сборник драбблов ГП с ОМП.

Регулус никогда не был мягким. Его мать слишком тщательно выбила из него привычку к теплу и нежности — так, что он привык держать дистанцию даже с теми, кого любил. Поэтому собственное поведение стало для него неожиданностью: он позволил Касию забраться к себе на колени, обнять его, спрятаться лицом в шею. Всё это после того, как тот ослаб от какой-то странной магловской болезни, похожей на грипп, которая каким-то образом пробралась в Хогвартс. Пальцы Регулуса мягко скользили по густым волосам Каса, то переплетаясь с прядями, то разглаживая их. Он наклонился и коснулся его виска губами — лёгкий поцелуй, больше похожий на обещание. — В последний раз говорю, дорогой, — тихо произнёс он, чувствуя тепло его тела, — мне всё равно, заболею ли я. Кассий прижался сильнее, словно боялся, что его оттолкнут. Голос его был хриплым, глухим, маска на лице глушила интонации, но заботу она скрыть не могла: — Если заболеешь… я буду тебя лечить. С любовью. Регулус сжал его чуть крепче, отмечая про себя, насколько противоречив Кассий в эту минуту: такой хрупкий, слабый от болезни, и при этом невозможный, манящий, от него невозможно отвести взгляд. Кассий Ларквуд выглядел так, будто сошёл с глянцевого разворота. Его тело словно создано для подиума: плавная линия талии, длинные модельные ноги, гладкая бледная кожа, улавливающая малейшие отблески света. Живот плоский, рельефный, но без жёсткой мужественности, а бёдра — слишком мягкие и округлые для парня, широкие, чувственные, бросающиеся в глаза так, что даже походка превращалась в соблазн. На нём был лишь крупный белоснежный свитер с косами, спадающий с одного плеча. Объёмная вязка делала его ещё более хрупким внутри ткани, подчёркивала изящество тонких запястий и ключиц. Снизу — ничего, кроме кружевных нежно-розовых трусиков, почти невесомых, украшенных цветочными вставками. И это странное сочетание оказалось для него идеальным балансом: тело не мёрзло, но и не перегревалось. Его волосы были окрашены в светлый блонд с сиренево-лавандовыми прядями, которые мягкими волнами спадали на плечи и спину. Глаза — яркие, слишком светлые, с кольцом небесного сияния вокруг тёмного зрачка, будто в них горел ледяной огонь. Лицо Каса — совершенное, ангельское, будто бы женственное, но приглядевшись, можно было различить мужские черты — не резкие, а скорее скрытые, придающие ему загадочность. Он был красив до невозможности: будто дитя эфира, небесный ангелок, упавший на колени к чёрному принцу. Регулус поймал себя на мысли, что ему страшно. Не за болезнь. За то, как быстро этот «ангел» рушит его привычные стены. Регулус никогда не думал о себе как о человеке, способном кого-то потерять. Утрата для него всегда была чем-то абстрактным, туманным, словно из далёкой книги: можно прочитать, можно представить, но ощутить — нет. Ему с детства внушали, что к людям не стоит привязываться слишком сильно, ведь они уходят, предают, меняются. Он привык быть камнем, которому не нужны опоры. Он думал, что научился — и жил с этой мыслью до сегодняшнего момента. Но стоило Кассию уткнуться лицом ему в шею, вцепиться руками в его спину, словно держался за спасательный круг, — и что-то внутри Регулуса дало трещину. Он чувствовал этот лёгкий вес на коленях, ощущал дыхание сквозь маску, тёплое и сбивчивое, и понимал: если однажды этого тепла не станет, если руки Каса перестанут его искать — пустота, которая останется, будет невыносимой. Он никогда не позволял себе думать в таких категориях. Никогда. Даже к брату он относился скорее с осторожностью и смесью боли и злости, чем с нежностью. Но сейчас… это было другое. Кассий был для него чем-то опасным. Опасным не потому, что мог предать, — он не из тех. Опасным потому, что заставлял Регулуса чувствовать. Чувства были тем, что мать всегда называла слабостью. "Не люби — и не будет боли. Не доверяй — и не будет предательства". Он усвоил это как молитву, как закон, по которому жил. Но рядом с Касием эти слова теряли смысл, они рушились, будто бумажные стены под водой. Регулус боялся. Впервые по-настоящему боялся. Он боялся того, что болезнь может забрать у него это хрупкое, почти невесомое существо, что лежало на его коленях. Боялся даже самой мысли, что однажды эти объятия исчезнут. А ещё — боялся признаться себе в том, насколько дорого ему всё это. Кассий шевельнулся, прижимаясь крепче, словно ловя каждую крупицу тепла его тела, и заговорил тихо, почти неразличимо, так что губы едва коснулись кожи Регулуса: — Я не тяжёлый? Мне встать?.. Регулус ощутил, как сердце странно сжалось. Слова прозвучали неуверенно, но он чувствовал, что на самом деле Кас не хочет вставать. Ему было удобно, спокойно, и впервые за долгое время тревога не грызла его изнутри. Этот мальчик умел прятать чувства за маской равнодушия и холодной красоты, но сейчас — сейчас он был настоящим: слабым, доверчивым, тёплым. — Нет, — выдохнул Регулус, и в голосе его не осталось ни капли холодности, к которой он так привык. — Оставайся. Он провёл ладонью вдоль спины Каса, почувствовал хрупкость костей под мягкой кожей, тонкую талию, лёгкий изгиб бёдер. Всё в нём было неправильным и идеальным одновременно, как будто создано, чтобы разрушить привычный порядок мира. И Регулус понял: он не позволит ему исчезнуть. Никогда. Даже если придётся идти против всего, что вбивали в него годами. Даже если придётся признать собственную слабость. Потому что теперь у него появилась причина — та самая, ради которой он готов рисковать собой, ломать стены, рушить привычные правила. Он склонился чуть ниже, уткнувшись носом в волосы Каса, вдохнул запах — лёгкий, сладкий, тёплый, напоминающий о лаванде и о чём-то родном, неведомом, но близком. Этот запах мгновенно стал его якорем, его правдой. "Я боюсь тебя потерять", — подумал Регулус. Но вслух он так и не сказал. Он просто обнял Кассия крепче, прижимая к себе так, словно хотел спрятать от всего мира, и позволил себе впервые за долгое время расслабиться. Позволил себе признать — хоть и молча, — что этот ангелок на его коленях стал для него всем. Некоторое время в комнате стояла тишина, но это была та редкая, правильная тишина, которая не давит и не тянет, а наоборот — обволакивает, укрывает, делает всё вокруг мягче. Даже треск пламени в камине звучал будто приглушённо, словно боялся разрушить этот хрупкий уют. Воздух был наполнен лёгким ароматом сухих трав, которыми Регулус настоял воду для Кассия, — ромашка, мята, чуть-чуть чабреца. Всё это смешивалось с его естественным запахом — тёплым, сладким, каким-то домашним, от которого у Рега кружилась голова, хотя он никогда бы в этом не признался. Кассий сидел у него на коленях удивительно спокойно — для человека, вечно окружённого вниманием и слишком привыкшего играть роль. Его дыхание было чуть тяжёлым, сбивчивым, простуда не давала полной свободы лёгким. Щёки разгорелись румянцем, лоб казался горячим, а глаза, даже сквозь усталость, всё ещё оставались яркими, сияющими. Он устроился так, словно нашёл идеальное место в мире: прижался грудью к Регулусу, спрятал нос в его шею, а руки не выпускали, будто боялся, что стоит ослабить хватку — и он исчезнет. Регулус сидел неподвижно, только пальцы его медленно, почти лениво перебирали волосы Каса, то задевая кожу головы, то спускаясь к шее, и от этого движения по телу Касия пробегала едва заметная дрожь. Это было странное ощущение: вместо привычной остроты и холодной отчуждённости он чувствовал себя мягким, податливым. Будто стены, которые он строил вокруг себя годами, в этой комнате растворились без остатка. И вдруг в этой тишине, наполненной дыханием и шелестом одежды, раздался тихий, хрипловатый голос Касия: — Я хочу тебя поцеловать… Регулус замер. Эти слова прозвучали не как кокетство, не как привычная игра, к которой Кассий так легко прибегал в компании. Нет — в них было что-то трогательное, детское, даже болезненно искреннее. Кас сделал паузу, потом слабым шёпотом добавил, с чуть дрогнувшей интонацией: — Но я так не хочу тебя заразить… Он будто бы смутился, тихо что-то пробурчал — слова потонули в ткани рубашки на плече Регулуса, но по вибрации, по мягкому, тёплому звуку было ясно: это были жалобные, беспомощные слова. Почти как у щенка, который прижимается ближе, скулит, просит тепла, ласки, уверенности, что его не оттолкнут. Кассий обнял его сильнее, прижался так, что между ними не осталось ни малейшего расстояния. Его пальцы сжались на спине Регулуса, а дыхание стало тише, глубже, словно он пытался раствориться в этом объятии. Он доверял ему полностью, без остатка. В этом доверии не было театральности — только усталость больного тела и желание быть любимым, согретым. Регулус почувствовал, как у него в груди что-то болезненно дрогнуло. Он не был готов к такому — к этой мягкости, к этой хрупкости, которая внезапно стала его слабым местом. Он хотел сказать: "Мне всё равно", хотел оттолкнуть страхи Каса, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто наклонился чуть ближе, коснулся виска губами, как будто поцеловал его мысли, его сомнения. "Заразить… как будто это имеет значение", — подумал он, чувствуя, как крепче обнимает это существо в белом свитере и розовом кружеве. Кассий, уютно устроившийся у него на руках, выглядел действительно как маленький домашний зверёк, которому наконец позволили довериться, прижаться, замереть в чужом тепле. Милое, трогательное зрелище — и в то же время опасное, потому что именно в такие моменты Регулус понимал: его собственная зависимость от этого ангела растёт, становится всё сильнее, всё неизбежнее. Он провёл пальцами по спине Каса чуть ниже, задержался, чувствуя, как тот отзывается на каждое прикосновение, и с неожиданной для себя нежностью прошептал едва слышно: — Дурачок… если бы ты знал, как я хочу, чтобы ты меня поцеловал. Но вслух Кассий этого не услышал. Слышал только тепло дыхания на своей коже и чувствовал, как крепко, надёжно держат его руки Регулуса, словно больше никогда не собирались отпускать. Кассий какое-то время сидел тихо, и только его дыхание, тёплое, прерывистое, гладило шею Регулуса, оставляя там едва заметный след влажного воздуха. Тепло его тела растекалось, будто он был не человеком, а мягкой грелкой, доверчиво прижатой к нему всем весом. Регулус чувствовал даже то, как учащённо стучит сердце Каса, будто оно билось в такт его собственному, и от этого между ними возникала странная синхронность — полусонная, но слишком настоящая. Рука Регулуса снова медленно скользнула вверх по спине, останавливаясь на выступающей линии лопатки, потом опустилась ниже, повторяя изгиб позвоночника через вязку свитера. Он ощущал, насколько хрупко и одновременно упрямо это тело. Казалось, что стоит нажать чуть сильнее — и он переломится, как тонкая ветка, но при этом в нём было что-то гибкое, жёсткое, скрытая сила, которая делала Касия несгибаемым даже в слабости. Кассий не отрывал лица от его шеи, и Регулус почувствовал, как кожа увлажнилась в одном месте — то ли от дыхания, то ли от того, что он невольно выдохнул слишком глубоко, почти с придыханием, словно стонал. Это «почти» пробрало его до костей. — Ты такой тёплый… — пробормотал Кассий тихо, и голос у него дрогнул, стал ещё более слабым, чем прежде. Он говорил в полусне, как ребёнок, который боится потерять контакт с матерью, если отпустит её руку. — С тобой… не страшно. Совсем. Эти простые слова вонзились в Регулуса глубже, чем любое признание в любви. Он привык, что его воспринимают как холодного, опасного, слишком резкого. И вдруг — не страшно. С ним, с ним, с тем, кто всю жизнь чувствовал себя чужим даже среди близких, кто никому не позволял подойти близко. Регулус закрыл глаза на миг, вдохнул запах его волос — смесь лавандовых прядей с чем-то лекарственным, мятным, но под этим проступал сам Кассий: сладковатый, чуть пряный, такой, что у него пересохло в горле. Он хотел запомнить этот момент целиком: как его пальцы путаются в чужих прядях, как свитер соскальзывает с плеча, обнажая бледную кожу, как в полумраке мерцает огненное кольцо в глазах, когда Кас поднимает их хоть на секунду. — Если бы я мог, — шепнул Регулус, сам не осознавая, что говорит вслух, — я бы не отпускал тебя вообще. Кассий чуть-чуть пошевелился, как будто хотел поднять голову, но вместо этого прижался ещё сильнее, сжал пальцами ткань на его спине, точно пытаясь вцепиться в него до боли. Он выглядел действительно как маленький щенок, который нашёл того самого человека, единственного, и теперь не хотел отпускать. Это было и трогательно, и мучительно для Регулуса, потому что с каждой минутой он понимал: он уже слишком глубоко в этой зависимости. — Но я заразный… — пробормотал Кас куда-то в его шею, так, что слова почти утонули в ткани. — Ты ведь не любишь, когда кто-то мешает тебе. А если я вдруг совсем тебя свалю? Буду лежать, жаловаться, а ты… а ты просто устанешь от меня. Регулус резко открыл глаза, в груди у него что-то болезненно сжалось. Его взгляд упал на волосы Каса, на его плечо, на белизну кожи, и он почувствовал, что слова застряли в горле. Как объяснить, что усталость для него — это вовсе не быть рядом, а наоборот, пустота без него? Он осторожно поднял руку, провёл кончиками пальцев по линии его скулы, чувствуя, как кожа горячая от температуры, и заставил его чуть-чуть повернуть голову. Кассий сопротивлялся, словно не хотел отрываться от его шеи, но потом всё же поднял глаза. И Регулус увидел их полностью: эти светлые, сияющие, слишком хрупкие глаза, в которых отражался каминный свет. — Ты глупый, — сказал он мягко, но в голосе сквозила жёсткость, которая всегда проявлялась, когда речь шла о чём-то важном. — Я никогда не устану от тебя. Никогда. И в тот момент он впервые почувствовал, что это слово «никогда» не просто звучит, а будто бы клянётся, выжигает в нём самом печать. Кассий моргнул, губы его дрогнули, и он снова спрятался у него в шее, но теперь держался уже по-другому — не как слабый, больной, а как человек, которому вернули уверенность, как ребёнок, которому пообещали, что его не бросят. Тишина вернулась, но теперь она была иная: более глубокая, наполненная обещаниями, словами, которые так и не были сказаны, но висели между ними тяжёлым, сладким воздухом. А Регулус сидел, чувствуя вес на коленях, тепло на груди, запах на коже — и впервые в жизни думал не о том, как бы сохранить дистанцию, а о том, что готов сгореть вместе с ним, лишь бы больше никогда не отпускать. Кассий тихо шмыгнул носом, словно маленький ребёнок, который только что перестал капризничать и теперь снова ищет опору. Он чуть выпрямился, оставаясь на коленях у Регулуса, и тяжело моргнул воспалёнными глазами. Горячее тело отзывалось на малейшее движение: кожа горела, виски пульсировали от температуры, а мышцы казались ватными, но всё это переставало иметь значение в тот миг, когда он ощутил руки Регулуса на своих бёдрах. Холодные пальцы, всегда чуть прохладные по природе, теперь для Каса были как лёд, приложенный к пылающей коже. От этого соприкосновения его будто пробрало током — одновременно неприятно и сладко. Слишком резко, слишком остро, но именно это дарило странное, парадоксальное облегчение. Лёгкая боль, которую он почувствовал, сливалась с повышенной чувствительностью, и вдруг стало легче дышать, легче ощущать себя в теле, которое только что казалось предательски больным и чужим. Он поправил чёрную медицинскую маску, натянув её чуть выше, закрывая нос, будто стесняясь собственной слабости. И всё равно посмотрел прямо на Регулуса, не отводя взгляда. Его глаза были немного покрасневшими от усталости и температуры, но именно поэтому в них сияло что-то уязвимо-настоящее, без привычной игры и флирта. Кас протянул руку, тронул щёку Блэка кончиками пальцев. Ласка была почти невесомой, осторожной, как будто он боялся спугнуть этот момент, но в этом лёгком касании было больше нежности, чем в сотне громких признаний. Он медленно, с трудом, но искренне выдохнул: — Твои глаза такие красивые… Серые. Как серебро. Оно ведь не такое ценное, как золото, но такое же красивое и… — он сделал паузу, взгляд его дрогнул, и уголки глаз чуть потеплели, — моё любимое. Он попытался улыбнуться, устало, слабо, но улыбка всё равно проскользнула. Маска скрывала её, но Регулус видел, как изменилось выражение его лица — мягкость в глазах, чуть расслабившиеся брови, лёгкое движение кожи вокруг век. Кассий подался вперёд, положил ладони — горячие, пылающие от жара — на лицо Регулуса. Его пальцы охватили скулы и щеки, осторожно, но уверенно, словно он держал в руках что-то хрупкое и бесконечно дорогое. Ладони были слишком тёплыми, почти обжигающими, но Регулус не отстранился. Наоборот, позволил ему приближаться, позволил