Save me.../ Спаси меня...

— М-мф... Стон сорвался с губ Чимина, когда пальцы Юнги сжали его бедро. Тело откликнулось мгновенно — мускулы под кожей дёрнулись, как у раненого зверька, а между ног вспыхнул жар, заливший щёки густым румянцем.   Не думая. Не анализируя. На волне стыда, благодарности и этого внезапного, невыносимого влечения, Чимин наклонился.  Его губы — дрожащие, влажные от только что сбежавшей слезы — коснулись губ Юнги. Легко. Как лепесток. Как извинение.   «Прости... за лес. За непослушание. За то, что заставил тебя искать.» Юнги замер. Медленно поднял глаза. Тёмные, глубокие, они впились в Чимина — впервые не мафиози в омегу, не контрактный муж, а человек в человека. — За что это? Голос был тихим. Без гнева. Без привычной стальной хрипоты. Вопросительным.  Чимин не отвёл взгляда, чувствуя, как по спине бегут мурашки.   — За то, что потерялся... Испортил тебе вечер…- голос омеги сухо треснул.   Юнги переподнялся с колен, приближая лицо. Его рука скользнула с бедра на шею Чимина — твёрдо, но не грубо. Пальцы впились в мокрые волосы у затылка, притягивая ближе.   И его губы нашли губы Чимина. Первыми.  Это не был поцелуй голода или ярости. Не захват. Не похоть.   Это было облегчение.   Долгий выдох после бесконечной задержки дыхания под водой. Губы Юнги оказались мягче, чем ожидалось — тёплые, чуть шершавые, но давление их было уверенным, как рука, подхватившая его в том лесу.   «Ты здесь. Цел. Жив.» Запах ударил в ноздри: спелая вишня, дымчатый табак, тёплая древесина — сама суть Юнги. В ответ Чимин почувствовал, как от его кожи веет мокрой (как сам Чимин) сиренью и чем-то молочным, невинным (ага, только не на приеме с японцами), что так контрастировало с дрожью в его пальцах.   Он замер, потом отдался. Губы разжались в доверии. Руки вцепились в футболку на мощных плечах Юнги — якорь, единственная опора в этом внезапном шторме. Пальцы поползли выше, к шее, к волосам, путались в еще влажных черных прядках, и где-то в глубине, под слоями контроля, альфа внутри Юнги дрогнул. Но он не торопился.   Его губы двигались медленно, исследуя: уголок рта, нижнюю губу, лёгкий укус, от которого Чимин аж глухо ахнул.   Потом — язык.  Вопрос: «Разрешишь?» Касание влажного кончика — искра!  Чимин приоткрылся. «Да.» Язык Юнги коснулся его — вкус, познание. Сладко.  Сирень щипала рецепторы, а жар растекался от макушки до пят, заставляя пальцы ног судорожно сжиматься.   Рука на шее омеги, большой палец терся о пульс — ритм жизни, который он искал.  Пальцы в волосах слегка сжались, притягивая лоб ко лбу.   Другая рука — на бедре, чуть ниже талии. Тяжёлая. Собственническая. Защищающая. «Моё.» Чимин дрожал. От перегрузки. От того, что страх таял быстрее, чем лёд под солнцем. Ноги стали ватными — держала только рука Юнги на шее.   Язык скользил увереннее, и Чимин уже отвечал — губы приоткрылись шире, дыхание участилось. Он втянул носом воздух, которого внезапно не хватало, и захватил нижнюю губу Юнги, чуть сильнее, чем нужно.   Поцелуй становился жарче. Глубже.  Омега уже тянул альфу к себе, сжимал волосы на его затылке, готовый отдаться этой буре. Сейчас. Тут. Внезапно.   — Гррррррумммм... Громкое, долгое урчание из глубин живота Чимина.  Голод.  Настоящий. Юнги отстранился. Медленно. Нехотя.   Чимин, не открывая глаз, потянулся за ним, поймав его нижнюю губу последним жадным глотком, прежде чем сглотнуть и встретить его взгляд.   Глаза Юнги были тёмными, как море после шторма. В них — искорка. Юмора. Понимания. Большой палец нежно провёл по губе Чимина, собрал блеск их смешанного слюны, потом по своей собственной — стирая след.  Жест бесконечно интимный.  Чимин залип на этом движении, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.   — Живот не обманешь,— голос Юнги был хриплым, но с тёплой ноткой, почти нежностью.   Он взглянул на поднос, встал, взял его и поставил прямо на колени Чимину. Тяжесть дерева, тепло супа сквозь ткань.   — Ешь, Чимин. Голос — тихая, непреложная забота.  — Пока не остыло.   