Save me.../ Спаси меня...

Чимин провел в ванной вечность. Горячая вода смывала грязь, холод леса, запах страха. Она обжигала ссадины, но он терпел, стоя под почти кипящим душем, пока кожа не покраснела, а пальцы не сморщились.   Он потер большим пальцем подушечки указательного и среднего. В голове промелькнула шутка про разбухший рамен и голод, но улетучилась быстро, под роем других, куда более важных мыслей.   Он тер себя мочалкой, пытаясь стереть и ощущение тех рук (как будто это было возможно), и леденящий взгляд в больнице (он что, не сын Эльзы?), и жгучую неловкость этого молчаливого «спасения».   Он отмывался, но грязь внутри — страх, непонимание, крошечная, предательская искорка чего-то теплого (что пугало больше всего) после того прикосновения в машине... — оставалась.   — Ну, Пак, давай, подведи итоги дня, звезда... — бурчал он себе под нос, стирая воду с лица. — Утро: и ты, блять, на Олимпе, в резиденции Чон Хосока. Блеск, фальшь (все сопровождается прекрасной актерской игрой Чимина, с эмоциями в голосе и рукоплесканиями), бокал вискарика на почти голодный желудок, и ни крошки во рту. Потому что что!? Правильно, ты — сыкливая омега, нервы, да? Играть в счастливую пару с ледяной статуей — аппетит не пробуждает. Но как ты уделал ту японскую омегу!? Ммммм??!   Чимин закрыл глаза, улыбаясь самому себе, и ощутил, как узелок возбуждения завязался внизу живота. Он был от себя в восторге, а еще — от реакции Юнги. Да.   Очень четко Чимин чувствовал альфу в Мине. В тот момент, когда понял, что брать надо на прицел не старого японца, а его омегу. Именно благодаря пошлой ловкости Чимина (нужно признать, тонкой пошлости) омега ловко подтолкнул своего японца отдать пристань Юнги. Пак был действительно на Олимпе — даже Юнги опешил, когда понял, что его фальшивый муж быстрее сообразил, как правильно поставить себя, чтобы тот получил эту трёхэтажную пристань. И это — учитывая, что о тонкостях вроде того, что пара японцев любит игры на троих, Чимин попросту не мог знать. Юнги сам узнал об этом случайно и взял с собой омегу лишь как красивое украшение и формальный атрибут «брачной надежности».   Чимин снова тяжело выдохнул, слегка переступил и сморщился от боли в колене.   — На кой хрен ты поехал к Джину? Вот... Блять, Чимин... — он выдохнул и оперся ладонями на кафель, усмехнувшись себе горько и тихо.   Воспоминания накатывали волнами: страх темноты, холод, дурацкие попытки поймать сеть на телефоне... а потом — фары, рев мотора, и... Он. Юнги. Ворвавшийся в этот ад, как разъяренный бог. Руки, вырывающие из грязи. Грубость, с которой он срывал мокрые тряпки — эти злоебучие бренды, обесценившиеся в мгновение ока. Ярость в глазах — не на него, а на угрозу. И тот пиджак... тяжелый, теплый изнутри, пахнущий им. Спасение, упакованное в гнев.   — А потом... рука на колене, — шепот стал громче, и он поднял голову, открыл глаза, распыляя монолог с самим собой. — Молчание. Горячее. Громче крика. И что это было, а? Контроль? «Сиди, не дергайся»? Или... что? — Он резко махнул рукой, отгоняя мысли. — Потом больница. Холодная стена. Спина вместо лица. Как будто в машине был другой человек. Потом — «Иди в душ. Спать». Чистейшая инструкция для неодушевленного предмета. «Поставьте вазу на полку, господин Мин... И не разбейте»... — Слезы скопились от самоиронии.   Чимин уже понял.   Всё. Мин его раздавил. Если бы все те эмоции, страхи, от которых он так усердно уходил и «лечился» все три месяца, представить в виде капсулы, то Мин раздавил ее.   С щелчком.   Ногой.   И всё потекло по венам.   Вновь. Чимин это ощутил. Этот мужчина завернет его туже и удушливее, чем любой бывший. Он чувствовал кожей уже знакомые эмоции и шаблоны. В голове со скоростью света складывалась картина того, как всё будет дальше.   Молчаливое стояние под душем еще минут десять.   Дышит.   Плачет от самого себя. Комок подкатил к горлу. Этот брак не должен быть живым. Не должен стать его смертью. Снова. Чимин был на дне. И знал — уже на все миллионы миллионов — что этот альфа опустит его туда вновь.   Бежать?   Кричать?   Однозначно нет. Эта пилюля слаще по содержанию, более терпкая, и Чимин знал. Помнил на себе взгляд Мина, когда аккуратно наклонялся к японцу, наливая ему вино, оголяя ключицу. Он словно слышал, как сглотнул Мин, и даже ощутил его влажный язык на этой ключице.   