быть таким смелым даже в слабости. И вот их лбы соприкоснулись. Горячий, раскалённый лоб Каса прижался к прохладному лбу Регулуса, и от этого простого жеста Кассий будто выдохнул весь накопившийся за день груз. Его дыхание стало длиннее, мягче, и он, закрыв глаза, позволил телу расслабиться полностью. Словно одно лишь это соприкосновение сняло с него половину болезни, половину тревог. Он вздохнул — тихо, облегчённо, почти со стоном удовольствия, и в этот вздох вложил всю благодарность за то, что рядом был он — Регулус. — Ты такой прохладный… — пробормотал Кассий еле слышно, но каждое слово вибрацией отдалось в коже, в груди. — Приятно. Его пальцы чуть сильнее сжались на скулах Блэка, будто он хотел удержать эту прохладу, напитаться ею, спрятаться в ней. Губы за маской дрогнули, дыхание стало тише, спокойнее. Регулус в этот момент смотрел на него в упор, и внутри всё переворачивалось. Серебро — любимое. Серые глаза — красивые. Прохладный — приятный. Эти слова, сказанные слабым, хрипловатым голосом, звучали не как простая похвала. Они были как признание в том, что даже в болезни, в усталости, в боли Кассий видел его — нужным, ценным, красивым. А он сам впервые в жизни чувствовал себя не каменной стеной, не щитом, а чем-то большим — укрытием, домом, спасением для кого-то другого. И от этого чувства, такого нового, такого пугающе-важного, ему самому стало теплее, чем от любого огня... Тишина стояла плотная, густая, как тёплое одеяло, натянутое поверх двоих. Камин в углу продолжал потрескивать, в стенах дремал замок, время будто остановилось. Ни Регулус, ни Кассий не спешили возвращаться к реальности. Они сидели так, уткнувшись друг в друга, слегка прикрыв веки, ловя это редкое ощущение покоя, когда всё — даже собственные тревоги и страхи — отступает. Регулус слушал дыхание Каса: оно стало ровнее, спокойнее, чуть сипловатое от простуды, но всё равно в нём была какая-то особая музыка. Каждый вдох — будто слабый, но уверенный знак, что он рядом, что он жив, что его тепло никуда не исчезло. Руки Каса по-прежнему держали его лицо, и Рег не стал убирать их, хотя они были горячими до обжига. Он позволял этому жару впитываться в себя, словно хотел забрать часть боли на себя, чтобы облегчить ему состояние. Некоторое время казалось, что Кассий почти задремал, растворился в его руках и на его коленях, но вдруг Регулус уловил тихое, едва различимое мычание. Оно вырвалось из груди Каса так жалобно, что у Блэка по спине пробежал холодок. Он открыл глаза, всмотрелся в его лицо — маска скрывала половину, но по движению век и едва дрогнувшей линии бровей было видно: ему плохо. Сначала был только этот звук — глухой, болезненный, как у человека, которого пронзает внезапная боль. А потом раздался тихий, сдавленный всхлип, такой хрупкий, что сердце Регулуса болезненно сжалось. — Голова… — голос Каса был слабым, ломким, с сипотцой, почти как у маленького ребёнка, который не может справиться с собственным недомоганием. — Разрывается… хнык… Рег… Боли-ит… всхлип. Он сказал это именно так — жалобно, протянуто, будто к матери, которой всё равно, но он всё равно продолжает жаловаться, потому что иначе не может. Эти всхлипы и хныканье звучали детски, трогательно, и в то же время так больно, что внутри Регулуса что-то сдвинулось. Кассий снова прижался к нему, крепко, отчаянно, словно хотел спрятаться в его груди от этой боли, укрыться в прохладе его тела. Он вжимался всё сильнее, поднырнул под подбородок, словно искал место, где спрятаться от головной боли, от жара, от всего, что давило на него. Его плечи дрожали — то ли от температуры, то ли от едва сдерживаемых слёз. Регулус, всегда такой холодный и собранный, почувствовал, как у него внутри поднимается волна — смесь жалости, нежности и чего-то гораздо более сильного. Он обхватил Каса обеими руками, притянул к себе так, что уже сам не знал, где кончается его тело и начинается тело Касия. Провёл ладонью по его волосам, гладя их медленно, размеренно, как делают только тогда, когда хотят успокоить. — Тише, — шепнул он, почти неосознанно. Голос сорвался, дрогнул, и в нём было слишком много чувства. — Я здесь. Слышишь? Здесь. Он склонился и коснулся губами его виска, едва ощутимо, чтобы не причинить лишнего дискомфорта, и задержался так, дыша вместе с ним. Чужой жар обжигал, но Регулус принимал его, как будто это была его собственная боль. — Я не отпущу, — добавил он чуть тише, почти в его волосы. — Даже если будет больно. Кассий всхлипнул ещё раз, но уже мягче, и прижался к нему крепче, как маленький, уткнувшийся в грудь щенок, который всё равно верит, что хозяин его защитит. Его пальцы сжались на ткани одежды Регулуса, будто он держался за него, как за единственную ниточку, что соединяет его с безопасностью. Регулус ощущал, как у него внутри разрастается странное чувство — не просто желание защитить, а готовность отдать всё, лишь бы этот болезненный всхлип больше не повторился. Он боялся этого маленького, жалобного звука сильнее, чем любых заклятий или угроз. Потому что в нём была сама суть Касия — доверие, слабость, нежность, обращённые только к нему. И впервые в жизни Регулус понял, что готов быть не просто холодной стеной или щитом. Он готов быть для кого-то домом. Теплом. Спасением. Только для него. Только для Касия. Регулус, сидя с ним на коленях, в этот момент ощущал на себе всю эту бурю противоречий Кассия: жар, холод, всхлипы, жалобы, капризы, но за всем этим — чистое, искреннее желание быть рядом и не отпускать. Его худенькие плечи дрожали, словно он не мог определиться, ему холодно или жарко, и только плотнее прижимался к груди Блэка, будто пытаясь спрятаться от всего мира и болезни в его руках. Тихое, сдавленное: — Мне холодно… и жарко… я устал… у меня всё горит… — тянул Кассий, словно маленький ребёнок, уткнувшись горячим лбом в шею Рега. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, и каждый выдох обжигал кожу Блэка. Но даже в таком состоянии он всё равно находил силы жаловаться, скулить, будто прося ещё тепла, ещё заботы, ещё внимания. Регулус машинально начал одной рукой поглаживать его по спине, чувствуя, как та слегка мокрая от горячего пота сквозь свитер, а другой крепче прижал его к себе за талию. Ему казалось, что Кассий буквально тает в его руках — такой горячий, но при этом слабый, обмякший, будто вся сила вытекала вместе с жаром. И тут Касс, всхлипнув, почти капризно, но с такой болью в голосе, прошептал громче, чем раньше: — И я всё ещё хочу тебя поцеловать, но не хочу заразить!.. — протянул он с жалобным скулежом, будто маленький щенок, который хочет лакомство, но сам знает, что нельзя. В его голосе было столько противоречия и отчаяния, что Рег даже усмехнулся сквозь собственное волнение. — Глупый ты, — пробормотал он, чуть коснувшись губами его мокрой от жара височной пряди, прижимая крепче. — Даже в таком состоянии думаешь не о себе, а обо мне. Но Кассий, словно не слыша слов, продолжал тихонько жаловаться, сопеть, всхлипывать, сжимая в кулачки ткань рубашки Рега, как будто боялся, что тот вдруг исчезнет. Его горячие пальцы цеплялись за ткань, а голова скользила с плеча на плечо, пока он снова не уткнулся в шею. Рег чувствовал, как сердце у него сжимается от этой трогательной капризности. Это и правда было похоже на маленького щенка, который и скулит, и требует ласки, и злится на самого себя, что не может контролировать ни тело, ни желания. Но именно это и делало Кассия таким до невозможности настоящим — слабым, живым, доверяющим ему полностью. — Хочешь поцелуй — получишь, — шепнул Регулус почти неслышно, словно обещание самому себе. — Но не сейчас. Сейчас я просто буду держать тебя, пока тебе плохо. И он ещё крепче обнял его, чуть раскачивая, словно пытаясь убаюкать, как ребёнка. Тихий скулёж Кассия постепенно стал мягче, тише, будто его тело всё же начало поддаваться этому спокойному ритму, а сердце — немного успокаиваться, даже несмотря на жар. Хоть он и продолжал повторять шёпотом, капризно, почти бормоча сквозь маску: — Хочу тебя поцеловать… хочу… но нельзя… заразишься… — и снова тоненький всхлип, и снова жалобное сопение. А Рег только гладил его по спине и шептал: — Тише. Я здесь. Ты никуда от меня не денешься, даже с такой температурой. И Кассий, будто устав сопротивляться самому себе, доверчиво свернулся на его коленях, прижавшись так крепко, что казалось — ещё чуть-чуть, и они сольются в одно целое... Регулус ещё долго вслушивался в тихие, прерывистые всхлипы Кассия, в его сбивчивое дыхание, что обжигало шею и ключицу, в эти жалобные, почти детские слова о том, что он «хочет, но нельзя». В груди у него всё сжималось от этого — от ощущения, что рядом с ним такой хрупкий, уязвимый, будто сделанный из стекла мальчик, который боится навредить даже тогда, когда сам весь горит от болезни и слабости. Он продолжал гладить его по спине, медленно, размеренно, будто ритм его ладони мог заменить сердцу Касса убаюкивающую колыбель. И в какой-то момент Регулус понял: терпеть больше невозможно. Его собственное сердце буквально разрывало от желания прижать губы к этим усталым, скрытым маской, но всё равно бесконечно манящим губам. — Ты и правда думаешь, что я позволю какой-то дурацкой простуде помешать мне поцеловать тебя? — пробормотал он себе под нос, чуть наклоняясь. Кассий, всё ещё всхлипывая, даже не успел понять, что происходит. Регулус осторожно, но решительно подтянул его ближе, пальцами мягко снял маску с лица — та соскользнула вниз, открыв его покрасневшие губы, приоткрытые от тяжёлого дыхания. И прежде чем Касс успел снова запротестовать или жалобно всхлипнуть, Регулус накрыл их своим поцелуем. Губы столкнулись жадно, глубоко, так, будто в этом прикосновении Рег хотел растворить всё — боль, жар, страх, все эти слова «нельзя». Кассий на секунду застыл, широко распахнув покрасневшие глаза, как будто мир вокруг перестал существовать. Его горячее дыхание смешалось с прохладным дыханием Рега, и он только судорожно выдохнул, глухо простонав прямо в поцелуй. — Мм-м… — сорвалось с его губ, жалобно, но сладко. Его пальцы, до этого цеплявшиеся за ткань рубашки, дрогнули, и он судорожно сжал её ещё сильнее, будто боялся, что если отпустит, то сам упадёт, растает, растворится. Регулус чуть наклонил голову, углубляя поцелуй, мягко, но настойчиво скользнув ладонью по горячему бедру Кассия, ощущая, как гладкая и мягкая кожа слегка влажная от жара и пота. Этот жест был больше, чем просто прикосновение — это была тихая поддержка, уверенность, которую он хотел подарить: «я здесь, я держу тебя». Кассий в ответ чуть всхлипнул прямо в его рот, но уже не от боли, а от нахлынувших чувств. Его тело, горячее, как печка, расслабилось, словно он наконец перестал бороться, перестал сдерживать себя. Он буквально таял в руках Рега, отдавшись целиком и полностью, позволяя вести его, как маленький, уставший ребёнок, доверяющий взрослому. И в этом поцелуе было всё: отчаяние, забота, страх потерять, и такая сильная, до дрожи в пальцах, нежность. Регулус прижимал его крепче, будто боялся, что этот обмякший, измождённый болезнью мальчик исчезнет, если он хоть на секунду ослабит хватку. Когда их губы наконец разомкнулись, Кассий остался прилипшим к нему, тяжело дыша, горячим лбом прижатым к щеке Рега. Его губы дрожали, дыхание было с хрипотцой, но на них застыла слабая, усталая, почти невидимая улыбка. — Ты… ты дурак… — прошептал он едва слышно, голосом, больше похожим на ласковый скулёж. — Теперь… ты тоже заболеешь… Регулус только усмехнулся, мягко поглаживая его по бедру, по спине, по затылку, словно успокаивая всё его дрожащее тело. — Пусть, — сказал он просто, глядя ему в глаза. — Главное, что я тебя поцеловал. Кассий тихо хрипнул, почти стон, и, уткнувшись снова в его шею, прильнул к нему, прижимаясь так крепко, что казалось — он пытается слиться с ним воедино. — Тогда… ещё раз… — прозвучало жалобное шёпотом, полускулёж, и он сжал его рубашку так, будто просил не отпускать. Регулус едва успел уловить эти жалобные, почти неслышимые слова, как сердце у него болезненно дрогнуло, будто в груди натянули струну до предела. Он не стал ничего отвечать — просто, крепче прижав Кассия к себе, чуть отстранил его лицо ладонями, глядя на него в упор. Серые глаза — холодные для всего мира, но не для этого мальчишки — смотрели на него жадно, глубоко, как будто в них отражался сам огонь, что пожирал Касса изнутри. Лоб горел, губы дрожали, дыхание сбивалось — и всё это делало его ещё более желанным, ещё более настоящим, живым. Не давая ему времени на новые жалобы, Регулус сам наклонился и снова накрыл его губы поцелуем. Но если первый был скорее утешением, обещанием, то этот второй — отчаянный, голодный, будто они оба могли задохнуться, если не сольются ещё сильнее. Горячие, чуть сухие губы Кассия тут же отозвались, дрогнули, приоткрылись, словно он ждал этого весь тот мучительный час болезни, жалоб и запретов. Его стон сорвался сразу, тихий, хриплый, слабый, но полный такой жгучей потребности, что он сам не смог его удержать. Ладони, которые до этого только цеплялись за рубашку Рега, вдруг скользнули выше, обхватили его шею, пальцы горячие, обжигающие, дрожащие, вцепились в волосы на затылке, тянули ближе, требовали. И он ответил. По-настоящему. Не жалобно, не осторожно — а так, как может только человек, которому всё равно на болезнь, на жар, на боль. Поцелуй стал глубоким, почти жадным, Кассий сам потянулся навстречу, чуть приподнявшись на коленях, прижавшись к нему крепче, так что их тела будто переплелись. Жар от него будто проникал внутрь самого Рега — дыхание обжигало, губы пульсировали, тело было горячим, словно пламя. Он то приоткрывал рот, чтобы вдохнуть, едва хватая воздух, то снова впивался, цепляясь за губы Блэка, как утопающий за воздух. От этого голова у него кружилась ещё сильнее, в висках пульсировало, сердце билось так быстро, что казалось, оно выскочит наружу. — М-м… — срывалось у него в поцелуе, то стон, то всхлип, и всё это так жалобно и так сладко одновременно. Регулус поддерживал его, крепко обняв за талию, другой рукой проведя по спине и выше, к затылку, чтобы удержать, чтобы не дать ему рухнуть, потеряв силы. Он чувствовал, как тело Касса дрожит, но уже не только от болезни — от переполняющих чувств, от того, что внутри будто что-то свивалось клубком и сжимало низ живота. Кассий сам чуть скрутился, прижимаясь всем телом, приподнимая бёдра, будто стремился ещё сильнее слиться с ним. Горячий, обессиленный, но жадный до этого поцелуя. Каждый вдох был мучением — губы то размыкались, чтобы хватануть воздуха, то снова смыкались в отчаянном, влажном поцелуе, в котором смешивался жар, слабость, страх и желание. Руки его сжались сильнее на шее Рега, ногти чуть царапнули кожу, он едва не всхлипнул от этого усилия, но не отстранился. Наоборот — ещё крепче потянул его вниз, так, что их лбы столкнулись, а губы снова и снова находили друг друга, жадно, как будто каждый новый поцелуй мог погасить этот невыносимый жар. И Регулус позволял — вёл его, углублял поцелуй, держал крепко, не отпуская. Ему самому стало трудно дышать, сердце билось в груди тяжёлым молотом, но он не останавливался. Потому что чувствовал: в этом поцелуе сейчас всё. Вся боль, вся слабость, всё доверие и вся любовь Кассия. И его собственное обещание — быть рядом, держать его даже в таком состоянии, в самом худшем. Губы их сливались снова и снова, дыхание смешивалось, Кассий то стонал в рот, то дрожал, то едва не падал, обмякнув, и только его руки на шее не давали ему окончательно отключиться. И каждый раз, когда он едва открывал глаза, мутные, красные от температуры, он видел только Регулуса — близко, так близко, что ничего другого в мире не существовало. И, несмотря на боль, несмотря на то, что всё тело горело, он не отпускал. Наоборот — сам требовал ещё, будто этот поцелуй был для него лекарством сильнее любого зелья. Блэк не торопился, он будто растягивал этот миг, чтобы каждый его штрих, каждое прикосновение отпечатывалось в теле Кассия глубже, чем болезнь и слабость. Их губы всё ещё были сцеплены в жарком, тяжёлом поцелуе, дыхания смешивались, и в этом почти болезненно-сладком ритме Рег стал действовать чуть смелее. Его ладонь, что лежала на бедре Касса, мягко скользнула ниже, очерчивая линию кожи, где она открывалась из-под поднявшейся ткани. Горячая, чуть влажная от жара кожа будто пульсировала под пальцами, и Регулус ощущал её контрастом к собственной прохладе. Его пальцы двигались осторожно, не грубо, а так, словно он гладил что-то хрупкое, что могло треснуть от малейшей неловкости. Вторая рука остановилась у поясницы, удерживая его ближе, не позволяя ослабеть и рухнуть, а потом, поддавшись