Save me.../ Спаси меня...

Несколько дней, прожитых в сладком тумане завершившейся течки и откровенных разговоров, казалось, изменили воздух в особняке Мин Юнги. Чимин, все еще ощущая приятную ломоту в мышцах и теплую защищенность под рукой альфы, чего не испытывал скорее никогда, чем давно, наконец выдохнул все, что годами копилось внутри. Как на исповеди, он рассказывал Юнги о каждой детской царапине души, о каждой яме, куда его заталкивали нездоровые альфы, о дне депрессии, когда мир казался серым и безвоздушным, и о своей опасной зависимости – эмоциональном наркомании. Но прямая правда, не удобная, больная - рецепт новых отношений. Так решил и отступать не хотел. Говори Чимин, как есть. Он если не конченный, поймет. Не поймет, есть время свалить. Но рэд флаги надо распознавать сразу. – Я боюсь, – признался он тихо, уткнувшись лицом в шею Юнги, вдыхая уже такой знакомый запах вишни и дымного табака. – Не потому, что ты альфа. Не потому, что мафия. А потому, что ты... ты разжигаешь во мне что-то слишком глубокое. Если ты вдруг захочешь поиграть со мной... в кошки-мышки или просто в своего нарциссического великолепия... я не оправлюсь. Я знаю себя. Юнги не удивился. Его пальцы нежно перебирали пряди темных волос омеги. – Я знал, Чимин, – его голос был низким и спокойным. – Я знал о твоих ранах, о твоих падениях, еще до того, как подписал контракт. Когда встал вопрос о браке... Я вспомнил тебя. Я как-то видел тебя в клубе Джексона. Ты пылал и рыдал, я залип на тебя. Потом собрал по-тихоньку информацию. Узнал,что ты сын владельца компании, с которой я сотрудничаю. Было огромное желание тебя узнать. Меня потянуло к тебе. Твой отец, мы знакомы несколько лет, он и рассказал о тебе, а я предложил брак, чтобы не дать ему потерять бизнес, а мне тебя... Хотелось как-то... спасти, вырвать из этих лап депрессии и показать, что можно по-другому. Поэтому и создал этот контракт. Запрет на эмоциональные игры... это была попытка дать тебе передышку. Реабилитацию. Правду, хоть и кривую. Они лежали в тишине, и Юнги снова заговорил, глядя Чимину прямо в глаза: – Я не хочу с тобой играть. Я не хочу тебя использовать. Я не хочу раскачивать твои качели. Я хочу тебя любить. Хочу, чтобы ты был мой. Но... – он сделал паузу, и Чимин понял сразу, альфа сознательно не углубляет временную метку на его шее, оставшуюся после течки. – Метку... давай пока отложим. Поживем, привыкнем. Потом. Я хочу, чтобы ты был счастлив со мной не потому, что она есть, а потому что... ты меня любишь. Потому что ты хочешь быть со мной. И я хочу быть с тобой, не подавляя тебя. Как партнеры. Чимин ответил ему поцелуем, чувствуя, как что-то тяжелое и колючее наконец отпускает его грудь. Все складывалось... невероятно хорошо.