Туманная паника довела до онемения, и Чим коснулся шеи и ключиц пальцами. Закусил губу и тихий стон на выдохе. Внизу живота сдавило, горло пересохло, хотя вода хлестала по лицу. Он даже перестал ощущать ее температуру, пока мысленно не представил...   Губы. Губы, которые были чужими...   Он провел пальцами по груди и вниз. Член был полутвердый...   — Сука... — прошипел омега и открыл глаза. Смотрел на стену, как бык на красное. Злился. Он уязвим. Он, сука, сам клюнул на Юнги и зацепил его...   Хотя нет.   Не зацепил.   Он не хотел в это верить.   Наверное... Юнги должен остаться холодным. Да и с чего бы... Просто похоть.   Чимин, как мантру, твердил себе это.   Медленно выключил воду, смахнул влагу с волос и шагнул за бортик ванны. Ступни утонули в коврике, тот быстро намок.   Накинув мягкое белое полотенце на бедра (а смысл крепко сцеплять края?) вышел. Волосы мокрыми прядями падали на лоб. Тело горело чистотой, но внутри бушевали лед и пламя. Голова должна была быть холодной, но, черт его дери, это бешенное сердце жило своей жизнью... Да и член тоже.   Смотря в пол, он босыми ногами зашагал из ванной и потянулся к выключателю в спальне...   Рука повисла в воздухе. Ступор. Воздух застрял в горле. Сердце бешено колотилось где-то под ребрами.   На краю его кровати — там, где никогда, никогда не было никого, кроме него самого, — сидел Мин Юнги.   Не в костюме. Не в пальто. В простой черной футболке, обтягивающей мощные плечи и бицепсы, и в мягких серых домашних штанах. Босой. Он сидел, склонившись, локтями опираясь на колени.   Лицо... Лицо было незнакомым. Не холодная маска босса мафии. Не яростная концентрация спасителя в лесу. Не позерство мужа в больнице.   Оно было... усталым. Глубоко, до костей усталым. Морщинки у глаз, обычно скрытые железной волей, проступили явственнее. Губы слегка сжаты, но без привычной жесткости. Во взгляде, устремленном в пустоту, читалось напряжение — огромное, внутреннее, — но и какая-то... опустошенность? Чимин смотрел, не дыша. Ему не удавалось прочесть лицо напротив. Глаза бегали по альфе и комнате, пока не наткнулись...   На прикроватном столике стоял поднос. Не серебряный, конечно, — простой деревянный. На нем — глубокая миска с дымящимся супом (пахло курицей и имбирем, наваристо, по-домашнему), кусок теплого хлеба, стакан воды и маленькая тарелочка с нарезанными яблоками.   Юнги медленно поднял глаза. Их взгляды встретились в полумраке спальни, освещенной только светом из ванной за спиной Чимина.   Время остановилось. Чимин стоял на пороге, мокрый, в одном полотенце (неприлично низко повязанном), ощущая себя абсолютно голым и беззащитным перед этой картиной.   «Он здесь. В моей комнате. На моей кровати. В... домашней одежде. И... еда? Бляяяять… мне пизда...» Мысли путались, не находя логики. Это не вписывалось ни в один сценарий. Ни в холодного босса, ни в яростного спасителя. Это было... тихо. Лично. Чрезвычайно опасно. Страх, старый знакомый, впился когтями в спину, подполз к горлу, сжал легкие. Он боялся этого молчания, этой необъяснимой картины. Боялся того, что может последовать. Боялся надеяться. «Что ему нужно? Зачем он здесь? Это новая игра? Наказание за лес? За таксиста? За переговоры!?  Я тут игрок! Я же не его! Лучше ори, Юнги! Ори! Бей! Выгони! Не будь таким! Ты не такой! Тебе нельзя!» Вопил внутри Чим, но сквозь страх пробивалось жгучее, всепоглощающее удивление. Он видел эту усталость на лице Юнги. Видел напряжение в его плечах. Видел... человека.  Возможно, впервые.   Человека, который принес ему еду. Потому что знал — знал!— что после такого ада он не сможет есть на кухне под взглядами охраны. Что он будет голоден. Что он в стрессе.   Юнги не отводил взгляда. Его темные глаза, обычно нечитаемые, сейчас казались глубокими колодцами, в которых бушевали невидимые бури. Он не улыбался. Не хмурился. Просто смотрел.   Молча. Но в этом молчании, в самой его позе на кровати Чимина, в этом подносе с едой — была целая вселенная смыслов, кричащая громче любых слов. Первая трещина в ледяной стене. Первый, робкий и неловкий, шаг через пропасть контракта.   Чимин не мог пошевелиться. Не мог дышать. Он стоял, впитывая этот образ, эту немую сцену, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Страх и невероятное, опасное любопытство сплелись в тугой узел у него внутри. Что будет дальше? Слово? Действие? Или просто...   