внутреннему порыву, медленно пробралась под широкий, мягкий свитер. Белая ткань легко поддалась, и пальцы легли на горячую кожу сбоку, скользя вверх по линии талии. Она была тонкой, создавая ощущение почти ломкой на ощупь, и от этого сердце Рега сжалось. Он чувствовал, как каждая мышца под его прикосновением напрягается, как кожа мгновенно реагирует дрожью, будто молнией пробегая по телу Касса. Кассий в этот момент тихо, прерывисто всхлипнул прямо в поцелуй. Звук этот был таким живым, таким жалобным и одновременно сладким, что у Рега перехватило дыхание. Горячее тело на его коленях дёрнулось едва заметно, будто от переполняющей чувствительности. Губы Касса приоткрылись шире, поцелуй сорвался на прерывистый стон, в котором смешались усталость, капризность и то, что он уже не мог скрывать — жадность к этому вниманию, к этим прикосновениям. — М-мх… — снова сорвалось у него, глухо, жалобно, и он сильнее прижался к Регу, будто ища ещё тепла и ещё прикосновений. Его руки дрожали, но продолжали держать шею Блэка, пальцы тонули в тёмных прядях волос, а ногти чуть царапнули кожу, отзываясь дрожью уже в теле Рега. Пальцы же Регулуса медленно двигались по талии, будто рисуя на горячей коже невидимые линии. Он ощущал, как жар под его ладонью обжигает, но не останавливался — напротив, будто впитывал этот жар в себя, чтобы разделить его с Кассом. Его прохладные руки были словно облегчением для горящей кожи: каждый новый штрих вызывал у Кассия новую дрожь и тихие, сдавленные всхлипы. Свитер мягко задрался выше, открывая чуть больше его живота, и Регулус почти слышал, как учащённо бьётся сердце Касса под его кожей. Он осторожно, медленно провёл пальцами по линии ребра, потом снова вниз, к талии, и этот ритм — тягучий, уверенный, ласковый — убаюкивал и будоражил одновременно. Кассий, будто не выдержав, чуть оторвался от поцелуя, тяжело задыхаясь, но не убирая лица далеко. Его горячее дыхание тут же коснулось щеки и губ Рега, он всхлипнул снова, как ребёнок, который и жалуется, и просит ещё. Его глаза блестели, красные, чуть затуманенные, и он шепнул хрипло, еле-слышно: — Твои руки… такие холодные… и такие хорошие… И снова прильнул к его губам, с таким отчаянием, будто хотел этим поцелуем сказать всё, что не хватало сил произнести словами. Регулус обнял его крепче, ладонью на спине проводя медленно вверх и вниз, а пальцами другой руки продолжая гладить горячую кожу под свитером. Каждый новый всхлип, каждый вздох Касса отзывался в нём самом, словно они стали единым целым, и теперь любая дрожь, любая боль и любое удовольствие делились на двоих. Регулус чуть глубже утонул в кресле, позволяя телу принять более расслабленную позу, чтобы удерживать Кассия было удобнее, почти естественнее, словно так и должно быть всегда: его вес, его горячее дыхание, его дрожащие пальцы на шее. Касс устроился на его коленях чуть вбок, коленом закинувшись ближе, бедро горячим и мягким прижималось к боку Рега, а тонкая ткань розовых трусиков едва ощущалась под длинным свитером. Всё это казалось невыносимо интимным, слишком близким и в то же время — до боли правильным... Они всё ещё целовались, но уже иначе, чем в первый порыв. Поцелуи стали медленнее, глубже, насыщеннее. Губы Касса, горячие, чуть пересохшие от температуры, мягко и жадно отвечали на каждое движение Рега, то прерываясь на тихий всхлип, то снова сливаясь в едком, тягучем поцелуе. В его дыхании слышалась слабость, а в каждом жалобном выдохе — просьба: «не отпускай». Регулус, удерживая его ближе одной рукой за поясницу, другой продолжал исследовать его тело. Пальцы, прохладные и твёрдые, скользнули всё ниже по боку, ощущая, как горячая кожа будто дрожит от каждого касания. Он задержался у линии, где мягкая резинка трусиков обнимала его талию под свитером, и лёгкими движениями, кончиками пальцев, начал очерчивать кружевной узор. Касс вздрогнул, всхлипнув прямо в его губы. Его тело, и без того слишком чувствительное от болезни и жара, отзывалось на каждое прикосновение так остро, что дрожь прошла от талии вниз, и он сильнее вцепился руками в плечи Рега. Губы Касса разомкнулись, впуская его глубже, и поцелуй стал беспомощно открытым, тянущимся, с тихим глухим стоном, в котором было и наслаждение, и жалоба одновременно. Регулус не спешил. Он скользил пальцами по узору медленно, как будто специально мучая его этим вниманием, будто изучал каждый завиток ткани, чтобы отпечатать в памяти. Он ощущал, как под кружевной кромкой кожа пульсирует жаром, и от этого у него самого по спине пробежала дрожь. Потом он чуть сместил ладонь, скользнув с резинки на внутреннюю сторону бедра. Кожа там была мягкой, невероятно нежной и горячей, как раскалённый шёлк. Пальцы двинулись осторожно, будто боялись обжечься, поглаживая вверх-вниз в замедленном, успокаивающем ритме. Кассий резко втянул воздух, оборвав поцелуй всхлипом, который прозвучал почти как сладкая жалоба: — Р-ег… — протянул он глухо, и голос его дрогнул. Голова бессильно склонилась ему на плечо, дыхание стало прерывистым, грудь поднималась и опускалась слишком часто, будто даже это ласковое прикосновение выбивало его из сил. Регулус прижал его крепче, позволив голове отдохнуть на своём плече, но пальцев не убрал. Он продолжал медленно гладить его внутреннее бедро, чувствуя, как мышцы дрожат под его рукой, как тело невольно чуть сжимается и снова расслабляется. — Тише, — прошептал он, касаясь губами его виска, чувствуя, как влажные волосы липнут к горячей коже. — Это всего лишь я. Только я. И снова, чуть сильнее, чуть увереннее, его пальцы прошлись по чувствительной коже бедра, ближе к кружеву, скользнув вдоль линии. Внутри Регулус ощущал странное, глубокое удовлетворение: Касс сидел на нём, в одном лишь длинном белом свитере, и он мог прикасаться к этой открытой коже свободно, без преград. Это было словно привилегия, данная только ему, и от осознания этого в груди разливалось тяжёлое, тёплое чувство. Касс в ответ тихо заскулил, прижимаясь к нему сильнее, будто ища спасение от собственных ощущений, и его капризный, горячий шёпот сорвался прямо на ухо: — Пожалуйста… не останавливайся… Регулус чувствовал, как его тело отзывается на каждое движение Кассия — на дрожь его ног, на всхлипы, на то, как он буквально растворялся у него на руках. Кресло, в котором он сидел, казалось тесным, слишком маленьким, чтобы вместить всю эту переполненную эмоциями близость. Но, с другой стороны, именно теснота делала их ещё ближе: некуда отступить, некуда уйти, остаётся только держать друг друга и принимать всё, что в них копилось. Губы Касса снова нащупали его, на этот раз поцелуи были неровные, сбивчивые, с паузами, когда тот задыхался или всхлипывал. Его дыхание было горячим, почти обжигающим, но в нём чувствовалось отчаяние — будто он пытался через эти поцелуи передать больше, чем словами мог бы объяснить. Регулус отвечал мягко, но настойчиво, чуть склоняя голову, углубляя поцелуй, позволяя ему утонуть в этой близости, как в спасительном укрытии. Его ладонь на бедре двигалась всё увереннее. Пальцы медленно, лениво очерчивали внутреннюю сторону, словно нарочно дразнили, не заходя слишком далеко, но и не оставляя места для сомнений. Кожа под его рукой была такой горячей, что казалось, будто он прикасается к раскалённому металлу, и всё же эта жара манила его, тянула ещё сильнее. Кассий дрожал, его бёдра непроизвольно чуть сжались, как будто тело не выдерживало такой чувствительности. Но он не пытался отодвинуться — напротив, сильнее прижался, закинув руки за шею Рега, почти обвив его. Его пальцы зарылись в волосы на затылке, цеплялись за них, будто он боялся упасть в эту пропасть ощущений без опоры. Регулус осторожно провёл пальцами вдоль кружева, задержался на резинке, а потом снова скользнул внутрь, по коже, двигаясь выше, ближе, чувствуя, как каждый его жест вызывает у Касса новый отклик. Тот задрожал, судорожно всхлипнув в поцелуй, и оторвался только для того, чтобы шумно вдохнуть и пролепетать: — Н-не… так чувствительно… — голос сорвался, прозвучал капризно, жалобно, но вместе с тем и умоляюще. Рег улыбнулся краем губ, невидимо для него, и прошептал в ответ, уткнувшись в его висок: — Терпи. Ты сам просил, чтобы я не останавливался. И снова поцеловал его, на этот раз глубже, настойчивее, заставляя Касса захлебнуться этим поцелуем, забыть слова и погрузиться только в ощущения. Их губы слились в долгом, затяжном движении, дыхание спуталось, и от каждого соприкосновения казалось, что тело Касса тает, становится мягче, податливее, будто он отдавал себя полностью. Регулус чувствовал, как сердце Касса колотится прямо под ладонью, спрятанной под свитером, как его кожа горит, как бедро дрожит от малейшего касания. Он сам уже не мог сдерживать внутреннюю дрожь: всё это — его доверие, его капризы, его жалобные всхлипы и горячее тело — ломало его привычную холодность, заставляло дышать чаще, глубже, будто он сам горел вместе с ним. Касс, прижимаясь к нему всем телом, жалобно скользнул губами к его щеке, потом к шее, оставив на коже горячее дыхание и тихий, капризный стон, больше похожий на жалобу ребёнка: — Р-ег… пожалуйста… я… не знаю… что со мной… Его голос дрожал, но руки держали крепко, словно он боялся, что стоит отпустить — и всё исчезнет. Его бёдра чуть сдвинулись, ближе прижимаясь к коленям Рега, и это движение было таким инстинктивным, что Регулус почувствовал, как в нём самом поднимается тяжёлая волна желания. Он прижал Касса ближе, почти впечатывая его в себя, и его шёпот прозвучал низко, глухо, прямо у самого уха: — Всё хорошо. Это всего лишь ты и я. И ты принадлежишь мне. Пальцы снова скользнули по внутренней стороне бедра, дольше задержавшись там, ближе к центру, будто проверяя его терпение, и Касс в ответ всхлипнул ещё жалобнее, уткнувшись горячим лицом в шею Рега, словно скрываясь от собственных чувств. Он был горячим, слабым, капризным, но в этом состоянии — самым настоящим. И Регулус, чувствуя, как он дрожит у него на руках, понял, что не отпустил бы его даже если бы захотел. Кассий с тихим, почти жалобным стоном оторвался от губ Рега, опустив голову ему на плечо, будто силы окончательно кончились. Его горячее дыхание сразу же коснулось кожи на шее, обожгло её, и Регулус ощутил, как дрожь прошла по его телу от этого слишком близкого, слишком интимного контакта. Касс прижался всем весом, как будто растворяясь в его объятиях, но при этом его руки сжались сильнее, обвивая шею Блэка так, словно он боялся отпустить хотя бы на миг. Регулус, не спеша, осторожно опустил ладонь ниже, туда, где ткань тонких трусов натянулась на нежной линии бёдер. Его пальцы на секунду замерли, словно проверяя реакцию, и только потом мягко надавили, едва ощутимо, но достаточно, чтобы Касс судорожно втянул воздух сквозь сжатые зубы. Он провёл кончиком пальца вдоль интимной линии, ощущая, как красивая, тонкая ткань уже была влажной. Этот контраст — прохладная, гладкая поверхность белья и горячее, дрожащее тело под ним — заставил сердце Рега пропустить удар. Словно нарочно, он сделал медленный круговой жест, аккуратно, но достаточно выразительно, чтобы Касс отозвался резким, прерывистым всхлипом. — Р-ег… — его голос дрогнул, сорвался, и он прижался ещё ближе, будто хотел спрятаться в его плече. Лицо горело, щёки были красные, дыхание сбивалось, а бедра предательски дёрнулись, едва заметно раздвигаясь, открывая доступ. Регулус почувствовал это движение и внутри всё сжалось от удовлетворения — он добился этой реакции, он держал в руках контроль над всем происходящим. Его пальцы продолжили медленно гладить через влажную ткань, не спеша, но уверенно, делая лёгкие круги, будто играя с ним, изучая каждую его дрожь и каждый всхлип. Касс обнял его ещё крепче, прижимаясь так, что, казалось, хочет слиться с ним, его тело то напрягалось, то становилось мягким, податливым, как будто он не мог решить, сопротивляться ли или отдаться полностью. Он жалобно простонал, совсем тихо, почти по-детски: — С-сильно… я не… не выдержу… Но при этом его бёдра сами чуть подались вперёд, будто просили ещё, будто требовали продолжения. Его голос, дрожащий и хриплый от температуры и волнения, звучал одновременно умоляюще и капризно, и это ещё сильнее сводило Рега с ума. Регулус чуть повернул голову, коснувшись губами виска Касса, и шепнул так близко, что дыхание щекотало его кожу: — А ты и не должен выдерживать. Просто позволь мне… Его пальцы чуть сильнее надавили, скользнули по влажной ткани, и тело Касса отозвалось моментально — резким всхлипом, судорожным прижатием, дрожью во всём теле. Он уткнулся горячим лбом в шею Рега, жалобно заскулил, словно совсем потерял силы, и позволил ему полностью управлять ситуацией. Тонкая ткань трусов больше не скрывала ничего — каждый жест ощущался слишком ясно, слишком остро. И Рег, чувствуя это, двигался медленно, почти лениво, как будто дразня, растягивая наслаждение, вынуждая Касса теряться в собственных ощущениях, таять в его руках. А Касс… он был таким беспомощным и нежным в этот момент — горячим, дрожащим, обнимающим его до боли крепко, будто единственное, что удерживало его на поверхности, был Регулус. Горячее тело Кассия дрожало на его коленях, и Регулус чувствовал это каждой клеточкой своей кожи. Его пальцы всё ещё медленно скользили по влажной ткани, играя, словно нарочно растягивая напряжение, заставляя Каса прятать лицо у него на плече, дышать коротко и неровно, почти жалобно всхлипывать, как от слишком сладкой муки. И вдруг — тишина, несколько секунд лишь горячее дыхание, удары сердца, как будто даже воздух в комнате замер. И только потом тихий, сорванный голос, полный стыда, слабости и какого-то отчаянного доверия: — Сними… — слова прозвучали хрипло, неуверенно, и он будто сам испугался их, вцепившись сильнее в Рега, будто хотел спрятаться от собственного признания. — Ты можешь… снять с меня их… Щёки Кассия горели, глаза влажные, красноватые от температуры, губы чуть дрожали, даже маска не спасала от его смущения. Он будто хотел провалиться сквозь землю, и в то же время его тело предательски прижималось ближе, открывалось, позволяло больше, просило большего. Регулус на миг замер. Это короткое мгновение казалось вечностью — и всё внутри него, каждая грань его характера, его привычные стены и маски, сдвинулись. Впервые он осознал до конца, что Касс доверяет ему настолько, что способен вот так, краснея и задыхаясь, просить, позволять, открываться. Что именно он — Регулус Блэк, холодный, сдержанный, недоверчивый — стал для Касса тем самым укрытием, где можно отринуть страх, боль, простуду и остаться только собой. В горле Рега пересохло, пальцы дрогнули, продолжая скользить по внутренней стороне бедра. Он наклонился ближе, губами задел уголок маски, коснулся виска, позволив себе короткий выдох, почти шёпот: — Ты понимаешь, что просишь? Касс не ответил словами сразу. Его тело само дало ответ: бедра чуть разошлись шире, колени дрогнули, словно подкашиваясь, руки, что держали Регулуса за шею, сжались сильнее, притянули его ближе, и только после — сдавленный, горячий, почти умоляющий шёпот: — Да… прошу… И это "прошу" прозвучало так, будто ломало последние остатки контроля у обоих. Регулус медленно, осторожно скользнул пальцами под резинку кружевных трусиков. Тонкая ткань легко поддавалась, и он чувствовал под ней жаркое, трепещущее тело Кассия. Каждое движение вызывало у того тихий всхлип, слабый стон, сжатие пальцев на плечах Рега. Белый свитер ниспадал на бедра, скрывал часть происходящего, и от этого ощущение было ещё интимнее: словно этот мир сжался до границ кресла, их переплетённых тел, дыхания и коротких, прерывистых слов. — Сними… — снова чуть слышно, уже почти жалобно повторил Касс, уткнувшись лбом в его шею, а потом добавил ещё тише, почти неразборчиво, но достаточно ясно, чтобы Рег услышал: — Мне так легче будет… с тобой… И в этот миг Регулус понял, что у него нет выбора. Не потому, что его вынуждали — а потому, что он сам хотел этого так же сильно. Хотел снять с Касса эти тонкие, влажные от волнения и жара трусики, хотел забрать у него весь этот стыд, всю тревогу, оставить только тепло и желание, только их двоих, растворённых друг в друге. Его пальцы уже чуть сильнее натянули ткань, словно проверяя, готов ли он пойти дальше, а взгляд его серых глаз, спокойный и одновременно полный решимости, скользнул на лицо Кассия — красное, уставшее, но безумно красивое, живое, родное. И Касс в этот момент выглядел как ребёнок, доверяющий себя полностью. И как ангел, сошедший с небес, просящий в объятиях падшего принца всего лишь одного — быть любимым. Регулус медлил лишь мгновение, но внутри у него всё уже было решено. Его ладонь, лежавшая на горячей коже бедра, двинулась