Долг кровью

Сознание вернулось к Эллиоту нехотя, будто выныривая из густой, чёрной смолы. Он не спал, он — отключался. Выключал себя, чтобы не сойти с ума от навязчивой мысли, что за дверью его скромной однушки, заваленной книгами и старыми фолиантами, уже стоит Он. Первым делом Эллиот почувствовал тяжесть — не в мышцах, а где-то глубоко внутри, под рёбрами, будто на душе лежал булыжник. Он сел на кровати, и пружины жалобно скрипнули в такст его мыслям. Утренний свет, бледный и безразличный, пробивался сквозь грязное окно, выхватывая из полумрака корешки книг и пыльные поверхности. Он провёл рукой по лицу, и пальцы бессильно запутались в длинных, спутанных прядях волос. Нужно собраться, — прошипел внутренний голос, но тело не слушалось. Он потянулся за резинкой с тумбочки и привычным движением собрал волосы, доходившие ему до плеч, в короткий, неровный хвостик. От этого его лицо, осунувшееся за бессонную ночь, казалось ещё более юным и беззащитным. На кухне он машинально поставил чайник, но пить не захотел. Просто стоял, уставившись в стену, пока тот закипал, а потом остывал. Его мир, такой тесный и предсказуемый, рухнул за один вечер. Теперь его жизнь делилась на «до» и «после» визита в тот кабинет. Тишину разорвал резкий, сухой стук в дверь. Сердце Эллиота провалилось куда-то в пятки, а затем выпрыгнуло в горло, забившись в истеричном ритме. Это был не почтальон. Стук был слишком властным, лишённым всякой неуверенности. Он подошёл к двери, чувствуя, как дрожат колени, и медленно, будто отодвигая камень от входа в склеп, открыл. На пороге, заполнив собой весь проём, стоял Мафиозо. Он был без свиты, один. Его массивная фигура, мощная и мускулистая, даже в дорогом, идеально сидящем пальто, казалось, вбирала в себя весь свет из коридора. Но больше всего Эллиот, замерший в ужасе, смотрел на его голову. Густые, смоляные волосы, длинные и тяжёлые, спадали на плечи и спину ровными, почти неестественными прядями. Эта грива выглядела бы дико и неухоженно на ком угодно другом, но на Мафиозо она казалась символом его первозданной, дикой силы, его власти. Контраст между его грубой, скульптурной мускулатурой, угадывавшейся под одеждой, и этими аристократически длинными волосами был пугающе гипнотическим. — Ты заставил себя ждать, — голос Мафиозо был тихим, но он врезался в тишину квартиры, как нож в масло. Его маска, обращённая на Эллиота, казалось, видела всё: и немытую посуду в раковине, и пыль на полках, и непрошеную дрожь в его руках. — Я… я не знал, что вы… — Эллиот попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Мафиозо без приглашения переступил порог. Его присутствие физически сжало пространство маленькой однушки. Он медленно прошёлся по гостиной, его взгляд скользнул по корешкам книг. — «История экономики». «Теория управления». Скучно, — произнёс он, и в его голосе прозвучала лёгкая насмешка. — Пора учиться реальной жизни. Убирайся. Эллиот заморгал. — Куда? — В мой дом. Твоё место теперь там. Рядом. Чтобы я мог в любой момент проверить, как пожимает мою новую… инвестиция. Протест, отчаянный и жалкий, закипел где-то внутри Эллиота. Но он видел, как длинные, деревянные пальцы Мафиозо провели по корешку одной из его любимых книг, и ему почудился тихий скрежет. Угроза витала в воздухе, густая и осязаемая. — Я не могу просто всё бросить… — попытался он возразить, но это звучало как лепет ребёнка. Мафиозо резко обернулся. Он не сделал ни шага, но Эллиот инстинктивно отпрянул к стене. — Всё уже брошено, мальчик мой. Ты сделал этот выбор, когда вошёл ко мне в кабинет. Ты думал, это простая формальность? Подпись на бумаге? — он фыркнул. — Нет. Это клеймо. И сейчас я сделаю его видимым. Он быстрым, неожиданно грациозным движением снял с мизинца одной руки массивную печатку. На ней был вырезан сложный символ, напоминающий стилизованное око. Под ним оказалась не кожа, а нечто иное, тёмное и отполированное, как обсидиан. — Руку, — скомандовал Мафиозо. Эллиот, парализованный страхом, беспомощно протянул дрожащую правую руку. Мафиозо взял её своими холодными, твёрдыми пальцами. Его хватка была не болезненной, но стальной, не оставляющей ни малейшего шанса на сопротивление. — Это не больно. По крайней мере, физически, — прошептал он, и его голос приобрёл странные, бархатные нотки. Он прижал печатку к тыльной стороне ладони Эллиота, чуть ниже косточек. Раздался тихий шипящий звук, и Эллиот почувствовал, как по коже разлилось леденящее тепло. Мафиозо убрал печатку. На нежной коже, между сухожилиями, остался чёткий, тёмно-багровый след — тот самый символ в виде всевидящего ока. Он не был похож на обычный ожог. Он выглядел так, будто всегда был частью его плоти. — Теперь ты под защитой. И под наблюдением, — Мафиозо вновь надел кольцо. — Собирай вещи. У тебя пять минут. Эллиот смотрел на своё клеймо с отвращением и странным, извращённым облегчением. Самый страшный шаг был сделан. Он больше не должен был бояться неизвестности. Теперь его тюремщик, его владелец, стоял перед ним. И в глубине души, под слоем ужаса, копошилась крошечная, тёплая мысль: он больше не был один. Его страх теперь имел форму, имя и длинные чёрные волосы. Он молча кивнул, повернулся и пошёл к своему старому чемодану. Он чувствовал на себе тяжёлый, неотрывный взгляд