Er ist so seltsam

1943 год. Берлин. Фридрих сидел за своим столом, в своей комнате. Ему было 11 лет. Внутри его комнаты, всё было тихо, а на столе лежали фантики от конфет. Уют и одиночество. Он был один. Герман смотрел на маленькую машинку, которую держал в руках. Её колёсики были изношены, и старые следы на корпусе напоминали о долгих часах игры. Он прокатил машинку по столу, оставляя за собой едва заметный след. В Фридрихе никогда не было места для лёгкости и веселья, которые он когда-то смог испытать с Россией, когда они играли с машинками в Москве. Но почему-то сейчас, в этом мире, полном жестокости и войны, Герман снова думал о нём. О Святославе. О том, как Россия смотрел на него тогда, в тот короткий момент. Он не мог понять, почему его это волнует. Warum denke ich an ihn? (Почему я думаю о нём?) — этот вопрос не покидал его голову. Они ведь всего лишь один раз встретились. Одна встреча в его жизни, которая ничего не значило. Они даже не разговаривали долго, их встреча была всего лишь частью дипломатических игр взрослых. И всё же… Ему было интересно, жив ли Святослав? Где он сейчас? В безопасности ли он, или страдает от того, что происходит в мире? С ним все хорошо? С ним все хорошо? С ним все хорошо? Он поднял взгляд от машинки и оглядел свою комнату. Просторная, холодная, как и он сам. Вся жизнь здесь была подчинена правилам. Никаких вопросов, никаких слабостей. Но почему-то сейчас Герман чувствовал что-то другое — лёгкую тревогу, которая не отпускала его. В его голове мелькали обрывки воспоминаний. Святослав с его белыми волосами, мягко розовыми глазами. Его искренняя, детская радость. Все те эмоции, которые Фридрих не знал, как правильно воспринимать. Он сам был совершенно другим — воспитан сдержанно, жестоко, но что-то в этом образе России всё же задело его. Почему это его волнует? Почему, среди всех страданий мира, среди боли и ненависти, он думает именно о нём? Почему? Почему? Почему? Герман снова скользнул машинкой по столу. Он ещё раз посмотрел на неё, почувствовав, как время остановилось. Как будто мир вокруг был лишь фоном, а в центре всего этого была машинка. Он вздохнул, снова опустив взгляд. Всё было странно. Всё было по-другому. И в этот момент он не знал, что с ним происходит, но знал одно: он хотел верить, что Святослав был жив. Хотел верить, что с ним было всё в порядке. Хотя бы потому, что для Германии это стало чем-то важным, даже если он не мог понять, почему. ______________________________________ 1943 год. Ленинград. Зима. Мир вокруг будто замер. Город стоял в тишине, нарушаемой только редкими, глухими взрывами где-то далеко и завыванием ветра между мёртвыми домами. Снег не был белым — серым, пепельным, он смешался с сажей, пылью, копотью. Святослав сидел у холодного окна, обнимая колени. Его дыхание превращалось в лёгкий пар, исчезавший сразу же, как только касался стекла. Он был очень худым, глаза покраснели от холода и голода. Руки дрожали, а губы потрескались. Ему хотелось есть. Так сильно, что это чувство вытеснило всё остальное. Он видел, как дети на улицах — те, кто ещё мог стоять — ели всё, что находили: ботву, кору, даже смолу с деревьев. Он пробовал тоже. Сначала было противно, потом стало всё равно. Вкус перестал иметь значение. Но самым странным было то, что взрослые называли «блокадным шоколадом». Святослав впервые увидел, как это готовят: размоченный и сваренный столярный клей из мездры, пахнущий гвоздикой и лавровым листом. — Шоколад... — тихо повторил он, когда ему протянули небольшой кусочек. Он взял его дрожащими пальцами и ел медленно, словно боялся, что этот "шоколад" исчезнет. Вкус был отвратительный, но он всё равно улыбался — хоть немного, хоть на мгновение, но тепло пробежало внутри. Рядом с ним стоял офицер — тот, кто по приказу должен был присматривать за Россией. Он был бледный, измождённый, но всё ещё держался. Иногда приносил Святославу кусочек хлеба — чаще всего отдавал свою долю, даже если сам потом падал в обморок. — Ешь, — говорил он хриплым голосом, — тебе нужно жить. Святослав кивал и послушно ел. Иногда он пытался поделиться, но тот только качал головой. — Ты — страна. Ты должен выстоять, слышишь? И Россия кивал снова. Он не до конца понимал, что значит быть страной, но он знал одно — ему нельзя умереть. Даже если будет очень больно. Даже если все вокруг умрут. Он тихо смотрел в окно. Снежинки ложились на стекло, таяли и тут же замерзали снова. В этом узоре льда ему мерещились лица — знакомые, незнакомые. Где-то в глубине памяти промелькнул образ: мальчик с чёрными волосами, сдержанный, почти безэмоциональный. Он почти его не вспоминал. Не потому что забыл — просто не было сил. Всё внутри было занято борьбой за выживание. Но иногда, когда ветер пробегал по улицам, Святославу чудилось, будто где-то далеко, за многими километрами, кто-то есть. Может быть, это просто сон. А может быть — память. Он снова закрыл глаза и прижал к себе шарф, который пах дымом и холодом. — Главное — не заснуть, — сказал себе Святослав. — Нельзя засыпать. За окном война не утихала. Но внутри мальчика всё ещё теплилась крошечная искра жизни.