ниже, и пальцы уверенно зацепили мягкую ткань, чувствуя, как она натянулась под его движением. Кассий вздрогнул всем телом, будто от прохладного прикосновения, хотя на самом деле это был жаркий ток, пробежавший от кончиков пальцев Рега до самой глубины его существа. Регулус медленно, словно нарочно растягивая каждую секунду, потянул ткань вниз. Тонкие кружевные трусики поддавались легко, но он делал это осторожно, будто боялся спугнуть, дать Кассию время остановить его, если вдруг передумает. Но Касс не остановил — наоборот, его руки вцепились в шею и плечи Рега ещё крепче, пальцы дрожали, ногти царапнули сквозь рубашку. Горячий лоб снова уткнулся в его шею, дыхание стало резким, шумным, с тихим всхлипом на выдохе. Ткань соскальзывала с его бедра, обнажая гладкую, горячую кожу, влажную от пота, но всё равно манящую, мягкую, хрупкую. Регулус чувствовал, как дрожат мышцы под его пальцами, как бедра рефлекторно сводятся, но при этом Касс всё равно подаётся вперёд, сам чуть приподнимает бёдра, помогая, позволяя. Когда ткань окончательно соскользнула и осталась лишь на коленях, Рег уловил в своей ладони дрожь обнажённого бедра, такую сильную и трогательную, что сердце болезненно сжалось. Он не смотрел вниз — просто держал его крепче, прижимал к себе, а второй рукой гладил по открытой коже, по внутренней стороне бедра, ближе и ближе к тому самому месту, где теперь не было преграды. Кассий, чувствовавший это, тихо, сдавленно простонал, звук был жалобный, как у человека, которому и больно, и сладко одновременно. Его губы сами приоткрылись, из них сорвался горячий выдох, и он, будто не в силах выдержать, прошептал глухо: — Рег… я… я не могу… это слишком… Но слова тонули в хриплом дыхании и в том, как он сам прижимался к нему крепче, почти прячась, будто хотел раствориться в его объятиях. Регулус не ответил словами. Он только глубже вдохнул запах его горячей кожи, чуть наклонился, поцеловал висок — влажный от жара, волосы прилипшие к нему. Его пальцы скользнули выше, по дрожащей внутренней стороне бедра, и коснулись самого центра — осторожно, мягко, но так явно, что Касс вскрикнул тихо, высоким, пронзительным звуком, тут же прикусив губу, будто стыдясь. — Тише… — только и прошептал Рег, гладя его другой рукой по спине, чуть успокаивая. Но сам уже чувствовал, как сердце бьётся чаще, как дыхание становится тяжелее, как в нём самом разгорается жгучее желание. Кассий вцепился в его плечи, словно это было единственное, что удерживает его от того, чтобы распасться на кусочки. Его бедра дрожали, иногда подрагивали рывками, как будто тело жило само по себе, не слушаясь его. Из груди вырывались то всхлипы, то сдавленные стоны, перемешанные с тяжёлым, обжигающим дыханием. Регулус осторожно, но настойчиво продолжал гладить его, исследуя, чуть сильнее касаясь самым кончиком пальца, делая круговые движения, заставляя его ещё громче стонать, выгибаться на его коленях, прижимаясь животом к его груди. Белый свитер задрался чуть выше, обнажая живот, и Рег не удержался — наклонился и поцеловал его горячую кожу, чувствуя солоноватый привкус пота, дыхание Кассия, что тут же сбилось, сорвалось в новый, жалобный стон. Касс дрожал, его лицо горело, глаза блестели от жара и влажности, губы приоткрылись в полубессильной мольбе. Он выглядел так, будто и правда сейчас расплавится, и только руки Рега удерживали его в этом мире. — Ещё… — выдохнул он, сам не веря, что сказал это, но слова сорвались, будто выдавленные болью и наслаждением сразу. И Регулус послушался. Его пальцы двинулись увереннее, смелее, продолжая ласкать его так, что каждый новый вздох Касса превращался в жалобный, но сладкий стон, каждый рывок бёдер выдавал, насколько сильно он отдаётся этим прикосновениям. Он сидел у него на коленях, полностью раскрытый, беззащитный, в одном свитере, сдвинутом на бока, и весь мир в этот момент сузился для них до ощущения горячей кожи, тихих звуков и бешеного ритма сердец. Грудь Регулуса тяжело вздымалась, дыхание сбивалось, будто его самого трясло жаром, хотя в действительности температура принадлежала не ему, а тому, кто сидел сейчас у него на коленях. Кассий был раскрасневшимся, горящим, каждая клеточка его тела дрожала, словно натянутая струна. Его бедра, такие мягкие и чувственные, прижимались к ладони Рега, которая всё ещё двигалась — медленно, но настойчиво, продолжая скользить по влажной, пульсирующей промежности. Регулус чувствовал, как легко поддаются его пальцы, как тепло и влага встречают каждый круг, каждый нажим на клитор. От этого у него самого сердце срывалось в бешеный ритм, внизу живота сводило, пах болезненно ныл, требуя большего. Но он сдерживался, упрямо, стиснув зубы, хотя это давалось ему тяжелее с каждой секундой. Кассий, с обвисшими плечами, с мокрыми от пота висками, всхлипывал и стонал, едва в силах удерживать голову на плече Рега. Его горячее дыхание прожигало кожу, а слова, сорвавшиеся с губ, были как молния — резкая, болезненная, разрывающая тишину: — Р-Рег… прошу… войди… войди в меня… — голос был хриплый, надломленный, в нём было столько боли и жгучего желания, что Регулус едва не сдался в ту же секунду. Его бедра дрожали, пальцы цепляли рубашку Рега, как будто он пытался удержать его при себе, не отпустить. И когда всхлип прорвался следом за этими словами, такой жалобный и отчаянный, у Регулуса буквально свело всё внутри. Он наклонился ближе, прижался губами к горячему виску, к влажным от жара волосам, и прошептал низко, глухо, почти с хрипотцой: — Нельзя. Ты перегоришь. Тебе станет хуже. Слова дались ему с трудом. Его собственное тело уже било током, пах пульсировал, болезненно сжимался, будто сам организм требовал разрядки. Он чувствовал, как возбуждение давит, как низ живота сводит тугой болью. Но взгляд Кассия, его горячее, почти горящее тело, стонущий рот — всё это делало сдержанность пыткой. Касс дернулся, жалобно, словно ребёнок, которому отказали в сладости. Его бедра дрожали, но он всё равно чуть раздвинул их шире, подался вперёд, в ладонь Рега, сам толкаясь на его пальцы. Его лицо, залитое красным румянцем, прижалось к шее Блэка, он скулёжно выдохнул, словно сам себя не контролировал: — Но… я… я хочу тебя… только тебя… пожалуйста… Регулус закрыл глаза, его пальцы сжались на бедре Кассия, а второй рукой он не прекращал ласкать его клитор, чувствуя, как ещё сильнее намокли складки киски под пальцами, как легко она поддаётся, как его движения вызывают у Касса новые стоны, жалобные, но сладкие, разрывающие сердце. Он чувствовал, что теряет почву под ногами — что скоро уже не сможет держать эту границу. Тело Кассия было как огонь: обжигало, манило, заставляло забыть обо всём. Даже запах его кожи, смешанный с потом и чем-то тонким, его собственным, был дурманом, сильнее любого вина. Регулус снова поцеловал его в висок, задержал губы чуть дольше, чтобы успокоиться хоть немного, и пробормотал глухо, словно самому себе: — Я сойду с ума от тебя… Кассий в ответ прерывисто вздохнул, его обхват за шею стал крепче, почти болезненный, словно он боялся, что Рег оттолкнёт его окончательно. Его губы дрожали, дыхание сбивалось, но он не унимался, продолжал тихо, прерывисто просить, цепляясь за каждую секунду этого близкого контакта. А Регулус в этот момент, хотя и говорил «нельзя», сам едва держался. Его пальцы продолжали медленно, мучительно скользить по чувствительному клитору, чувствуя, как тело Кассия буквально плавится в его руках, и от этого в паху пульсировала такая тяжёлая, болезненная дрожь, что казалось — он сам сорвётся, не выдержит ещё мгновения. И в этой борьбе между желанием и разумом, между страхом за его здоровье и тянущей болью собственного влечения, Регулус впервые осознал: ещё немного, и он перестанет быть хозяином самому себе. Грудь Регулуса ходила часто, как у человека, который только что вырвался из ледяной воды и снова жадно глотает воздух. Но на самом деле его тянуло в другую бездну — в это горячее, болезненно-соблазнительное тело, что дрожало на его коленях. Каждое движение Кассия, каждая мелкая вибрация его бёдер, каждый сдавленный звук из его уст ломали самоконтроль, выгрызали изнутри, будто выжигали в нём ту привычную холодность, которой он так долго прикрывался от всего мира. Кассий, прижатый всем телом к его груди, был как пламя в руках: опасный, горячий до невыносимости, но отказаться от него было невозможно. Его дыхание било в шею, обжигало, словно раскалённый металл. Он то тихо стонал, то всхлипывал, то словно жалобно скулил, сжимая пальцы в рубашке Рега так сильно, что ткань натягивалась и чуть слышно трещала. Его бедра сами подрагивали, расходились шире, приглашали, требовали. И каждый раз, когда он толкался на его пальцы, влажный, жгучий, Регулус чувствовал, что у него перехватывает горло. Его пальцы скользили всё увереннее. Подушечки медленно, но настойчиво ласкали клитор, кругами, иногда с чуть большим нажимом, иногда легче, дразняще. Каждое касание отзывалось в теле Кассия, будто удар током — его бёдра вздрагивали, грудь поднималась рывком, и из его рта срывался новый, хриплый стон, будто он уже не в силах дышать нормально. Регулус краем сознания понимал: он должен остановиться, потому что жар Касса и так держит его на грани, потому что его кожа обжигает, а губы дрожат так, будто любой поцелуй может украсть у него последние силы. Но сам факт того, что Кассия, даже в таком состоянии, разрывает желание, что он просит, жмётся, открывается ему так беззащитно, — всё это делало его безумным. Касс, дрожа, вдруг снова заговорил, сипло, обрывисто, почти в плаче: — Р-Рег… я… я чувствую, что сойду с ума, если ты… если ты не сделаешь это… я не выдержу… Он чуть отстранился лицом, глаза его были влажные, ресницы слиплись от слёз и жара, губы припухли, красные, влажные от дыхания. Он выглядел измученным, больным и одновременно таким красивым, что сердце Рега буквально разорвалось в груди. Регулус стиснул зубы, прикрыл глаза, уткнулся носом в его висок, и позволил пальцам скользнуть ещё чуть ниже, туда, где было горячо и скользко. Подушечки осторожно провели по влажным складкам, собирая влагу, чувствуя, как легко тело поддаётся, как будто ждало этого. Кассий вскрикнул высоким, жалобным звуком, выгнувшись всем телом так резко, что свитер задрался ещё выше, открыв плоский, но дрожащий живот. — Б-боже… — сорвалось с его губ, и он вцепился в шею Рега обеими руками, словно хотел слиться с ним, войти внутрь, лишь бы не отпускать. Регулус, тяжело дыша, чуть отстранился, посмотрел на него — и впервые за долгое время его собственный взгляд был не холодный и сдержанный, а полный дикого, огненного чувства. Он наклонился, поцеловал его в губы резко, глубоко, жадно, как будто этот поцелуй был спасением для обоих. И в тот же момент его пальцы осторожно проникли внутрь, медленно, плавно, растягивая это ощущение до безумия. Касс застонал в этот поцелуй так, что по телу Рега прошла дрожь. Его бедра сами рванулись навстречу, он обхватил его за шею и не отпускал, губы дрожали, стонали, впивались. Его тело было горячим сосудом, переполненным жгучим желанием, и Регулус ощущал его каждую дрожь, каждую судорогу, каждое беззащитное «пожалуйста», прерывающееся стонами. Пальцы скользнули глубже, и в ответ Касс выгнулся так сильно, что голова запрокинулась, волосы упали назад, слипшиеся от пота, а горло выдало протяжный, сдавленный крик. Его тело дрожало, бедра сами двигались в такт, принимая, требуя, будто вся его сущность принадлежала этому мгновению. Регулус держал его крепко, второй рукой прижимал за спину, будто боялся, что Касс выпадет из его рук. Его собственное тело горело, пах пульсировал, словно сводило судорогой, но он держал себя, отдавая всё управление этим слабым, больным, но безумно желанным объятиям. И в тот миг, когда Касс снова уткнулся лицом в его шею, стонал, всхлипывал, прижимался, Регулус понял: он уже не принадлежит себе. Всё, что у него есть — дыхание, сила, сердце, тело — всё уже принадлежит этому существу, что дрожит у него на коленях и шепчет сквозь стоны: — Ещё… ещё, пожалуйста… не останавливайся… И он не останавливался. Его пальцы продолжали мягко, но уверенно двигаться внутри, а большим он ласкал клитор, заставляя тело Кассия биться в руках, стонать всё громче, дышать всё тяжелее, как будто он и правда готов был раствориться в этих прикосновениях окончательно. Тело Кассия вдруг будто захлестнула волна, такая сильная, что он сам не ожидал её. В один момент он резко выгнулся в руках Рега, издав протяжный, сдавленный стон, словно вырванный из самых глубин груди. Его бедра, до этого подрагивавшие и вздрагивавшие от каждого движения пальцев, резко подались вперёд, сами навстречу ласке, и сразу же затряслись в мелкой, судорожной дрожи. Он прижался ещё крепче к Регулусу, будто пытаясь слиться с ним в единое целое, спрятаться в его теле, как в укрытии от этой раздирающей волны наслаждения. Оргазм накрыл Кассия полностью, с головой, оставив его без защиты. В висках ударяло кровью, так сильно, что в глазах потемнело, а всё тело сжалось и одновременно раскрылось, словно струна, рваная до последнего, не выдержала и лопнула. Его мышцы дрожали, живот подрагивал, бедра то сжимались, то разжимались, словно он пытался удержаться, но уже не мог — тело отказывалось подчиняться. Тонкие, горящие пальцы вцепились в плечо Рега и в его рубашку, так крепко, что ткань жалобно натянулась и, казалось, вот-вот порвётся. Дыхание Кассия сбилось окончательно: выдохи короткие, обожжённые, как у того, кто вынырнул после долгого пребывания под водой. Горячее, обжигающее дыхание хлестало по шее Рега, влажное, прерывистое, со стоном и тихим всхлипом. Голова бессильно откинулась на плечо Блэка, губы дрожали, пытаясь что-то вымолвить, но слова тонули в рывках воздуха. Грудь тяжело, судорожно вздымалась, а горячий пот тонкой пленкой покрыл кожу под свитером, оставляя её влажной и ещё более чувствительной. Регулус чувствовал всё это до последней крупицы — как дрожь пробегает по телу Касса, как его мышцы обжимают пальцы, как из-под него вырывается тепло и влага, пропитывая бельё, делая ткань липкой и влажной. Чувствовал, как на его ладони содрогается каждая мелочь, каждая судорожная спазма. Его собственное дыхание тоже сбилось, он сам был на грани, низ живота горел, пах будто скручивала тугая верёвка, требуя, чтобы он перестал сдерживаться. Но он не отстранился. Он держал Кассия, прижимая крепко, второй рукой обнимая за спину, почти обволакивая собой, словно спасал от этих мучительных, но таких сладких волн. Губы его снова и снова касались горячего виска, влажных от пота волос, линии щеки. И в каждом движении, в каждом поцелуе сквозила нежность, смешанная с этим жгучим, едва сдерживаемым желанием. Кассий же обмяк в его руках, плечи расслабились, пальцы всё ещё судорожно цепляли ткань, но уже слабее. Его бедра продолжали мелко дрожать, как уставший после долгой бури организм, в котором волна удовольствия только-только начинала стихать. Он тихо хныкал, почти жалобно, и прижимался к Регу, словно искал спасения и продолжения ласки одновременно. Его веки были полуприкрыты, ресницы дрожали, дыхание рвалось из груди частыми, но всё же чуть более ровными рывками. А в голове у него всё ещё пульсировало. Будто удар за ударом отдавался внутри, разрывая остатки сил. Мир вокруг расплылся, сжался до одного — тепла Рега, его крепких рук, дыхания у уха. Всё остальное растворилось, исчезло, оставив только это чувство — что он принадлежит ему целиком, до конца, и что сейчас, в эти секунды, больше ничего не имеет значения. Регулус смотрел на него, чувствуя, как внутри самого пульсирует ярость желания, как тело требует большего, но он держался, сжимая зубы и удерживая границы, хоть и с огромным трудом. Его пальцы наконец выскользнули из нутра парня, оставив Касса в покое, и медленно скользнули по внутренней стороне бедра, успокаивая, нежно, как если бы он гладил ребёнка. — Тише, — прошептал он хрипло, сам едва дыша. — Всё… всё хорошо… я держу тебя. И его голос, низкий, обволакивающий, стал для Кассия якорем, убаюкивающим и крепким, в то время как тело всё ещё содрогалось в остатках сладкой судороги. Регулус ещё несколько долгих мгновений сидел в кресле, крепко прижимая Кассия к себе, ощущая, как его тело постепенно смягчается, словно выжатая до капли струна, которая всё ещё звенит остаточным напряжением. Его грудь, только что прерывисто и судорожно вздымающаяся, теперь начинала находить какой-то рваный ритм, а пальцы, впившиеся в плечо и рубашку Рега, медленно разжимались, словно теряли последние силы. Рег держал его, как держат самое хрупкое, что только можно представить, будто если отпустить хотя бы на секунду — оно разобьётся на тысячи