Мафиозо, который следил за каждым его движением. И странным образом, это всевидящее око на его руке и этот взгляд в спину заставляли его чувствовать себя… в безопасности. В безопасности собственного проклятия. Он молча кивнул, повернулся и пошёл к своему старому чемодану. Он чувствовал на себе тяжёлый, неотрывный взгляд Мафиозо, который следил за каждым его движением. И странным образом, это всевидящее око на его руке и этот взгляд в спину заставляли его чувствовать себя… в безопасности. В безопасности собственного проклятия. Он складывал вещи механически, почти не глядя: несколько простых футболок, пару старых джинсов, зубную щётку. Рука сама потянулась к любимой книге на прикроватной тумбочке, но он замер, увидев багровый отпечаток на своей коже. Тебе это больше не понадобится, — словно сказал ему этот символ. Всё его прошлое, вся его независимость оставались здесь, в этих запылённых стенах. Он захлопнул чемодан с глухим щелчком, который прозвучал как приговор. Мафиозо, тем временем, медленно прохаживался по комнате, словно дикий зверь, изучающий новую территорию. Он остановился у полки с фотографиями. Одна из них, в простой деревянной рамке, запечатлела Эллиота с родителями несколько лет назад. Он улыбался на ней, по-настоящему, а его длинные волосы были разбросаны по плечам ветром. — Семья? — произнёс Мафиозо, не оборачиваясь. Его голос был лишён всякой теплоты, это был просто констатация факта. — Они… их нет в городе, — быстро соврал Эллиот, сжимая ручку чемодана до побеления костяшек. Страх за близких, острый и холодный, пронзил его ярче всего остального. Мафиозо лишь издал нечто среднее между кхыканьем и тихим рычанием. Он взял рамку в свои руки, и его огромная, тёмная ладонь почти полностью скрыла её. — Хорошо. Значит, ничто не будет отвлекать тебя от работы. Он не стал ставить фотографию на место. Он просто разжал пальцы, и рамка с глухим стуком упала в мусорное ведро, стоявшее рядом. Стекло звонко треснуло. — Прошлое имеет свойство тянуть на дно. Лучше от него избавиться сразу. Идём. Эллиот не посмел ничего сказать. Комок подступил к горлу, но он сглотнул его, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. Он потупил взгляд, чтобы Мафиозо её не увидел. Путь до чёрного автомобиля, ожидавшего у подъезда, показался ему дорогой на эшафот. Он сидел на заднем сиденье, прижавшись к дверце, в то время как Мафиозо занимал другую половину, излучая молчаливую мощь. Машина тронулась, и Эллиот смотрел в окно, пытаясь запомнить ускользающие очертания своего старого района. Он чувствовал жгучее, почти физическое ощущение от клейма на руке, будто оно пульсировало в такт удаляющемуся сердцу его прежней жизни. Их привезли не в небоскрёб в деловом квартале, а в массивное, старинное здание, скрытое за высоким забором где-то в элитном, тихом районе. Это был особняк, больше похожий на крепость. Воздух внутри был прохладным и пахнущим старым деревом, дорогой кожей и тем самым сладковатым, убаюкивающим ароматом, который Эллиот уже чувствовал в кабинете Мафиозо. — Это твои апартаменты, — Мафиозо остановился перед одной из дверей в длинном, тёмном коридоре. Он толкнул её, и Эллиот шагнул внутрь. Комната была просторной, даже роскошной. Всё здесь было дорогим, безупречным и… абсолютно безличным. Стерильные белые стены, огромная кровать, полированный письменный стол. Ни намёка на уют, на жизнь. Единственным окном была узкая, высокая витражная арка, через которую в комнату струился тусклый, цветной свет, окрашивая пол в кроваво-красные и ультрамариновые пятна. — Тебя будут кормить. У тебя есть всё необходимое. Завтра в семь утра я жду тебя в своём кабинете, — голос Мафиозо раздался с порога. — Не опаздывай. Он повернулся, чтобы уйти, но на мгновение задержался, его взгляд упал на руку Эллиота, сжимавшую ручку чемодана. — И не пытайся его сорвать или скрыть. Это часть тебя теперь. Навсегда. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Эллиот остался один. Он отшвырнул чемодан, подошёл к кровати и сел, ощущая холод шёлкового покрывала сквозь тонкую ткань джинсов. Он поднял руку и пристально посмотрел на клеймо. При определённом свете оно казалось почти чёрным, живым. Он попытался стереть его краем майки, но след лишь слегка покраснел от трения, ничуть не изменившись. Он подошёл к окну. Решётка снаружи была искусно вплетена в витражный рисунок, но от этого не переставала быть решёткой. Внизу расстилался ухоженный, но бездушный сад, окружённый высокой стеной. Чувства переполняли его: унижение, ярость, страх. Но самым странным и пугающим было то самое облегчение, которое он почувствовал раньше. Здесь, в этой роскошной клетке, ему больше не нужно было бороться, не нужно было принимать решения. Весь груз ответственности за его жизнь теперь лежал на тех мощных плечах. Он был вещью. Собственностью. И эта мысль, отвратительная и порочная, приносила ему извращённое утешение. Эллиот лёг на кровать, не раздеваясь, и уставился в тёмный потолок. Он чувствовал на себе незримое присутствие Мафиозо, будто тот был где-то рядом, дышал с ним одним воздухом. И когда он, наконец, провалился в беспокойный, короткий сон, ему снились длинные, чёрные, как смоль, волосы, опутывающие его с головы до ног, и тихий, спокойный голос, шепчущий одно-единственное слово «Мой.»