Это молчание, висящее между ними, тяжелое, живое, полное невысказанного?   Юнги не двигался. Он просто ждал. Смотря. Разделяя пространство тишины и первого, невероятного шага в неизвестное. Тишина висела между ними, густая и звенящая, как натянутая струна. Чимин стоял, замерший под тяжестью взгляда Юнги, под жаром собственной обнаженной кожи, под абсурдностью подноса с едой в этой тлеющей атмосфере. Его сердце колотилось так, что, казалось, отзывалось эхом в тишине комнаты.   Юнги не отводил глаз. Его взгляд, еще секунду назад пылавший на обнаженной груди, теперь методично скользнул вниз — по влажной коже живота, ниже, к бедрам, обернутым белым полотенцем... и остановился на левом колене. Там, поверх неглубокой, но болезненной ссадины, полученной при падении с такси, была наложена чистая марлевая повязка из больницы. Она промокла, разбухла от воды, края ее отклеились.   Юнги медленно, слишком медленно, поднялся с кровати. Движение было плавным, как у крупного хищника, но в нем не было угрозы — было какое-то сосредоточенное, почти ритуальное внимание. Пальцы схватили рубашку от пижамы, что Чимин приготовил перед душем. Шаг. Еще один. Расстояние между ними сокращалось с неумолимой неизбежностью. Воздух сгущался, наполняясь его запахом — не одеколона, а чего-то более глубокого, мужского, смешанного с легким вишневым ароматом, исходившим от него. Чимин почувствовал, как ноги подкашиваются. Он был на грани — шагнуть назад, убежать в ванную, захлопнуть дверь...   — Прости! Слово вырвалось у Чимина на выдохе, громче, горячее, чем он планировал. Оно повисло в воздухе, обжигающее и нелепое. Прости за что? За лес? За наготу? За то, что существует? За то, что... блять, за что вообще?! Юнги замер в шаге от него. Его брови, обычно сведенные в привычную жесткую складку, чуть приподнялись — искреннее удивление. Этот взрыв "прости" явно застал его врасплох сильнее, чем промокшая повязка. Он молча посмотрел Чимину прямо в глаза — темные, глубокие, пытающиеся прочесть смущение и страх на его лице. Потом, без спешки, его рука поднялась. Не к повязке. Не к груди. К его лицу.   Пальцы Юнги, теплые и чуть шершавые, коснулись влажной пряди волос, упавшей на лоб Чимина. Он аккуратно, почти нежно, откинул ее назад, за ухо. Прикосновение было таким неожиданным, таким неуместно интимным в контексте всего их ледяного прошлого, что Чимин аж вздрогнул всем телом. От него пахло душем, чистотой и страхом.   Дрожь пробежала по телу омеги, и ловким движением Юнги накинул ему на плечи рубашку. Чимин, не отводя глаз от лица напротив, как-то по-детски втиснул руки в рукава.   — Ты намочил повязку, — прозвучало тихо. Голос Юнги был низким, спокойным, но не холодным. Каким-то... устало-констатирующим. — Я принес тебе суп. Поешь.   Он не тронул его больше. Не попытался прикрыть. Просто развернулся и спокойно пошел обратно к кровати, к тому самому подносу. Действие было простым, но оно сломало гипнотическую петлю страха и смущения. Чимин, на чистом инстинкте, на выдохе после крика "прости", сделал шаг. Потом еще один. Его ноги, словно сами по себе, понесли его к кровати. Он опустился на край матраса, ощущая прохладу простыни под горячей кожей бедер, скрытых полотенцем. Глаза невольно упали на поднос. Пар все еще вился над супом. Он пах... как дом. Как что-то совершенно невозможное здесь и сейчас.   Юнги не сел рядом. Он опустился перед Чимином на колени. Плавно, без лишнего шума. Его мощная фигура в простой футболке внезапно оказалась ниже, на уровне Чимина, сидящего на кровати. Чимин инстинктивно втянул живот, почувствовав, как полотенце на бедрах сползает чуть ниже, обнажая больше кожи выше колена. Он попытался незаметно подтянуть его.   Юнги этого, казалось, не заметил. Или сделал вид. Его внимание было приковано к промокшей повязке на колене. Он протянул руку к небольшой пластиковой аптечке, которую Чимин только сейчас разглядел рядом с подносом.   «Он принес и это? Аптечку? Вместе с едой?»   Удивление накатило новой волной. Этот уровень предусмотрительности, заботы... Это не укладывалось в образ холодного босса мафии.   