мелких осколков. Его ладонь, только недавно доставлявшая невыносимое, мучительно-сладкое наслаждение, теперь мягко гладила бедро Кассия, по чуть-чуть убаюкивая его, успокаивая, будто подстраиваясь под рваное дыхание. Он наклонился и приложил губы к вспотевшему, влажному лбу, задержался там, ощутив, как тот буквально пылает. Тепло было ненормальным — не только от оргазма, но и от болезни, что снова дала о себе знать. Кожа горела, словно внутри бушевал жар, который проступал наружу, и Регулус, нахмурившись, прижался губами сильнее, проверяя, не обманывает ли его чувство. Нет — Касс был горяч, слишком горяч. Он выдохнул глубоко, почти тяжело, и заставил себя взять себя в руки. Нельзя было терять голову, не сейчас. Он слегка отстранился, хотя сердце сопротивлялось — каждая часть его тела кричала о том, что отпускать Кассия нельзя, что нужно держать крепче, прижимать к себе, пока дыхание того не станет ровным и спокойным. Но разум, холодный и упрямый, требовал другого: позаботиться, спасти его от жара, облегчить его состояние. Регулус аккуратно натянул на Кассия трусики, которые всё ещё были сброшены до колен, осторожно поправив их так, чтобы ткань прикрыла его интимное место. Он подтянул свитер вниз, прикрывая зад, и мельком подумал, что не позволит, чтобы тот лежал вот так открыто — даже если они и были сейчас в комнате одни. Эта мелкая, почти бытовая забота казалась странно важной, как будто давала ему ощущение контроля в этом хаосе. Подхватив Касса удобнее — крепко, но осторожно, под бёдра и под спину, он встал с кресла. Тело Кассия, ещё тяжёлое от усталости, словно бессильно прилипло к нему. Голова бессильно упала ему на плечо, дыхание всё ещё оставалось горячим, прерывистым, а тихое, едва слышное «мм… не уходи…» сорвалось с его губ, хнычащее, жалобное, будто ребёнок, боящийся, что его оставят одного. Регулус прижал его крепче, но шаги всё же направил к постели. Их две стояли рядом — его собственная и соседняя, Кассия. Он уложил его туда осторожно, словно боялся причинить боль. Раздвинул волосы, прилипшие к вспотевшему лбу, большим пальцем провёл по виску, скользнул по щеке, задержался у подбородка. Касс лежал с закрытыми глазами, веки подрагивали, дыхание неравномерное, а губы всё ещё тянулись к нему, словно даже во сне не хотели отпускать. Регулус наклонился ещё раз, приложил губы к его лбу, задержался, впитывая это тепло, хотя оно и было ненормальным. И только после этого отстранился, нехотя, будто отрывал часть самого себя. — Полежи немного, — произнёс он хрипло, почти шёпотом, чтобы не нарушить зыбкую тишину. — Сейчас приду. Принесу ещё зелья от простуды и компресс на лоб. Касс что-то невнятно пробормотал, тонко всхлипнув, будто снова хотел запротестовать, но сил не осталось. Его рука едва приподнялась, потянулась к Регулусу и упала обратно на простынь. Он только уткнулся щекой в подушку, сдавленно выдохнул и остался лежать, обессиленный, доверив ему всё без остатка. Регулус задержался ещё миг, смотря на него, и только потом отвернулся. Он шагнул к своей тумбочке, накинул на себя мантию, намеренно запахнув её плотнее, скрывая собственный стояк — пульсирующий, горячий, мучительно требовательный, но теперь совсем неуместный. Желание жгло его изнутри, но он знал: главное сейчас — это Касс. С тяжёлым вдохом и выдохом он направился к выходу из спальни, решив действовать быстро: достать зелья, подготовить холодный компресс, и вернуться к нему как можно скорее. Каждая секунда вдали от Кассия будет пыткой, но ради него он был готов вынести и это. Регулус вышел из спальни тихо, стараясь не шуметь дверью, хотя в комнате и так было пусто и тихо. Но ему казалось, что любое лишнее движение может потревожить Кассия, разбудить его или лишить того редкого покоя, который только-только начал на него опускаться. В груди было тяжело, дыхание срывалось, и не только от того, что он едва справлялся с собственным возбуждением, которое всё ещё жгло и пульсировало ниже пояса. Больнее всего было осознание, что любимый лежит там, на постели, обессиленный, горящий жаром, и что его страдания никак не ослабить сразу, вот так, в одну секунду. Коридор встретил его тишиной, прохладой каменных стен и лёгким запахом трав, оставшимся после дежурных зелий, которые кто-то недавно приносил в общежитие. Регулус шёл быстро, но уверенно, расправив плечи, мантия обволакивала его фигуру, скрывая всё лишнее. В голове было только одно: успеть как можно скорее вернуться к Кассию. Каждый шаг отдавался глухим эхом, и он даже ускорился, стиснув зубы, будто пытался выиграть у времени хоть мгновение. В кладовой у него всё уже было подготовлено — несколько пузырьков с зелёным, густым зельем от простуды, ещё пара с прозрачным, охлаждающим составом, который помогал сбивать температуру. Регулус на автомате собрал всё нужное: чистую ткань для компресса, кувшин с прохладной водой, миску. Движения были чёткими, быстрыми, но в каждом — скрытая тревога, отчётливая и мучительная. Он боялся задержаться хоть на миг. Когда вернулся в комнату, сердце глухо ухнуло вниз: Кассий всё ещё лежал на спине, не двигаясь, свитер чуть задрался на боку, открывая влажную от жара кожу. Лицо его было спокойным, но дыхание — всё такое же горячее и неровное. Щёки раскраснелись ещё сильнее, ресницы дрожали, будто он видел сны, а губы то приоткрывались, то снова сомкнулись, издавая едва слышные, жалобные звуки. Рег поставил миску на тумбочку, смочил ткань в холодной воде и аккуратно, почти благоговейно отжал её, прежде чем коснуться лба Кассия. Он сделал это медленно, как если бы боялся потревожить его сон. Но стоило прохладной ткани коснуться кожи, как Касс тихо всхлипнул и едва заметно потянулся навстречу, словно его организм сам искал облегчения. — Тише… — прошептал Рег, садясь рядом на край кровати и удерживая компресс на его лбу. Его пальцы свободной руки поглаживали влажные волосы, убирая их с лица. — Я здесь. Всё хорошо. Словно в ответ Касс снова выдохнул, губы дрогнули, и рука слабо приподнялась, словно искала его. Регулус не заставил себя ждать: он подхватил её, заключил в свою ладонь, крепко, надёжно, так, чтобы тот снова ощутил его присутствие.

***

Минуты тянулись, но он сидел неподвижно, лишь иногда меняя компресс, снова смачивая ткань в прохладной воде. В комнате стояла почти священная тишина, нарушаемая только дыханием Касса и редкими звуками воды в миске. Внутри Регулуса бушевал хаос: желание ещё не до конца угасло, боль в паху напоминала о себе, но всё это отодвигалось на второй план, заслонялось тревогой и нежностью. Он вспомнил, как тот выглядел всего несколько минут назад — раскрасневшийся, дрожащий, в его руках, сжимавший его так крепко, словно боялся потерять. Как его тело содрогалось в оргазме, а губы шептали его имя, умоляя о большем. И от этих воспоминаний по позвоночнику пробежала дрожь. Но тут же он нахмурился, заставляя себя отогнать лишние мысли: не время. Сейчас главное — здоровье. Регулус наклонился ближе, снова поцеловал его в лоб — сквозь влажную ткань компресса, чувствуя, как холод и жар сталкиваются прямо под его губами. И тихо прошептал, едва слышно, так, чтобы эти слова были только для него: — Держись. Ты мой. Я не дам тебе сгореть. Касс, будто услышав, чуть сжал его пальцы, не открывая глаз. Его дыхание стало чуть ровнее, хотя жар всё ещё не отпускал. Регулус остался рядом, не думая уходить — его место было здесь, рядом с ним, пока он не придёт в себя. И в этот миг Рег понял, что готов сидеть так всю ночь, лишь бы держать его руку, менять компрессы и чувствовать, что он всё ещё дышит, всё ещё рядом. Всё остальное теряло смысл. Регулус сидел на постели неподвижно, будто статуя, только глаза выдавали напряжение — слишком живые, слишком внимательные. Его поза в лотосе казалась непривычно расслабленной, но на самом деле в каждом изгибе тела чувствовалась собранность, внутренняя сосредоточенность. Левой рукой он подпер подбородок, опираясь на колено, а правая не отпускала ладонь Кассия, крепко удерживая её, будто этот контакт был тем, что держало его самого на плаву. Взгляд его скользил по лицу спящего. Он ловил каждую мелочь: плавные линии скул, как будто высеченные рукой скульптора; изящный изгиб носа, который так забавно морщился во сне; полуоткрытые губы, сухие от жара, но всё равно — до невозможности манящие. Чуть покрасневшие щёки только подчёркивали болезненный жар, но для Рега они казались признаком какой-то особенной, хрупкой красоты. Он снял с него эту чёртову маску ещё давно, не выдержав: она мешала видеть, мешала дышать самому, скрывала ту нежность, которую он хотел ощущать без преград. Ресницы Кассия дрожали, будто он видел сны, и Регулус всё пытался угадать — что ему снится? Может ли он там, в том зыбком мире, слышать его голос, чувствовать его прикосновения? Он наклонился чуть ближе, глядя на то, как грудь Касса медленно поднимается и опускается, выравниваясь после долгих мучительных рывков. Слушал эти вдохи, считал их, будто сам был их хранителем. В ладони же он ощущал мягкое, живое тепло пальцев, тёплых, влажных от жара, но таких реальных, родных. И всё же, куда бы он ни переводил взгляд, он не мог не заметить — бёдра. Под свитером они едва были прикрыты, кожа светилась в полумраке, а на внутренней стороне всё ещё оставались лёгкие полосы — следы его же собственных пальцев, его же прикосновений. От одного взгляда по телу Блэка прошла дрожь. Память возвращала картину: как Касс извивался, как жалобно стонал, как бедра дрожали в его ладонях, как влажная ткань белья уже не скрывала ничего. Эти воспоминания ударяли в пах, пульсировали тупой болью, не отпуская, а лишь разжигая больше. Регулус резко отвёл глаза обратно на лицо, словно оттолкнув сам себя. Его зубы чуть сжались, дыхание стало глубже. Он знал: стоит только позволить себе зацепиться за эти мысли, и он потеряет контроль. А сейчас это было не только неправильно, но и опасно. Кассий был болен, обессилен, и Рег знал — его долг держать себя в руках. Он сжал пальцы Касса чуть крепче, будто пытаясь таким образом вернуть себе ясность. Смотрел на него, считывал каждую линию лица, каждый вдох, каждый лёгкий изгиб губ. В этом было спасение — в его красоте, в его хрупкости, в том, что он доверчиво спал, держась за его руку, словно веря, что Рег не отпустит. И действительно — он не собирался. Внутри Регулуса всё было противоречием. Сердце колотилось, тело пульсировало, напоминая о недавнем, о запретном, о страсти. Но поверх этого всего — страх. Страх потерять, страх, что это тепло растворится, исчезнет, ускользнёт сквозь пальцы. И именно этот страх держал его на месте, заставлял сидеть часами, не двигаясь, лишь наблюдая и дыша в такт с ним. Он поймал себя на том, что считает удары сердца Кассия сквозь его ладонь, словно они были священным ритмом, который ему доверено хранить. И чем дольше он сидел так, тем сильнее понимал: это чувство уже давно превысило рамки привычного влечения или даже симпатии. Это было больше, опаснее, глубже. Регулус чуть нахмурился, опуская взгляд на их переплетённые руки, и прошептал себе, почти беззвучно: — Я не позволю тебе уйти. И тень решимости скользнула в его серых глазах, хранящих в себе блеск льда и блеск серебра, которое Касс назвал его любимым. Регулус задержался в этом положении, и время словно перестало существовать. Комната наполнялась мягким дыханием Кассия и редким потрескиванием камина, который давал ровный свет, отбрасывающий тени на стены. Этот свет, живой и золотистый, ложился на лицо Касса, подчёркивая каждую мелкую черту, каждые складочки, как будто нарочно выписывал его для Рега, чтобы тот мог рассматривать бесконечно. И он рассматривал, будто боялся моргнуть и упустить хоть что-то. Пальцы, которыми он держал ладонь Кассия, порой дрожали. Не от усталости — он мог просидеть так всю ночь, даже больше, — а от переполнявшего чувства, которое не давало покоя. Его собственная кожа горела в точках соприкосновения, словно там проложили тонкие нити магии, соединяющие их. И с каждым ударом сердца Кассия эти нити натягивались всё сильнее. Он не мог не вспомнить — как совсем недавно эти пальцы скользили по его телу. Как он сам терял дыхание от его стонов, от того, как Касс дрожал, цеплялся за него. От этих воспоминаний грудь сдавливало так сильно, что приходилось глубоко втягивать воздух, чтобы не сорваться, не потянуться снова к его губам, к его телу. Но вместе с жаждой было и другое — странное, щемящее ощущение, которое гнездилось где-то глубоко внутри. Не просто страсть, не просто желание обладать. Это было что-то, что он раньше боялся в себе признать, что никогда никому не позволял. Серые глаза Регулуса снова остановились на лице. На его ресницах, дрожащих, будто он видел нечто, что трогало его душу даже во сне. На носу, чуть сморщенном, отчего он казался таким по-детски милым и уязвимым. На губах, сухих, но всё ещё мягко приоткрытых, словно ждущих дыхания другого рядом. И в груди у Рега что-то болезненно сжалось. Он медленно поднял руку, всё ещё сжимая ладонь Кассия другой, и осторожно убрал с его лба непослушную прядь волос, прилипшую к влажной коже. Это движение было почти ритуальным — бережным, осторожным, будто он касался стекла, которое вот-вот может треснуть. Его пальцы задержались у виска, чувствуя, как там пульсирует кровь. В этот момент ему захотелось наклониться и коснуться губами этого пульса, как доказательства того, что Касс живой, что он здесь, что он принадлежит ему — хотя бы в этот миг. Но он сдержался. Только глубже втянул воздух, заставив себя убрать руку обратно. Вместо этого он чуть сильнее сжал его пальцы и тихо прошептал: — Ты даже не представляешь, насколько сильно я тебя держу. Он смотрел, как грудь Кассия равномерно поднимается и опускается, и понимал, что впервые в жизни чувствует себя не одиноким. Не просто рядом с кем-то, а связанным. Это было страшнее всего: мысль о том, что если однажды он проснётся, а этой ладони рядом не окажется, — он сам перестанет дышать. Голова его чуть склонялась то вперёд, то назад, веки тяжело опускались, но он не позволял себе заснуть. Сон был бы предательством — он должен был следить, охранять, удерживать этот хрупкий покой. Внутри он ощущал одновременно дрожь желания и странное умиротворение, которое не отпускало, как будто это и было его предназначением — сидеть здесь и держать руку Кассия, пока тот спит, пока мир вокруг растворяется в темноте и только они двое остаются в центре этой тишины. Он медленно выдохнул и позволил себе роскошь просто любоваться — лицом, телом, каждой мелкой деталью. И в этот момент всё, что было раньше, — войны, маски, страхи, родовое имя, проклятия крови — казалось далеким, ненужным, почти чужим. Был только он и был Касс. И больше ничего. Регулус наклонился ближе, так, что дыхание их почти соприкоснулось, но всё же остановился за секунду до того, чтобы поцеловать. Губы его дрогнули, но он так и не позволил себе. Вместо этого он только чуть кивнул, будто подтверждая самому себе клятву, и снова откинулся, не выпуская ладонь. Взгляд его стал серьёзным, тяжёлым, почти священным. Он был готов сидеть так вечность, если нужно. Лишь бы Касс продолжал дышать. Лишь бы его пальцы оставались в его ладони. Лишь бы этот миг никогда не заканчивался. Регулус сидел почти без движения, словно боясь потревожить ту хрупкую атмосферу, что витала в комнате, но всё равно позволил себе малость — осторожно отжал тёплую тряпку и переложил её обратно на лоб Кассия. Холодная влага сразу успокоила воспалённую кожу, и он чуть прижал ткань ладонью, будто закрепляя. Но стоило ему снова откинуться на край постели, взгляд, как по накатанной, скатился вниз — к его бёдрам. Эти бедра будто нарочно манили, мягкие, светлые, беззащитно раскинувшиеся на простынях. С каждым их едва заметным движением что-то в груди Рега болезненно ёкало. Он сжал губы вместе, стараясь держать себя в руках, но пальцы всё же дрогнули и скользнули вперёд. Сначала он коснулся осторожно, будто случайно — мягкая кожа обожгла кончики пальцев, и он не отдёрнул руку. Наоборот — позволил себе чуть больше. Провёл ладонью по линии бедра, ощутил, как податливо оно поддаётся прикосновению. Словно проверял: живой ли он, тёплый ли, настоящий ли. Движение вышло слишком интимным, слишком притягательным. Рука соскользнула ближе к внутренней стороне бедра, и Рег сам почувствовал, как дыхание его стало неровным, как во рту появилась вязкая, густая слюна, которую пришлось сглотнуть. Он не отрывал взгляда — наоборот, ловил каждую деталь. Белая ткань свитера, сползшая чуть выше, обнажала ровно столько, чтобы в воображении рисовалось всё остальное. Мягкость кожи, её тепло под его ладонью. Даже дрожь, которая пробежала где-то глубже, когда