***

Утро следующего дня встретило Чон Чонгука мрачным взглядом в зеркало. Рыжий позор – «апельсиновая корона» – все еще красовалась на его голове. Стиснув зубы, он вырулил из своей комнаты, натыкаясь на Намджуна в холле. – Меня это... увези! – буркнул Чонгук, ткнув пальцем в свои волосы. – Увези меня. Закинь по дороге к Джину. Этот позор надо состригать. Пусть этот криворукий Феликс обратно в порядок приводит. Намджун лишь равнодушно кивнул, достав ключи: – Поехали. Закину. Машина Намджуна подкатила к салону Джина как всегда мощно. За стеклом мелькнула фигура владельца – Сокджин, узнав машину, весь как-то воспрял. В его глазах мелькнул огонек, губы тронуло подобие улыбки – мысль «Сейчас поговорим!» читалась почти явно. Он даже сделал шаг к выходу. Чонгук угрюмо вывалился из машины. А Намджун... Намджун резко газонул и укатил прочь, даже не взглянув в сторону салона. Джин замер у двери, улыбка сползла, сменившись растерянностью, а затем – горькой обидой. Раньше Намджун всегда заходил. Всегда. Теперь же видимо – демонстративная дистанция. Крепко сжав кулаки, Джин развернулся и зашел обратно, хлопнув дверью в свой кабинет чуть громче, чем нужно. Чонгук ввалился в салон с видом грозного судьи. – Здравствуйте, – буркнул он, окидывая взглядом помещение. – Ну что, готов исправлять свой позор? Феликс, стоявший у стойки, вздрогнул, будто его ударили током. – Д-да, господин Чон! Здравствуйте! Конечно, да! П-пойдемте? – залепетал он, жестом приглашая к креслу. Чонгук тяжело опустился в кресло. Феликс, руки которого заметно дрожали, накинул на него защитную накидку. Его пальцы неуверенно коснулись рыжих прядей, глаза бегали, не решаясь надолго остановиться на клиенте. Он пах сладкой сахарной ватой и сочной грушей, и этот запах сводил Чонгука с ума. Внутри альфы бушевало: «Блять, не отходи, наклонись ниже...» – Ну ладно, тебе не трясись, – процедил Чонгук сквозь зубы, стараясь звучать максимально равнодушно. – Успокойся. Волосы не зубы. Отрастут. В этот момент подошел Джин (надо же, прынцесса поистерила, похерачила подушку и пришла, какая честь), оценивающе посмотрев на творение своего ученика. – Давай я сам перекрашу, – предложил он, уже протягивая руку к инструментам. Но Чонгук резко перебил: – Не надо. Кто испортил, тот пусть и исправляет. – Его взгляд скользнул по испуганному лицу Феликса, и перевел на Джина. Но в глазах Чона, горел немой крик: «Не уходи далеко, пожалуйста! Держись рядом!» Джин, пожав плечами, отошел, но остался наблюдать. Феликс собрался с духом. Работа закипела. Сосредоточенно, стараясь не думать о том, чей взгляд тяжело лежит на нем, он смывал рыжий кошмар, наносил новый оттенок – глубокий, благородный горький шоколад, аккуратно накручивал кудри, которые так шли Чонгуку. Наконец, он отступил на шаг, нервно сглатывая. – Господин Чон... смотрите, все... все готово. Чонгук поднял голову, встретив свое отражение. Новый цвет, укладка... все идеально. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он медленно провел рукой по волосам. Феликс замер, внутренне сжимаясь: «Блять, что сейчас? Опять что-то не понравится?» Чонгук нахмурился, делая вид, что рассматривает. – Ну ладно, – наконец изрек он. – С пивом пойдет. Феликс выдохнул, но тут же залепетал: – Да, Вы меня еще раз... извините! Я не хотел, чтобы так получилось! Очень извиняюсь! Чонгук встал, сбрасывая накидку. Его взгляд стал тяжелым, оценивающим. – Ну так просто, – произнес он медленно, подходя к Феликсу. – Ты не отделаешься. Придется тебе за это платить. Феликс закивал с готовностью мученика: – Конечно, да! Без проблем! Все будет за наш счет! Вы не переживайте! – Он уже хотел шмыгнуть к кассе, но Чон наклонился ближе и фыркнул: – Ты оплатишь. – Хотя, конечно же, сам Чонгук уже молча сунул Джину пачку купюр, покрывающих стоимость с лихвой и без вычета из зарплаты Феликса. – Завтра. В восемь. Феликс замер, моргая: – Ч-что? Завтра? В восемь? – Ужин, – уточнил Чонгук, глядя на него так, будто это было очевидно. – Завтра в восемь. Напиши мне, где тебя забрать. Я подъеду. Феликс просто потерял дар речи. Он стоял, открыв рот, не зная, что делать, куда смотреть, что сказать. Чонгук, довольный произведенным эффектом (засранец!), развернулся и вышел, оставив за собой шлейф запаха виски и апельсина и полную растерянность.