Пальцы Юнги, умелые и осторожные, начали снимать старую, мокрую повязку. Клейкие края неохотно отходили от кожи. Когда он добрался до самой ссадины, где марля прилипла, Чимин невольно вскрикнул от резкой боли —   — Ааащщ… Его руки, совершенно машинально, вцепились в широкие, твердые плечи Юнги, стоящего перед ним на коленях. Он вжал пальцы в ткань футболки, чувствуя под ней жар и мощь мышц.   Юнги замер на мгновение, его дыхание чуть сбилось. Он поднял глаза на Чимина. Не на руки, впившиеся в его плечи, а прямо в лицо.   Его взгляд был... сосредоточенным. Не сердитым.   — Потерпи, — сказал он тихо, почти шепотом.   Голос был низким, бархатистым, не терпящим возражений, но и не жестоким. Он снова опустил глаза к колену, его пальцы стали еще нежнее, но увереннее. Он аккуратно обработал ссадину антисептиком из аптечки (холодная жидкость заставила Чимина снова вздрогнуть), затем наложил новую, сухую повязку, закрепив ее аккуратными движениями.   Тишина снова воцарилась, но теперь она была другой. Наполненной близостью его тела, теплом его рук на колене, тяжестью его плеч под ладонями Чимина. Чимин пытался отдышаться, осмыслить этот сюрреализм: Мин Юнги на коленях перед ним, перевязывающий ему рану, пока он сидит почти обнаженный. Его мысли путались, страх притих, но не исчез, смешиваясь с острым смущением и нарастающей... пугающей теплотой и рокотом внизу живота.   И вот, не поднимая глаз, все еще сосредоточенный на закреплении последнего края пластыря, Юнги заговорил. Голос был по-прежнему спокойным, но в нем появилась стальная нить. Вопрос прозвучал как удар хлыста:   — Почему с резиденции не поехал домой? Все кости перемыли с Джином?   Чимин ощутил, как ледяная волна прокатилась по его спине.   «Он знает. Знает, что я был у Джина. Знает, куда я поехал после той злополучной поездки на переговоры с японцами, где все и началось. Знает, что я... делился? Жаловался? Он следил за мной?» Мысль была ошеломляющей. Он не догадался, что Юнги, потеряв его после резиденции, первым делом выяснил весь его маршрут. От резиденции... до Джина. До момента, когда он сел в ту злосчастную машину с таксистом. Страх вернулся мгновенно, холодный и липкий. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, оправдаться, солгать — но слова застряли в горле. Он мог только молчать, сжимая плечи Юнги все сильнее.   Юнги закончил с повязкой. Его пальцы все еще лежали на колене Чимина. Он не убирал руку. И тогда он медленно, очень медленно, поднял глаза. Темные, нечитаемые, они впились в Чимина, требуя ответа.   Но вместо слов, его рука... сдвинулась.   Теплая ладонь скользнула с колена вверх, по внутренней стороне бедра омеги.   Выше. К самой чувствительной внутренней поверхности, совсем близко к тому месту, что спрятано полотенцем.   Прикосновение было легким, почти случайным, но оно обожгло, как раскаленное железо.   — М-мф... Непроизвольный стон сорвался с губ Чимина.   Не от боли. От шока, от электрического разряда, пронзившего все его тело. И в тот же миг, предательски, вопреки страху и смущению, его член, спрятанный под полотенцем, дернулся. Наполнился кровью, пульсируя в такт бешено колотящемуся сердцу. Это было мгновенно, неконтролируемо, унизительно очевидно. Жар хлынул ему в лицо, он почувствовал, как под пальцами Юнги задрожала его кожа на бедре.   Юнги не отводил взгляда. Его глаза, казалось, пронзили Чимина насквозь, уловили каждое микродвижение, каждый стыдливый пульс плоти под полотенцем. Его лицо оставалось каменным, но в глубине темных зрачков что-то мелькнуло.   Удовлетворение? Триумф? Голод?   Омега сейчас был не в состоянии понять глаза напротив, потому что читал в них лишь свое отражение и свои эмоции, что до одури и пугали, и липли манким блядским сиропом к легким. Пальцы на бедре Чимина слегка сжались, не причиняя боли, но утверждая контакт. Он почувствовал.   И снова тишина стала оглушительной. Громче любого крика. В ней звенело признание тела Чимина, его предательская реакция на прикосновение альфы, которого он боялся и... которого, возможно, начинал хотеть («возможно» уже было под гигантским вопросом). И вопрос о Джине, о слежке, о резиденции висел в воздухе невысказанным, но теперь он был не главным.   Главным было это — напряжение между ними, разряд, пробежавший по коже, взгляд, впившийся в взгляд, и неумолимая, предательская реакция Чимина,  выдавшая его с головой. Юнги держал его за бедро, его глаза говорили все, что нужно было знать.   Игра изменилась. Навсегда.