он чуть сжал. Мысли в голове рвались одна за другой, разгоняя остатки самообладания. Ему хотелось наклониться и вцепиться зубами в эту мягкую плоть, оставить следы, вдавиться губами, ощутить вкус. Хотелось провести языком по линии, где бедро переходило в пах, услышать, как Касс застонет или вздрогнет. От этих картин кровь закипала, а пальцы сами невольно сильнее вжались в его кожу, будто проверяя, насколько она упругая, насколько готова подчиняться его прихоти. Щёки Регулуса загорелись, хотя он и не сразу это осознал. В груди разгорался какой-то голод, тихий, но такой явный, что его невозможно было спрятать. Глаза пылали — жадные, голодные, как будто он действительно хотел съесть эти бедра, впиться в них и не отпускать. Он почти потерялся в этом созерцании, когда вдруг сверху, совсем близко, прозвучал тихий голос — хрипловатый, но в нём сквозила насмешка: — Рег… Ты так смотришь, как будто хочешь съесть мои бедра… Слабая, но настоящая усмешка тронула губы Кассия. Его ресницы приподнялись, открывая полуприкрытые глаза, которые, несмотря на жар, блеснули тёплой иронией. Рег вздрогнул всем телом, словно пойманный на самом запретном, на том, о чём думал, но не смел произнести вслух. Его пальцы всё ещё оставались на внутренней стороне бедра Касса, и отдёрнуть их оказалось сложнее, чем признаться в преступлении. Сердце гулко ударило в груди, щеки налились сильнее, и взгляд, до этого голодный и жадный, теперь смешался с растерянностью и странным стыдом, хотя рука так и не отпустила его кожу. А Касс, будто играя, продолжал смотреть, не убирая лёгкой усмешки, и в этом взгляде читалось: он всё прекрасно понял. Он чувствовал — и позволял. Регулус будто оказался пойман в сеть, из которой нет выхода. Слова Кассия, произнесённые хрипловатым голосом, тянулись в ушах, будто он их произнёс не один раз, а повторил несколько раз подряд, шепча прямо в сознание: «хочешь съесть мои бедра…». Эти слова разрезали воздух, будто острый нож — и вместе с ними пришла волна жара, пробежавшая по его телу от затылка до пят. Он моргнул несколько раз, как будто надеясь, что это был бред, что Касс спал и сказал что-то во сне, но взгляд, встретивший его сверху, разрушил эту надежду. Полуприкрытые глаза, блестящие от жара, чуть насмешливые, но в то же время тёплые и доверчивые. Уголки губ, которые дрогнули в лёгкой усмешке, — слабой, но настоящей. И это сочетание ломало Блэка изнутри: смешение иронии и позволения, вызова и подчинения, жара и нежности. Регулус сглотнул ещё раз, чувствуя, как в горле застряла вязкая слюна. Он хотел отвести руку, но пальцы будто приросли к коже. Мягкость под ладонью была такой живой, такой горячей, что даже простое движение вверх-вниз, чуть по внутренней линии бедра, отзывалось в нём самом. Пульс внизу живота бил так сильно, что казалось — его слышно в тишине комнаты. — Я… — выдохнул он, но голос дрогнул и осёкся. Что он мог сказать? Что случайно? Что не хотел? Это было бы враньём, и Кассий видел его насквозь. Лгать сейчас значило бы только выставить себя ещё глупее. Касс слегка повернул голову на подушке, прижимаясь щекой к холодной ткани, и продолжал смотреть. Ему явно тяжело было говорить, простуда лишала сил, дыхание выходило сбивчивым, но он всё равно нашёл силы для шутки — той самой, от которой у Рега перехватывало горло. — Ну так что?.. — прошептал он, едва слышно, но каждое слово отозвалось в воздухе, как удар колокола. — Съешь?.. Губы Касса дрогнули, и он тихо, почти неслышно, засмеялся, будто сам от себя устал, от собственной наглости, но не мог остановиться. Смех вышел прерывистый, с хрипотцой, быстро перешёл в кашель, но даже в нём слышалась та же лёгкая насмешка. Регулус почувствовал, как сердце ухнуло куда-то вниз. Его пальцы сжали бедро чуть сильнее, чем собирался, и он тут же ослабил хватку, будто обжёгся. Но взгляд — взгляд выдавал всё. Жадный, тёмный, блестящий. В нём было столько, что Кассий не ошибся ни на йоту. — Замолчи, — выдохнул Регулус тихо, но в этом тоне не было злости. Это было больше похоже на просьбу, на мольбу. — Замолчи, Касс… Он наклонился ближе, не выдержав. Его дыхание коснулось виска Кассия, горячее и тяжёлое, губы едва не задели его кожу. Рука всё ещё оставалась на бедре, поглаживая уже машинально, почти успокаивающе, но с каждым движением это «успокоение» превращалось во что-то большее, в завуалированную ласку. Касс закрыл глаза, устало, но с каким-то удовлетворением. Будто добился своего. Будто его лёгкая насмешка попала точно в цель. Его ресницы дрожали, дыхание было горячим, и снова лёгкий смех, уже глуше, прошёл по его губам: — Я же прав… — еле слышно, почти во сне. — Хочешь… Регулус тихо выругался, но не отстранился. Наоборот — ещё крепче сжал его руку, что держал в своей второй ладони, будто этот жест должен был заякорить его в реальности, удержать от того, чтобы потерять последнюю каплю самообладания. Но мысли всё равно крутились вокруг одного: как же он был прав. Как же он был невыносимо прав. И от этого в груди горел не только стыд, но и странное, сладкое признание, которое Рег боялся произнести вслух. Блэк сидел, словно пригвождённый к месту, и не мог отвести взгляд. Всё происходящее казалось чем-то неправильным и в то же время таким притягательным, что отказать себе в этом было выше его сил. Его пальцы всё ещё покоились на бедре Кассия, чувствуя под собой жар кожи, неровное дыхание и лёгкие дрожи мышц, будто тело под ладонью не знало — то ли расслабиться, то ли продолжать дразнить его своими невольными подёргиваниями. Глаза Рега, упрямо возвращающиеся снова и снова вниз, упирались в гладкую линию бедра, в мягкость, которую он буквально ощущал пальцами, в ту самую теплоту, которая манила к себе, обещая запретное, и каждое воспоминание о недавних ласках, о том, как Касс извивался и стонал у него на руках, вызывало глухой, но настойчивый отклик внизу живота. Его собственное тело не слушалось, предательски откликалось на каждую мысль, на каждый образ. Кассий, полулёжа на подушках, выглядел сейчас одновременно и ослабленным, и странно торжествующим. Его лицо всё ещё горело от жара, щеки покрывал румянец, губы были припухшими от поцелуев и дыхания, но глаза, пусть и в полуприкрытом состоянии, сияли какой-то лукавой искоркой. Он прекрасно видел, что делает с Регом, видел, как тот борется сам с собой. И ему это нравилось. — Знаешь… — голос его был тихим, хриплым, но от этого ещё более интимным, будто он делился тайной, предназначенной только для одного Рега. — Ты действительно смотришь так, будто хочешь попробовать меня на вкус… Эти слова были как удар. Регулус резко втянул воздух сквозь зубы, пальцы на бедре непроизвольно сжались, и он поспешно убрал руку, будто дотронулся до огня. Но стоило ладони оказаться на расстоянии, как сразу стало пусто, холодно, будто он лишился чего-то важного. Он сжал губы в тонкую линию, опустил взгляд, чтобы не попасться на глаза Кассу, и с силой провёл рукой по собственному лицу. Внутри его разрывало: между желанием и разумом, между тем, чего требовало тело, и тем, что он пытался диктовать себе сам. — Ты… — выдохнул он хрипло, качнув головой. — Ты даже в таком состоянии умудряешься меня сводить с ума. Касс слабо усмехнулся, уголки губ дрогнули, и он чуть повернул голову на бок, прижимаясь щекой к подушке. — Потому что это правда, — прошептал он почти беззвучно. — Ты хочешь. Регулус поднял на него взгляд, и то, что он увидел, только сильнее усугубило его внутреннюю борьбу. Касс лежал перед ним — растрёпанный, горячий, слабый от болезни, но при этом всё ещё невероятно красивый, будто сам светился изнутри. Его полуулыбка, его тяжёлое дыхание, его доверие, выражавшееся в том, что он не боялся даже в таком состоянии дразнить и провоцировать, — всё это било в самое сердце. Он хотел возразить. Сказать, что это глупости, что Касс ничего не понимает. Но слова застряли в горле, потому что он действительно хотел. Каждая клетка его тела кричала об этом, требовала прикоснуться ещё, провести ладонью выше, прикусить эту мягкость, ощутить вкус кожи на губах. Регулус шумно выдохнул, закрыл глаза, будто только так мог справиться с нахлынувшими мыслями, и сжал пальцы на простыне рядом. — Замолчи, — повторил он глухо, но в голосе не было строгости. Там звучала мольба, сдерживаемая дрожь, и что-то ещё — как будто он сам уже не был уверен, выдержит ли ещё одно подобное слово. А Кассий, несмотря на усталость, не собирался останавливаться. Он тихо, но отчётливо, произнёс, чуть насмешливо, но мягко: — Тогда докажи, что я не прав… Эта фраза повисла в воздухе, как наваждение, и Регулус понял, что ещё немного — и он сорвётся окончательно. Его взгляд снова скользнул вниз, на бёдра, на нежную кожу, и от того, что Касс произнёс это вслух, стало только хуже. Каждый его нерв дрожал, каждая мысль упиралась в то, чего он не должен был хотеть. И всё же желание горело в нём так ярко, что он чувствовал его почти физически — как жар, сжимающий грудь и низ живота. Регулус в первый миг даже не понял, что происходит. Его взгляд был прикован к лицу Кассия, к этой полупрозрачной улыбке, усталой, но в то же время до невозможного дразнящей. А потом всё изменилось в одно мгновение: свободная рука Касса скользнула вниз, ухватилась за край свитера, и медленно, с какой-то подчеркнутой небрежностью потянула ткань вверх. Рег замер, словно весь мир вокруг перестал существовать. Он видел, как ткань поднимается, как белая, горячая кожа начинает обнажаться, как Касс сгибает одну ногу в колене, создавая удобный и до ужаса соблазнительный изгиб. Всё это выглядело так, словно он намеренно раскладывал перед Регом ловушку, заранее зная, что тот не устоит. И он был прав. Под свитером блеснула мягкая ткань белья — те самые трусики, которые совсем недавно Регулус стягивал с него дрожащими руками, ощущая, как они поддаются, как кожа под ними дышит жаром. У него сразу пересохло во рту, сердце сорвалось в бешеный ритм, и он едва не откинул голову назад, чтобы просто вдохнуть хоть немного воздуха, хоть на секунду отвлечься от этого вида. Но вместо этого он продолжал смотреть, не в силах оторвать взгляд. Касс двигался медленно, нарочито соблазнительно, хотя и выглядел усталым, измождённым болезнью. Но в этих движениях была какая-то безумная сила — сила желания, доверия и намерения свести Рега с ума. Его пальцы зацепились за край белья, потянули его вниз — всего лишь немного, но этого оказалось достаточно, чтобы Регулус увидел больше: линию бедра, плавный изгиб талии, чуть ниже — начало той самой линии, которая уводила взгляд в запретное. Рег шумно втянул воздух сквозь зубы. Его пальцы, до этого лежавшие спокойно на простыне, сжались так сильно, что костяшки побелели. Губы плотно стиснулись, словно он пытался удержать внутри все стоны, которые подступали к горлу. — Касс… — его голос прозвучал хрипло, с надрывом, в нём было всё: и желание, и боль, и отчаяние от того, что он не мог больше сдерживать себя. Кассий же, не переставая смотреть на него, чуть приподнял уголки губ в усталой, но чертовски соблазнительной улыбке. Его ресницы дрожали, щеки по-прежнему горели румянцем от жара, но в глазах читалась только одна просьба, едва завуалированная: «Возьми меня. Не сдерживайся». Он словно говорил своим телом больше, чем словами: каждый жест, каждое движение его пальцев, тянущих ткань всё ниже, намекало на то, что он готов. Что он ждёт. Что он жаждет. Регулус почувствовал, как его разум трещит по швам. Все те доводы, которыми он только что удерживал себя от срыва, рушились один за другим, как карточный домик. В ушах стучала кровь, внизу живота пульсировала невыносимая, почти болезненная тяжесть, его член ныл, требуя освобождения, требуя, чтобы он поддался. И Кассий это видел. Чувствовал. Его рука чуть сильнее потянула вниз край трусиков, обнажив ещё немного, заставив ткань опасно сползти. Плавная линия бедра перетекала в ложбинку, от которой у Рега закружилась голова. Он сглотнул вязкую слюну, даже не заметив, что сделал это вслух. — Ты… специально… — выдавил он, голос дрогнул, словно в нём больше не оставалось ни капли твёрдости. Касс лишь чуть наклонил голову набок, прикрыл глаза и шепнул, почти касаясь его слуха, хотя находился на расстоянии: — А если да?.. Эти три слова ударили по нему сильнее любого заклинания. Регулус буквально почувствовал, как что-то внутри срывается с цепи. Его тело напряглось, пальцы дрогнули, он наклонился чуть ближе, чувствуя, что между ними больше не осталось воздуха. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым, как у зверя, готового броситься. И всё же он цеплялся за остатки контроля. Секунду, ещё одну секунду он сидел неподвижно, смотрел на обнажённую линию бедра, на этот вызывающий жест, на губы Касса, и понимал: ещё чуть-чуть — и он сделает то, чего уже давно жаждет, но чего так упорно пытался избегать. Он хотел попробовать. Хотел вкусить его кожу, ощутить на губах, на языке, хотел впиться в эти бедра зубами, оставить на них следы, метки, как подтверждение того, что Касс принадлежит ему. И мысль эта, хоть и запрещённая, казалась сладкой до безумия. Регулус почувствовал, как сердце остановилось и тут же ударило с такой силой, что отозвалось в висках, будто кровь зазвенела в ушах. Он даже не сразу заметил, что пальцы Касса медленно выскользнули из его ладони, оставив в ней пустоту и жгучее ощущение утраты. Казалось бы, мелочь, но для Рега это стало знаком — что-то сейчас изменится, и уже не будет пути назад. Касс двигался не спеша, лениво, будто дразнил, будто каждое его движение было тщательно рассчитано. Он вытянул руку вниз, чуть шире раздвинул ноги, и в этот момент у Регулуса внутри всё сжалось. Он не видел лица Касса, не замечал, как тот смотрит на него исподлобья, из-под полуприкрытых ресниц. Всё его внимание было приковано только к руке, к медленным движениям пальцев, к тому, что он собирался сделать. И когда Касс начал стягивать с себя розовые трусики, Регу показалось, будто время вокруг остановилось. Тонкая ткань плавно сползала по бёдрам, цепляясь за кожу, открывая всё больше и больше. Вдох Рега застрял в горле, он не мог ни отвести глаз, ни пошевелиться. Трусики соскользнули до колен, затем ниже, и вот — они уже брошены где-то сбоку, забыты. Перед ним — Касс, такой уязвимый и в то же время дерзкий, обнажённый до конца, с гладкой и нежной кожей, с киской, которая всё ещё блестела влажным следом недавнего оргазма, вызванного самим Регулусом. Этот вид ударил по нему сильнее любого зелья: всё внутри будто воспламенилось. Его глаза зажглись голодным огнём, губы разжались, и он шумно втянул воздух, словно пытаясь хотя бы дыханием успокоить себя. Но Касс не дал ему такой возможности. Его пальцы скользнули ещё ниже, и он коснулся себя. Лёгкое, едва заметное движение, но оно отозвалось в теле Рега, будто удар током. Касс раздвинул свои складки, показываясь ему полностью, бесстыдно, так откровенно, что у Регулуса перехватило дыхание. — Чёрт… — едва слышно сорвалось с его губ, и он почти сжал веки, пытаясь отвернуться. Он должен был. Он знал, что должен. Но не смог. Что-то, невидимое и жгучее, держало его взгляд прикованным, заставляло смотреть, вбирать каждое движение, каждый вздох, каждую дрожь пальцев Касса. А Кассий, словно наслаждаясь его внутренней борьбой, выглядел так, будто и вовсе не был болен. Его кожа горела, губы чуть приоткрыты, дыхание тяжёлое, но в этих действиях было столько намеренной силы, столько желания, что Регу становилось страшно. Страшно от того, что он больше не в силах сопротивляться. — Ну же… — голос Касса прозвучал хрипло, тихо, будто его горло саднило, но в этой хрипотце была особая, сводящая с ума пряность. — Ты же хочешь. Регулус сжал зубы так, что аж скрипнуло. Его руки дрожали, пальцы судорожно сжимали ткань простыни. — Возьми… — продолжил Касс, дразняще медленно проводя пальцами по своей влажной коже, и слабая ухмылка коснулась его губ. — Это только твоё. И он посмотрел на него снизу вверх — томный, полусонный, но при этом наглый взгляд. Его веки были тяжёлыми, но в глазах блестело вызовом. Полуулыбка, уголок губ приподнялся — так, словно он точно знал, что Рег уже проиграл, что все его попытки сопротивляться закончились. Регулус почувствовал, как его тело будто само наклоняется ближе. Внутри бушевал пожар, каждое слово, каждое движение Касса разрывали его изнутри, вырывали последние остатки самообладания. Он хотел закрыть глаза, спрятаться, сбежать от этого, но не мог. Всё его естество рвалось вперёд, к нему, к этому телу, к этой наглой демонстрации. Он не мог оторваться. Не мог. Он смотрел, как пальцы Касса двигаются, как он едва касается себя, раздвигая, раскрывая, и в его голове звучало только одно: «моё». Каждый вздох