***

Вечер следующего дня Чонгук провел в мучительных раздумьях. Ресторан? Дорогой, пафосный? Нет, решил он. Феликс и так дышит рядом с ним, как загнанный кролик. Обычный уютный ресторанчик – самое то. Их ужин начался с ледяного смущения Феликса. Он ерзал, краснел, ронял вилку. Но бутылка соджу сделала свое дело. Сладкий напиток раскрепостил омегу, щеки порозовели, глаза засветились. Он начал говорить – сначала робко, потом все смелее, улыбаясь, жестикулируя. Чонгук слушал, пил и не сводил с него глаз, тонул в запахе сахарной ваты и груши. После ужина они пошли гулять. Беседа текла неловко, но приятно. Чонгук естественным образом повернул в сторону дома Феликса, провожая его. У самого подъезда Феликс остановился, все еще слегка раскрасневшийся от выпитого и разговоров. – Все... спасибо большое, господин Чон. Было... вкусно. Ужин... – он улыбнулся, и это было невероятно мило. Чонгук, чувствуя, как его альфа-сущность требует обнять, вдохнуть полной грудью и прижать к стене этого сладкого парня, смог лишь кивнуть: – Да... хорошо ужин. – Он тоже слегка засмущался, что было для него редкостью. Феликс, видимо, почувствовав момент или просто поддавшись порыву, сделал шаг вперед и быстро, почти нежно, поцеловал Чонгука... в щеку. – Теперь еще вкуснее, – прошептал он, отступая, глаза его сияли голубизной. Чонгук взглянул на него. Внутри что-то грохнуло и перевернулось. «Сука, все уже трахались! Остался только я! Этот... такой сладкий! Прям сладкий! Манящий!» Инстинкты альфы, подогретые соджу и долгим вечером, взяли верх. Он резко шагнул вперед, одной рукой крепко захватив Феликса за затылок. – Нет, парень, – его голос звучал низко и хрипло. – Я же сказал. Так просто ты не отделаешься. И он поцеловал его. Не в щеку. В губы. Глубоко, властно, без права на отступление. Феликс вскрикнул от неожиданности, но не оттолкнул. Наоборот, его тело мгновенно откликнулось – встало и потекло, как и в тот первый раз в салоне. То же самое произошло и с Чонгуком – волна жара, напряжение в паху, сладкий вкус на губах. Поцелуй длился вечность и мгновение одновременно. Когда Чонгук наконец отпустил его, Феликс смотрел на него широко раскрытыми глазами, губы влажные, дыхание сбившееся. «Ох, ёптить...» – пронеслось в его взгляде. – Я... наверное, пойду... – прошептал он, закусив нижнюю губу. Чонгук, все еще в тумане желания и шока от собственной реакции, отступил на шаг. – Да... ты, наверное, иди. Иди. Феликс... спокойной ночи. Феликс не заставил себя ждать. Он рванул в подъезд, как ошпаренный. Чонгук остался стоять у подъезда, его стояк все еще давал о себе знать, губы пахли сахарной ватой и грушей, а во рту стоял приторно-сладкий привкус. В голове крутилась одна какофоническая мысль: «Это я сейчас что... омегу отпустил?! Которая на меня среагировала? Которую я... отпустил?! Омегу, блять?! Кажется, я заболел... Или краска корни выжила окончательно?» Он стоял, не в силах пошевелиться, в полнейшем, оглушающем недоумении от того, что с ним вообще происходит. Реакция тела была сногсшибательной, а реакция разума – панической.

***

Чонгук не помнил, как добрался до особняка Юнги. Он ворвался внутрь, пронесся по коридорам и ввалился в гостиную, где на диване, пристроившись к Юнги, дремал Чимин. Альфа смотрел на влетевшего Чонгука с удивлением. – Это... Эт самое... У нас есть аппарат для измерения уровня сахара в крови?! – выпалил Чонгук, бросаясь на соседний диван и зарывая лицом в подушку. – Конфетулик! Подъём! Спаси меня! У меня уже инсулин не вырабатывается! Я умру от инсулиновой комы. Чимин, разбуженный этим воплем, сел, протирая глаза. – Чучундра? Что случилось? – спросил он, зевая. Чонгук поднял на него красное и взволнованное от отчаяния лицо. – Ничего! Я пытаюсь! Не поверишь, вот ничего не было! Я воздержался! – он явно врал, но сам в это верил лишь наполовину. – Он такой... сладкий, Чимин! – голос Чонгука сорвался на визг. – Он такой сладкий! Приторный! – он схватился за грудь. – Чимин! – он умоляюще посмотрел на друга. Чим поднялся, подошел и сел рядом, поглаживая Чонгука по взъерошенным шоколадным кудрям. – Эх ты, Чучундра, – вздохнул он с легкой улыбкой. – Что, свел тебя с ума наш сладкий Феликс? – Он такой... пиздец, Чимин! – застонал Чонгук, пряча лицо в плече омеги. – Конфетулик! Помоги мне! Ну, помоги! Я же не конченный дед! ... помоги мне его завоевать! Сердце! Очень! – он умоляюще смотрел на Чимина. Чимин улыбнулся чуть шире, поглаживая альфу по спине. – Ладно, ладно, не ори. Я подумаю над твоим предложением, – пообещал он, поднимая взгляд на Юнги, сидевшего напротив и наблюдающего за сценой с едва уловимым интересом. Чонгук тоже поднял голову, посмотрев на вошедшего Намджуна.  Чимин перевел взгляд и Намджун застыл. «Блять, вы на меня так смотрите? Что я? Сейчас по поводу Джина будете меня допрашивать?» Почувствовав этот тяжелый, полный подозрений и собственного смятения взгляд, внутренне сжался (хотя никто ничего и не знал. Еще не знал). Его лицо осталось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то напряженное. Он резко оторвался от косяка, где остановился. – Ладно все, ребята, – бросил он сухо. – Я пошел. И быстро вышел из гостиной, оставив Чонгука в его альфа-панике, Чимина – в роли невольного советчика по любви, а Юнги – с легкой загадочной улыбкой на губах. И ощущением урагана в своей жизни.