Он отошёл. Прислонился к стене. Скрестил руки.  Смотрел.   Чаще — в пол, в сторону, лишь краем глаза следя за тем, как дрожащие пальцы омеги сжимают ложку.   Не давить. Не пугать.  Но хотелось. До безумия хотелось сорвать это полотенце, раздвинуть его ноги и вылизать до визга, до дрожи, до трещин в голосе от долгих стонов.   Юнги вспоминал, как убивал врагов. Кровь, крики, хруст костей — всё, чтобы не сорваться. Потому что он знал.   Знал о Чимине больше, чем тот мог предположить. Знал про его прошлые больные и созависимые отношения, про депрессию, про страх снова потерять себя.  Контракт был его же защитой. Сам Юнги стал его защитой, о чем Чимин даже не догадывался. Он не имел понятия о том, как и почему он выбрал именно его для брака.  Бизнес отца? Фальшь.  Причина и отговорка для Чимина, но не для Юнги. И когда нибудь он расскажет…возможно.   «Не играть с его чувствами.» Его собственный пункт.   Поэтому он просто дышал.  И ждал.   Обеспечивал ему безопасность... от самого себя. Воздух в комнате смешался, вобрав в себя запахи вишни, табака, мокрой сирени и наваристого куриного супа — странная, но уютная комбинация.   Чимин взял ложку. Рука дрожала, но он крепче сжал пальцы, чувствуя, как тепло миски просачивается сквозь ткань пижамы на бёдрах. Первый глоток — горячий, почти обжигающий, но такой нужный, будто это был не просто суп, а часть того спасения, что Юнги принёс ему сегодня.   Он ел медленно, украдкой наблюдая за альфой.   Юнги стоял у стены, скрестив руки, его взгляд намеренно избегал Чимина, будто давая тому пространство. Но напряжение в его плечах, лёгкий тремор пальцев, сжимающих собственные локти, выдавали — контроль давался ему дорогой ценой.   Прошло не больше десяти минут, но для Юнги это ощущалось вечностью. Чимин доел, поставил миску обратно на поднос, нечаянно звякнув ложкой— звук казался неприлично громким в этой тишине.   Юнги подошёл, чтобы убрать поднос. Его движения были чёткими, почти механическими— так он сдерживал себя. Но когда он развернулся к столику, краем глаза заметил, как Чимин поспешно залезает в пижамные штаны, пряча то, что так явно выдавало его возбуждение.   Уголок губ Юнги дрогнул.   «Торопится, как подросток...»   Он намеренно задержался к нему спиной, давая тому время, слушая, как простыни шуршат— Чимин неуклюже карабкался вглубь кровати, к стене.   — Доброй ночи, — сказал Юнги суховато, наклоняясь, чтобы поправить одеяло.   Но цепкая рука вдруг вцепилась в его рукав.   Глаза Чимина горели.  «Чимин, что ты творишь?»— казалось, оба подумали это одновременно.   — Останься... Голос омеги был тихим, почти детским, но в нём не было ни капли стыда — только просьба, чистая и уязвимая.   Юнги замер, его взгляд пробежался по лицу Чимина, отмечая всё.   Припухшие от поцелуя губы. Расширенные зрачки.  Лёгкую дрожь в уголках губ.   Это не совпадало с образом уверенного, почти дерзкого Чимина, каким он был сегодня.   Но он не мог отказать. Медленно, словно давая тому передумать, Юнги выключил свет.   Комната погрузилась в полумрак— лишь тусклые отблески уличных фонарей рисовали размытые тени на стенах.   Он лёг рядом, но не касаясь— между ними оставалось сантиметров десять,  словно невидимая стена.   Чимин повернулся к нему спиной, аккуратно устроив ноги, и тяжело выдохнул— звук предательски дрогнул. Он сжался подтягивая одеяло к груди, словно мерз, но в комнате было даже слегка душно. Тишина.  Потом — лёгкое шевеление, и рука Юнги легла на талию омеги, осторожно притягивая его к себе.   Но не вплотную. Между ними оставалось одеяло, два слоя ткани, но ощущение было таким, будто оба сплелись голыми телами. Прошло ещё несколько минут, и Чимин снова пошевелился — на этот раз сам придвинулся ближе, его спина коснулась груди Юнги.  Голова слегка прижалась, словно прячась за него и утопая в подушке.  Тот затаил дыхание,  чувствуя, как тело омеги постепенно расслабляется в его объятиях.   И тогда, уже на грани сна, Чимин причмокнув на выдохе прошептал то, от чего сердце Юнги сжалось:   — Я дома