Касса был приглашением, каждый дрожащий жест — вызовом. Регулус ощутил, что на грани. Что ещё миг — и он сорвётся, забудет обо всём: о его болезни, о том, что нужно быть осторожнее, о том, что он клялся держать себя в руках. Всё стиралось. Всё обнулялось. Оставалось только это: Касс перед ним, дерзкий, слабый и в то же время сильный, и его желание, которое стало почти невыносимым. Он был готов потерять себя полностью. В один момент Регулус не выдержал. Всё то напряжение, которое копилось в нём с самого начала, взорвалось в один миг. Он больше не мог сидеть, удерживать себя, сжимая пальцами ткань простыни до белых костяшек. Его тело, словно не принадлежало ему, двигалось само: он подался вперёд, пересёк то крошечное расстояние, которое их разделяло, и оказался ближе к Кассию, так, что его дыхание смешалось с горячим, чуть сбивчивым дыханием любимого. Его рука, до этого сдерживаемая, дрожащая от напряжения, сорвалась с простыни и резко легла поверх бедра Касса, крепко, властно, но при этом осторожно, будто боялся раздавить эту хрупкую теплоту. Он чувствовал, как под его ладонью дрожит живая плоть, горячая от жара и желания, и это сводило с ума. Рег с трудом сдерживал себя, чтобы не впиться сразу, не потерять контроль полностью, но глаза его горели — голодные, жадные, темнеющие от страсти. Он наклонился ниже, ближе, почти нависая, и взгляд его упал туда, где пальцы Касса ещё секунду назад нагло раздвигали нежные складки. Теперь же он сам отстранил его руку, поймал её и сжал, прижимая к матрасу, словно забирая себе право на его тело обратно. — Хватит, — выдохнул он хрипло, но в этом слове не было запрета, в нём была скорее ярость желания, резкая дрожь, предупреждение, что он больше не может терпеть. Блэк опустил взгляд, и его губы скользнули вниз, по груди Кассия, оставляя влажные следы по нежной коже. Он чувствовал, как Касс содрогается под ним, как едва слышные всхлипы срываются с его губ, и это только сильнее разжигало его. Он медленно, но решительно спускался всё ниже — от шеи, к ключицам, по груди, задерживаясь на каждом участке, обжигая кожу поцелуями, втягивая её в себя, оставляя следы, что будут ещё долго гореть. Его ладони не оставались без дела: одна крепко держала Касса за руку, не позволяя ему больше играть с собой, а вторая легла на его бедро и скользнула выше, ближе, туда, где его ждали. Он ощущал мягкость кожи, её тепло, и дрожь, пробегающую от его прикосновений. Касс в этот момент закинул голову назад, приоткрыл губы, шумно втянув воздух, и издал стон — тихий, но пронзительный, словно сам воздух в комнате загустел от этого звука. Его ноги чуть дрогнули, колени разошлись шире, уступая дорогу, и Регулус окончательно потерял всякую силу воли. Он прижался губами к его животу, чувствуя вкус кожи, солоноватый от жара и пота, и от этого у него внизу живота всё болезненно сжалось. Он задержался там на секунду, чтобы хоть как-то взять себя в руки, но тщетно — дальше было уже невозможно сдерживаться. Он двинулся ещё ниже, пока его лицо не оказалось прямо у бёдер Касса. Его взгляд скользнул туда, на обнажённую, влажную, манящую плоть, и внутри будто раздался взрыв. Он закрыл глаза, шумно вдохнул, втянув этот сводящий с ума аромат, и дрожь прошла по всему телу. Регулус чуть раздвинул его ноги сильнее, ладонью прижимая к простыне внутреннюю сторону бедра, и, не выдержав, склонился, касаясь губами сначала осторожно, будто боясь сломать этот момент. Но стоило услышать сдавленный стон Касса, как он потерял всякое самообладание. Его язык скользнул туда, жадно, уверенно, и сам Рег застонал в ответ, будто утоляя нестерпимую жажду. Касс всхлипнул, его тело выгнулось, ладонь вторая — свободная — судорожно ухватилась за простыню, сжимая её так, что костяшки побелели. Его дыхание стало ещё более рваным, короткие, горячие вдохи сливались с влажными звуками, когда Рег всё глубже и глубже погружался в этот вкус, в эту сладость. Каждое движение языка отзывалось в теле Касса волной дрожи, и Регулус, чувствуя это, словно сам сходил с ума, его руки крепче сжимали бёдра, удерживая его на месте. Он был полностью поглощён — его разум больше не сопротивлялся, он был только здесь, только с ним, только с этим телом, этим стоном, этим вкусом. Комната словно исчезла, остались лишь они двое, дыхание, дрожь, влажные звуки, тихие стоны, и то чувство, что они разгораются всё сильнее, будто не осталось больше ни сил, ни границ, только желание, рвущее их обоих на части. Кассий будто растворялся под каждым его движением, тело не принадлежало больше ему самому — оно отзывалось на ласку Регулуса с такой силой, что казалось, ещё немного, и он просто потеряет сознание от нахлынувшего жара. Его кожа горела, вся, до кончиков пальцев, а внизу живота пульсировала сладкая, нестерпимая боль, требующая продолжения. Каждый новый скользящий, жадный штрих языка Блэка заставлял его выгибаться, дёргаться, тянуться вперёд, словно он сам искал больше, чем получал. Его дыхание было сбито до предела — он хватал воздух ртом, шумно, срываясь на хрип, а из груди вырывались стон за стоном, тихие, звонкие, дрожащие, будто он не мог и не хотел их сдерживать. Голова откинута назад, ресницы дрожали, а губы приоткрылись так, что казалось, ещё секунда — и он закричит от переполняющего его восторга. Регулус не отрывался. Он будто сам пил его, до последней капли, с каждым движением всё глубже, всё настойчивее. Его руки крепко держали Касса, ладони впивались в нежную кожу бёдер, прижимая, не позволяя ему отстраняться. Иногда он отпускал их лишь затем, чтобы провести большими пальцами ближе к его сердцевине, чуть раздвигая, открывая для ещё более жадных движений языка. Жар внутри Регулуса был невыносим — он чувствовал, как сам сгорает от этого, его собственное тело было готово взорваться, внизу живота жгло так, что едва можно было терпеть. Но он сдерживался, всё внимание отдавая только Кассию, только его сладким, дрожащим реакциям, этим стонам, этому беззащитному, но наглому взгляду снизу вверх. Касс, почти теряя связь с реальностью, всё же нашёл в себе силы протянуть руку. Его пальцы, дрожащие, тонкие, ухватили тёмные волосы Рега, вцепились в них, сжимая и чуть притягивая ближе, будто ему было мало. Он всхлипнул, глухо, едва слышно, и прохрипел, срываясь на тихий крик: — Р-рег… ещё… пожалуйста… Этот хриплый, надломленный голос вогнал Блэка в настоящий ступор на мгновение — сердце его сжалось, а затем ударило в грудь так, что всё тело содрогнулось. Он застонал в ответ, низко, глухо, вибрацией отдаваясь прямо внутрь Касса, и усилил напор, скользя языком глубже, быстрее, жаднее. Кассий застонал громче, грудь его вздымалась, бёдра тряслись в руках Рега, а живот сокращался в судорогах. Он пытался удержаться, но тело его предавало, предавало с каждой секундой всё сильнее. Его ноги дрожали, то тянулись ближе к Регу, то непроизвольно сжимались, но руки Блэка удерживали его крепко, властно, не позволяя закрыться. — О-о, Боги… я… не могу… — выдохнул он, запрокинув голову, и слёзы проступили на уголках глаз — не от боли, от слишком сильного удовольствия, от переполняющей волны, с которой не справиться. Регулус, услышав это, наоборот, стал только яростнее. Он будто хотел довести его до конца, загнать за грань, подарить ему полное забвение. Его язык работал неутомимо, он чередовал быстрые, острые движения с глубокими, жадными, а губы его втягивали чувствительные складки, обжигая теплом. И Касс не выдержал. Его тело выгнулось дугой, он вскрикнул, громче, чем до этого, голос дрогнул и сорвался на пронзительный стон. Его бёдра затряслись, грудь рвано поднялась, пальцы вцепились в волосы Рега так сильно, что, казалось, вырвут их, а всё тело дрожало мелкой, судорожной дрожью. Оргазм накрыл его волной, безжалостной, сметающей всё. Жар ударил в голову, глаза закатились, дыхание сбилось окончательно, переходя в короткие, беспорядочные всхлипы. Его живот сжимался судорогами, бёдра дрожали, а внизу всё стало горячим, влажным, сладким — Регулус чувствовал это каждой клеткой, каждой жилкой своего тела, жадно впитывая его вкус, его реакцию. Он не отпускал его до конца, пока волна не схлынула, пока Касс не обмяк в его руках, тяжело, обессиленно. Его дыхание было сбивчивым, грудь вздымалась так, словно он только что пробежал милю, лицо вспыхнуло алым, а волосы липли к вискам от пота. Регулус наконец отстранился, поднял голову, вытирая с губ влажные следы, и посмотрел на него. Его глаза горели — потемневшие, до предела жадные, но в них теперь читалась и нежность. Он провёл ладонью по щеке Касса, большой палец скользнул по его приоткрытым губам, и он выдохнул низко, хрипло, но мягко: — Ты сводишь меня с ума, Кассий… А тот лишь едва улыбнулся сквозь усталость, прикрыл глаза, шумно втянул воздух, и слабо, но отчётливо прошептал: — Тогда… не останавливайся. Регулус устроился удобнее, опустившись на колени между его раздвинутых ног, чувствуя, как мягкая ткань постели прогибается под его весом. Колени Кассия слегка дрожали, мышцы ещё не отошли до конца от пережитого оргазма, и эта дрожь передавалась в руки Блэка, когда он скользнул ладонями по внутренней стороне бёдер, разводя их шире. Кожа под его пальцами была горячей, обжигающей, словно касался не тела, а раскалённого металла. Кассий, полулежа на подушках, смотрел на него снизу вверх. Его глаза, полуприкрытые, затуманенные, были такими глубокими и влажными, что Регулус на миг затаил дыхание. Щёки Касса горели ярким румянцем — то ли от температуры, то ли от желания, а скорее от того и другого сразу. Каждое дыхание было рваным, тяжёлым, с хрипотцой, и тонкая плёнка пота блестела на висках, делая его ещё более трогательным и беззащитным, и одновременно притягивающим до боли. Регулус почти машинально поправил влажную тряпку, что лежала на его лбу, чтобы та не соскользнула на подушку. Это движение было нежным, как будто он ухаживал за хрупким существом, требующим заботы. Но одновременно с этим его пальцы, скользнув по влажной ткани, едва заметно задержались, прижимая её, словно он пытался охладить не только жар тела, но и свой собственный, нарастающий внутри. Ткань свитера, что был на Кассе, прилипла к телу, мокрая и тяжёлая, от пота и жара. Ему было душно в ней, и это ощущение усиливало его собственное возбуждение — хотелось сорвать её с себя, освободиться, но слабость держала, мышцы не слушались. Только его пальцы, медленные, упрямые, тянулись к подолу, чуть приподнимая ткань, но не имея сил поднять её выше. И в этом жесте, полусознательном, было больше соблазна, чем в самых откровенных движениях. Регулус в этот момент тянулся к своему ремню. Металл пряжки тихо лязгнул, звук резанул тишину комнаты, и Кассий вздрогнул, будто этот звук ударил прямо в сердце. Его взгляд тут же упал на движения рук Блэка — длинные пальцы ловко освободили ремень, вытянули его из петель, и кожа затрепетала от осознания того, что будет дальше. Молния штанов поддалась с тихим, резким звуком, и у Касса дыхание сбилось окончательно. Голова кружилась от жара и усталости, тело казалось ватным, слабым, но внутри всё стягивалось в тугой комок — желание било током, от которого невозможно было укрыться. Влажность между ног, едва успевшая ослабнуть после оргазма, возвращалась с новой силой, стоило только увидеть, как Регулус склоняется ниже, как его глаза темнеют от голода и страсти. Касс хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Лишь тихий, почти жалобный стон сорвался с губ, когда он почувствовал, как ладони Рега снова легли на его бедра, разводя их чуть шире, удерживая. Он не мог шевельнуться, не мог отвести взгляд. Всё его существо тянулось только к одному — к нему. Регулус наклонился ближе, губы его скользнули к внутренней стороне бедра, оставив влажный, горячий поцелуй, и Касс невольно дёрнулся, всхлипнув. Его тело, даже обессиленное болезнью, отзывалось на каждое прикосновение так ярко, так безжалостно, что он едва справлялся с этим натиском. А глаза Блэка — тёмные, блестящие, с хищным, но и нежным блеском — не отпускали его. В них было всё: и забота, и одержимость, и желание, которое вот-вот прорвётся сквозь все преграды. И в этот момент, когда ткань свитера снова чуть сползла с его тела, обнажая бледную кожу, Касс понял — он уже не в силах сопротивляться, да и не хотел. Он был готов раствориться в нём до конца, даже если от этого жар внутри разгорится ещё сильнее. Брюки мягко соскользнули вниз с бёдер Регулуса вместе с бельём, ткань едва слышно зашуршала, упала на пол, и комната будто наполнилась новым, густым напряжением. Его член, освобождённый из тесного плена, предстал во всей своей твёрдой, налитой пульсирующей силе. Воздух словно стал плотнее, жарче — и этот жар смешался с горячим, влажным дыханием Кассия, который, откинув голову на подушку, закрыл глаза, поджав губы, будто пытаясь хоть чуть-чуть совладать с нахлынувшими ощущениями. — Голова… кружится… — тихо, прерывисто пробормотал он, слова едва слышно сливались с глухим мычанием, больше похожим на жалобу, чем на сознательную фразу. Щёки его были пунцовыми, лоб покрыт влажным потом, ресницы дрожали, отбрасывая лёгкую тень на бледную кожу под глазами. — Мне так жарко… Он сам не знал, откуда этот жар сильнее — от разрушающей тело простуды, или от того, что возбуждение с новой силой разгоралось внутри. Каждое движение Рега, каждый его взгляд казался огнём, разливающимся по жилам. Виски ломило, мир плыл, но вместе с этим тело отзывалось таким напряжением, что хотелось выгибаться, тянуться к нему, умолять, чтобы он вошёл прямо сейчас. Регулус, глядя на него сверху, на его измождённое, но всё равно такое прекрасное лицо, нахмурился. В груди болезненно стукнуло сердце: он видел, что Кассий действительно обессилен, что простуда разъедает его изнутри, но при этом его тело тянулось, требовало, почти кричало жаждой близости. Это смешение было опасным, почти безумным. Пульс в висках у самого Блэка отдавался тяжёлым биением, и сдерживаться становилось невыносимо трудно. Его ладони снова легли на бедра Касса — горячие, мягкие, дрожащие. Он чувствовал, как мышцы под пальцами сжимаются, будто отвечая на каждое прикосновение. Член пульсировал в такт с этим жаром, твёрдый, налитый, готовый войти и взять своё. Касс приоткрыл глаза, мутные, затуманенные, с красным блеском по краям. Его губы дрожали, дыхание рвалось наружу горячими, хриплыми выдохами. Он попытался чуть приподняться, но тело не слушалось, и он только сильнее вжался в подушки, подставляя себя, раскрываясь. — Рег… — простонал он с надрывом, губы растянулись в слабой, почти умоляющей гримасе. — Возьми меня… п-пожалуйста… И его голос, сбивчивый, тихий, был одновременно слабым от болезни и таким наполненным жгучим желанием, что у Рега голова сама пошла кругом. Он наклонился ниже, проводя губами по разгорячённой шее, втянул носом его запах — сладкий, пряный, влажный от пота и жара, и этот запах кружил голову не меньше, чем прикосновения. — Ты горишь весь… — глухо прошептал он в его кожу, чуть прикусив. — Не знаю, что сильнее — болезнь или ты сам… Касс в ответ только тихо застонал, выгибаясь, словно подталкивая его, словно умолял телом, даже не словами. Его бедра дрожали, кожа была влажной, дыхание сбивалось. Он чувствовал, как край простыни липнет к его спине от пота, но это уже не имело значения. Всё внутри горело одним желанием — быть взятым, почувствовать его внутри, слиться, даже если голова кружится так сильно, что реальность почти ускользает. Регулус сжал зубы, его пальцы сильнее вонзились в бедра, удерживая его на месте. Он понимал, что ещё мгновение — и он сорвётся, не думая ни о болезни, ни о слабости Касса. Чувствовал, как его член пульсирует у самого входа, как будто сам ищет дорогу внутрь, и удержать этот напор становилось всё сложнее. А Касс, красный, дрожащий, с приоткрытым ртом и влажными губами, только сильнее раздвинул ноги, подставляя себя, и тихо, умоляюще всхлипнул: — Ну же… Рег… войди… я хочу только тебя… И в этой слабой, ломкой просьбе, полной отчаяния и жгучей страсти, было всё — признание, доверие, и безоговорочная отдача. Регулус замер на мгновение, тяжело дыша, будто боролся сам с собой, с собственными инстинктами, с разумом, который ещё пытался удержать его от окончательного шага. Грудь его вздымалась резко и глубоко, взгляд метался по лицу Кассия: красные щёки, влажный лоб, губы, пересохшие от жара, и эти глаза — затуманенные, полуприкрытые, но всё ещё такие притягательные, что хотелось утонуть в них и уже никогда не выбраться. Он наклонился ближе, его волосы упали вперёд, коснувшись горячей кожи Касса, и тот ощутил, как дыхание Блэка обжигает его щёку. Ткань простыни под спиной казалась ледяной на фоне жара, охватившего его