеально отутюженном костюме, но на его лице читалась лёгкая, нехарактерная усталость и… умиротворение. — Всем доброе утро, — его голос был чуть хриплым. Чимин обернулся к нему с самой язвительной и довольной ухмылкой. — О, а вот и пропавший без вести! Явление народу! Ты выглядишь слишком… бодро для человека, который должен быть вытрахан до смерти. Намджун смерил его взглядом и тяжело опустился на стул. — Пожалуйста, обойдёмся без комментариев, — он потянулся к кофейнику. Чимин приоблокотился на стол, пододвинулся к нему ближе и с преувеличенным интересом понюхал воздух. — М-да… Ничего не скажешь. Пахнет мандаринами. Прямо-таки навязчивый, терпкий, опьяняющий аромат. Словно кто-то провёл неделю в мандариновой роще. — Или под ней… — Съязвил Юнги не поднимая глаз от кружки с кофе. Факт. Намджун поднял на Чимина взгляд, и в его глазах мелькнула искорка привычного сарказма, смешанная с лёгкой смущённой усталостью. — Твой друг, Пак Чимин, — это исчадие ада и природный катализатор для разрушения нервной системы. Я проклял тот день, когда наткнулся на него в том салоне. Чимин рассмеялся — звонко и заразительно. Юнги наблюдал за ними, явно получая удовольствие. Он повернулся к Джуну, его взгляд был тёплым и понимающим. — Чувство юмора не пропало. Видимо, неделя прошла более чем продуктивно. — Угу, — Намджун отхлебнул кофе и отвернулся, но оба они видели: несмотря на показное ворчание и тень под глазами, он выглядел… удовлетворенным. Почти счастливым. Но с той самой ноткой беспокойства. И Чимин понимал ее причину. — Просто отлично. Как в сказке. Только вот сказка, блять, с очень не однозначным главным героем и туманным концом. Все трое понимали. Это начало. Нам не отпустит Джина, а тот не сможет отказаться, ведь начал сам. Для Чимина, который пропустил зародыш их отношений, многое было понятно и без деталей, но теперь бушевало любопытство. Он разберет друга по-косточкам, хотя бы в отместку за то, что Джин вытрахал тому мозг, а сам…