Er ist so seltsam

Когда Фридрих и Святослав сидели на полу и играли с машинками, атмосфера была лёгкой и непринуждённой. Святослав с радостью расставлял свои игрушки, фантазируя о том, как они мчатся по вымышленным дорогам, а Герман просто наблюдал за ним, не зная, что делать. Ему было интересно — хотя он и не понимал, почему. — Findest du nicht, dass Spielen mit Autos etwas für Kinder ist? (Не кажется ли тебе, что игры с машинками — это для детей?) — спросил Германия из любопытства, приподняв одну бровь, держа в руках только что подаренную ему мащинку и обратив взгляд на Россию. Святослав повернулся к нему с улыбкой, как будто это было самое естественное в мире. Его розовые глаза засверкали. — Мы вообще-то дети — ответил он, словно это было очевидно. Фридрих застыл. Его тело словно окаменело, а дыхание на мгновение прервалось. Он смотрел на Святослава, и его глаза расширились от удивления. Он не знал, что на самом деле это так просто — дети играют, потому что они дети. Но для него это было как откровение. — Aber es stimmt. (А ведь и правда.) — подумал Герман, когда немного пришёл в себя. Игра с Россией была необычной для Германии. Он чувствовал, как что-то в нём меняется, как будто эта простая игра с машинками и рисование пробудили в нём нечто, что он так долго пытался игнорировать — лёгкость, беззаботность, даже радость. Но вскоре всё это начало угасать. Он знал, что не может позволить себе быть слишком открытым, слишком мягким. — Ich muss nach den Erwachsenen sehen. (Мне нужно пойти проведать взрослых.) — сказал Герман, тихо вставая с пола и запихивая машинку в свой карман. Он не хотел оставаться тут на долго, хотя понимал, что и не спешит. Святослав кивнул, но на его лице была лёгкая печаль. — Хорошо, — сказал он, продолжая что-то рисовать. — Потом поиграем вместе ещё? Фридрих слегка кивнул, хотя он сам не был уверен. Это была странная просьба, и в этот момент он сам не знал, будет ли он ещё с ним играть. Он тихо вышел из комнаты и направился по длинному коридору. Стены были украшены тяжелыми картинами, массивными шкафами, книгами, но здесь было пусто, как и везде. Коридоры всегда были холодными и угрюмыми, как если бы они предназначались не для людей, а для политиков, для тех, кто был далёк от человечности. Герман шёл, слегка опустив голову, чтобы его взгляд не встречал ни с кем. Он мимоходом видел людей — чиновников, министров, офицеров. Их лица были безжизненными, холодными, словно они были частью механизма. Лица, полные лицемерия и расчёта. Они не улыбались, они не чувствовали ничего, кроме того, как двигаться вперёд, выполнять свои задачи, решать вопросы. Все, что они делали — это играли в игру власти, скрывая за масками свои истинные мысли и чувства. Герман чувствовал себя чужим в этом мире, но он был частью его. Он знал, что в этом мире нужно быть холодным, даже если внутри что-то протестует против этого. Он был рожден таким, каким он есть. Строгий, сдержанный, подчинённый. И вот, он стоял в коридоре, окружённый лицами, которые не были живыми, а просто выполняли свою роль. Это были не люди, это были политические фигуры, которые шли и шли, не замечая ничего вокруг, не испытывая ни радости, ни грусти. И в этот момент Германия почувствовал, как его сердце снова сжалось. Этот мир был таким — холодным и бесстрастным. Фридрих вздохнул и продолжил свой путь, сжимая пальчики на своём маленьком пальто. Он не знал, как долго он сможет оставаться таким, как они, но он знал одно — если он начнёт чувствовать, начнёт проявлять эмоции, его место в этом мире будет потеряно. Он продолжал идти, его шаги становились всё тише, пока не исчезли в тени длинного коридора.