тело, и это только сильнее заставляло его извиваться, искать прикосновения, будто спасение. — Рег… — простонал он снова, голос дрожал, слова рвались наружу, ломкие, почти неразборчивые. — Я не выдержу… я сгорю, если ты не… Но договорить он не успел — его губы дрогнули, дыхание сорвалось, и он зажмурился, выгнувшись навстречу, словно умоляя всем телом. Регулус, не в силах больше держаться, опустился на колени плотнее, раздвигая его ноги шире, так, что Касс почувствовал, как воздух коснулся его обнажённой, влажной кожи, и это вызвало новый приступ дрожи. Член Блэка, налитый, тяжёлый, пульсировал прямо у входа, и каждое едва заметное движение, каждое касание будто сводило с ума. — Ты даже не представляешь, как сильно я хочу тебя… — хрипло прошептал Рег, и голос его звучал так низко, так глухо, что вибрацией отдавался в груди Касса. Тот приоткрыл глаза, мутный взгляд скользнул по лицу любимого, задержался на его губах, и слабая, но дерзкая улыбка тронула уголки его рта. Он поднял руку, дрожащую, ослабевшую, и дотронулся до щеки Регулуса, большим пальцем коснувшись уголка его губ. — Тогда возьми… полностью… — прошептал он, и его голос был едва слышен, больше похож на дыхание, но каждый звук проникал в самое нутро Блэка. Регулус на секунду зажмурился, потому что от этих слов в нём что-то оборвалось, и он уже не мог сдерживать ни одно движение. Его руки легли сильнее на бёдра Касса, пальцы вжались в горячую кожу, прижимая его к матрасу. Тот тихо вскрикнул, но не от боли — от этого властного, твёрдого жеста, от которого внутри всё закрутилось ещё сильнее. Голова Касса пульсировала, мысли путались, но тело — оно жило отдельно от разума. Оно требовало, отзывалось на каждое прикосновение. Его грудь поднималась и опускалась в бешеном ритме, соски напряглись под свитером, и он, не в силах терпеть, потянулся вниз, нащупывая край ткани, хотел стянуть, освободиться, почувствовать его кожу. Но сил не хватало, и всё, что он смог — только приподнять свитер, обнажив горячую полосу живота, блестящую от влаги. Регулус тут же наклонился, провёл губами по этой полоске кожи, вдохнул его запах, и Касс едва не закричал от того, как тело отозвалось судорогой удовольствия. — Я с ума сойду… — простонал Рег, и голос его дрогнул, словно он был на грани срыва. Он выровнял дыхание, провёл рукой вдоль внутренней поверхности бедра Касса, и тот тут же дрогнул, ноги сами разъехались шире, будто подчинившись его власти. — Мне так… так жарко… — снова пролепетал Касс, запрокидывая голову, его волосы прилипли к вискам, глаза закрылись. — Войди… я не выдержу больше… Его голос сорвался на стон, и Регулус понял — всё, пути назад нет. Внутри с новой силой разгорелся огонь, жёг, заставлял дрожать, и член, налитый кровью, буквально сам рвался войти в него. Он прижался плотнее, и Касс ощутил, как его горячая, пульсирующая головка коснулась сильнее входа. От этого прикосновения по телу прошла волна, живот сжался, дыхание сорвалось с губ. Его пальцы вцепились в простынь, сминая ткань, и он едва не взмолился снова, хотя слов уже почти не находилось. Регулус, глядя на это, больше не колебался. Его взгляд вспыхнул яростью желания, и в нём было что-то хищное, первобытное. Он подался вперёд, медленно, но уверенно, позволяя своему члену раздвинуть горячие, влажные складки Касса, и тот вскрикнул, пронзительно, но в этом крике не было боли — только облегчение, восторг, жгучее чувство, будто он наконец получил то, чего ждал. Мир плыл, стены будто растворялись, и всё, что осталось — это жар, их дыхание, и медленное, но неумолимое движение Регулуса, входящего всё глубже. Регулус, замирая на каждом небольшом движении, сжимал зубы, чтобы самому не застонать слишком громко, чувствуя, как горячее, дрожащее изнутри тело Кассия принимает его. Он видел, как тот поджал губы, едва удерживаясь, чтобы не закричать, как тощее, ослабленное болезнью тело выгибается дугой, реагируя на каждое проникновение, как дыхание рвётся неровными вздохами. Блэк медленно, осторожно двигался глубже, и в то же время пальцами поглаживал мягкие светлые пряди на его висках, отводя влажные волосы от лица. Словно пытался отвлечь его, успокоить, дать хоть немного нежности в этот миг, когда тело Касса и так было перегружено. Его ладонь скользнула по щеке, погладила подбородок, пальцы прошлись по линии губ, и, наклонившись ниже, Регулус мягко, нехарактерно для себя, коснулся их поцелуем, коротким, но таким тёплым и бережным, что Касс едва ли не растаял от этого. — Дыши… — шептал он прямо ему в губы, ощущая горячее дыхание больного. — Всё будет хорошо. Я рядом. Тряпка на лбу съехала набок, и Рег машинально поправил её, словно боялся, что лишит его хоть малейшего облегчения. Его руки, такие обычно крепкие и уверенные, сейчас были удивительно мягкими, в каждом касании чувствовалось желание уберечь, сгладить боль, даже если сам он сгорал от нетерпения. Касс же чувствовал всё слишком остро — его тело, измученное жаром, стало в сотню раз чувствительнее, каждая клеточка отзывалась на движение Рега. Казалось, его разрывает пополам — жгло, тянуло, пульсировало, каждый миллиметр проникновения отзывался болью, но эта боль переплеталась с таким ярким, сводящим с ума удовольствием, что он не мог понять, что сильнее. Глаза его дрожали под тяжёлыми веками, а губы сами собой разомкнулись, выпуская тихие, сдавленные стоны. — Р-рег… — выдохнул он, захватывая воздух ртом, словно тонущий, — это… слишком… Его пальцы судорожно вцепились в плечи Блэка, ногти оставили бледные полосы на коже сквозь ткань рубашки. Всё тело Касса дрожало мелкой дрожью, будто от холода, но на самом деле от жара и переполняющих ощущений. Грудь поднималась резко и неровно, свитер слегка задрался, обнажая напряжённый живот, на котором проступил тонкий пот, и каждое прикосновение ткани к его коже казалось ещё одним раздражителем, усиливающим бурю чувств. Регулус, полностью войдя в него, замер, сдерживая себя, не двигаясь, давая Касу привыкнуть. Он снова наклонился и коснулся его лба губами, оставив там мягкий поцелуй, и прошептал: — Потерпи, любимый… ещё немного… и станет легче. Я с тобой… И пока говорил, его рука продолжала скользить по его телу — то по щеке, то по волосам, то по боку, медленно, успокаивающе. Его пальцы легли на ребра, почувствовали, как они вздымаются от дыхания, и он слегка надавил ладонью, прижимая его к кровати, будто удерживал в реальности, не давая потеряться в этой боли и жаре. Касс всхлипнул тихо, но прижался ближе, запрокидывая голову, открывая шею, позволяя Регу целовать её. Каждый поцелуй, каждый вдох рядом, каждый шёпот действовал почти сильнее, чем физическое проникновение, и на секунду боль отступала, оставляя только тепло и тянущее наслаждение. В этот миг их мир сузился до ощущений — жара, прикосновений, тяжёлого дыхания и медленного, осторожного движения, которое связывало их так тесно, что казалось: они стали единым целым. Регулус оставался внутри, не позволяя себе ни единого резкого движения, будто сам боялся сломать эту хрупкую грань между болью и удовольствием, на которой балансировал Кассий. Его колени крепко упирались в матрас, руки держали парня с двух сторон — одна сжимала его ладонь, другая продолжала скользить по волосам и лбу, успокаивая. Он ощущал, как каждая судорога, каждая дрожь в теле Касса передаётся ему самому, как будто это не только он вошёл в него, но и Касс пророс в него, насквозь, до самых костей. Блэк чувствовал жар его кожи, горячее дыхание, которое жгло шею и щёку. От тела исходил не только жар болезни, но и иной — внутренний, животный, тот, что сводил с ума и лишал его последних остатков контроля. Он видел, как грудь Касса вздымалась неровно, как на висках выступили тонкие капли пота, как губы то приоткрывались, то сжимались в мучительном стоне. Щёки его раскраснелись, и в полумраке комнаты казалось, что они горят ярче огня в камине. — Ты справишься… — хрипло выдохнул Регулус, снова склонившись к его лицу. Его губы коснулись влажного виска, медленно скользнули вниз к щеке и замерли возле губ. — Я здесь… Касс открыл глаза лишь на мгновение, полуприкрытые ресницы дрожали, взгляд блуждал, словно он был на грани сна или бреда. Но в этот миг он всё-таки сфокусировался на Регулусе, и слабая, еле заметная улыбка пробежала по его губам. Словно это прикосновение, этот голос — единственное, что удерживало его в реальности, не позволяло полностью утонуть в жаре. Рег снова чуть двинулся — осторожно, медленно, так, что даже воздух в комнате, казалось, дрогнул. Он чувствовал, как узко и горячо внутри, как его сжимают до боли, и от этого у самого потемнело в глазах. Пульс гулко бился в висках, дыхание стало резким и обрывистым. Но он держал себя, двигаясь так, будто учился заново — размеренно, бережно, почти в такт сердцу Касса. Касс тихо застонал, и звук этот пронзил Блэка до глубины души. Он хотел сильнее, быстрее, его тело кричало об этом, но разум заставлял его оставаться мягким. Он понимал: любое лишнее движение причинит боль. И всё же — в этих стонах, в дрожи бедер, в том, как пальцы Касса судорожно цеплялись в простыню и его плечи, было что-то настолько сладкое, что удержаться становилось невыносимо. Уже немного теплая тряпка на лбу снова соскользнула, упала на подушку, и Регулус, почти машинально, но с той же нежностью, поднял её и снова приложил ко лбу Касса, придерживая рукой. Его пальцы, мокрые от влажной ткани, коснулись горячей кожи, и он почувствовал, как жар усилился. — Ты горишь весь… — прошептал он, нахмурившись, но тут же добавил мягче: — держись, пожалуйста. Ради меня. Касс в ответ только всхлипнул и обнял его за шею, притянув ближе, так что их лбы соприкоснулись. Его дыхание обжигало, а тело, дрожащее, словно пыталось само настроиться под ритм Рега. Он раскрыл ноги шире, позволяя ему глубже войти, и издал такой тихий, прерывистый звук, что у Регулуса потемнело в глазах от накатившего желания. Блэк замер, глубоко в нём, и на секунду закрыл глаза, сдерживая рвущийся из груди стон. Он чувствовал, как внизу живот скручивает тугой, жгучий узел, готовый сорваться в любую секунду. Но он снова посмотрел на Касса — на его пылающие щёки, на дрожащие губы, на глаза, в которых отражался свет огня, и заставил себя выдохнуть, замедлиться. — Я не отпущу тебя, — сказал он, словно клятву. — Ни на секунду. И, склонившись, вновь накрыл его губы поцелуем, на этот раз долгим, горячим, но удивительно нежным, словно хотел вложить в него всё, что не умел выразить словами. А движения его тела оставались такими же осторожными — каждый толчок мягким, глубоким, словно он пытался не причинить боли, а исцелить. И с каждой секундой Касс всё больше растворялся в этом ритме, в тепле, в дыхании, забывая о простуде, о жаре, о боли. Мир снова сузился до одного — Регулуса, его рук, его голоса, его тела, которое было здесь и сейчас полностью его. Регулус медленно двигался в нём, словно боялся разбудить хрупкую тишину, окутывающую их двоих, словно боялся, что резкий толчок сломает не только тело, но и ту нить, что связывала их души в этот момент. Его дыхание становилось всё тяжелее, хриплые выдохи срывались с губ, но он продолжал удерживать этот размеренный ритм, будто вся его сила уходила не на то, чтобы овладеть Кассием, а на то, чтобы не сорваться, не позволить телу взять верх над разумом. Касс лежал под ним, обессиленный, но всё равно прекрасный, с красным от жара лицом, полуоткрытым ртом, из которого вырывались то всхлипы, то стон, то жалобный вздох, от которых у Регулуса сердце сжималось и горело одновременно. Его грудь вздымалась неровно, будто каждое движение Рега отнимало у него последние силы, но в то же время дарило что-то новое — то сладкое ощущение, что ломало сознание и заставляло забывать обо всём. Регулус смотрел на него сверху вниз, глаза жгло, виски пульсировали, внутри всё кипело. Каждый раз, когда он полностью оказывался в нём, его собственное тело дрожало от накатывающего жара, и он чувствовал, как внутри Касса сжимает, горячо, влажно, так, что терялась всякая способность думать. И всё же он не позволял себе ускориться, не позволял себе рвануть вперёд. Его ладонь всё так же лежала на горячем лбу Касса, поправляя тряпку, другой рукой он поддерживал его за талию, чуть прижимая к себе, чтобы каждый толчок был мягче, спокойнее. Иногда он скользил ладонью ниже, по ребрам, по груди, едва касаясь кожи сквозь ткань свитера, и снова поднимался выше, словно сам успокаивал его тело своими прикосновениями. — Всё хорошо, — шептал он тихо, наклоняясь к его уху, и его голос дрожал. — Я здесь, я держу тебя. Касс в ответ только жалобно стонал, поджимал губы, но руки его, дрожащие, слабые, всё равно тянулись к Регулусу, цеплялись за плечи, за шею, будто он боялся, что тот отстранится. Его бедра, хоть и дрожали, сами слегка поднимались навстречу, принимая его глубже, открываясь шире, и от этого у Рега в животе сводило так, что он едва не застонал в голос. Жар Касса был невыносимым. Его тело горело, будто пламя внутри грозило вырваться наружу, и Регулус чувствовал это каждой клеткой, каждой секундой пребывания в нём. Пот с его кожи стекал на простыню, по шее, по вискам, а волосы прилипли к мокрому лбу. И всё же в этом огне было столько соблазна, столько беззащитности, что Регулус сам горел рядом с ним, едва удерживаясь от того, чтобы не потерять контроль окончательно. Он снова наклонился, их лбы соприкоснулись, дыхание смешалось, горячее, рваное. Поцелуй вышел почти отчаянным — губы Касса были сухими, дрожащими, но такими желанными, что Регулус не смог остановиться, целовал снова и снова, мягко, глубоко, в такт каждому движению внутри. Внутри Касса всё ещё было тесно, горячо, и каждый раз, когда он скользил глубже, парень задыхался, издавал такие звуки, что у Регулуса внутри всё обрывалось. Он шептал его имя сквозь стон, и это ломало все преграды, будто каждая просьба, каждый всхлип прожигал насквозь. — Ещё… — прерывисто прошептал Касс, прижимаясь ближе, и его голос был хриплым, почти сломленным, но от этого только сильнее тронул Регулуса. — Пожалуйста… не останавливайся… И Блэк послушался, но всё равно оставался осторожным, словно каждое движение было и мучением, и даром одновременно. Он чувствовал, как низ живота сводит всё туже, как в груди поднимается такая волна, что невозможно было дышать. Но он держался, ради него, ради того, чтобы Касс не почувствовал боли больше, чем уже чувствовал. Его взгляд снова упал на лицо Касса: красные щёки, приоткрытые губы, ресницы, дрожащие над полузакрытыми глазами, и эта слабая, едва заметная улыбка, когда Рег входил чуть глубже и оставался там, заполняя его до конца. Это было слишком — слишком нежно, слишком мучительно, слишком прекрасно. И в этот миг Регулус понял, что не сможет больше думать ни о чём другом. Всё его существование сузилось до одного: до этого тела, под ним, до этого жара, до этих дрожащих рук, цепляющихся за него, до этих тихих стонов, рвущих душу. И даже если мир рухнет за стенами этой комнаты — он всё равно останется здесь, с ним, до конца. Регулус чуть ускорил ритм, но всё равно оставался таким же бережным, словно каждое движение отмерял с осторожностью, как драгоценный, хрупкий дар, боясь причинить боль. Его бедра двигались мягко, уверенно, каждый толчок был глубже, сильнее, но не резкий, а тягучий, наполненный нежностью и тем жаром, что разливался по венам. Его дыхание становилось всё тяжелее, и с каждым новым движением грудь срывалась на глухие выдохи, губы приоткрывались, выпуская тихие стоны, но глаза всё равно неотрывно следили за Кассием, впитывая каждую эмоцию, каждое дрожание ресниц, каждый вздох. Кассий лежал под ним, утопая в белизне подушки, волосы его прилипли ко лбу от жара, щеки горели, словно огнём, губы то приоткрывались в стоне, то сжимались, пытаясь удержать хоть какой-то контроль над телом. Его руки, дрожащие, цеплялись то за простыню, то за край подушки, пальцы судорожно сжимались, будто он пытался удержать себя на поверхности реальности. Голова чуть склонилась набок, ресницы дрожали и в какой-то миг сжались крепко, а тонкие губы поджались, будто он пытался сдержать звук. Но сдержать не вышло — из его груди вырвался тихий, почти детский всхлип. Он поджал пальцы в ткань простыни, сжал её так, что костяшки побелели, а затем сдавленный голос, едва слышный, дрожащий, прорезал тишину: — Бли-ин… Ты… ты же заболеешь… чёрт… Ну что я творю… Его голос дрожал, рвался на слоги, на дыхание. Сразу после слов — новый всхлип, ещё более жалобный, словно он одновременно и наслаждался, и мучился от того, что впустил в этот момент Регулуса, будучи таким слабым, горячим от болезни. Регулус замер на миг, вглядываясь сверху вниз, и уголки его губ сами собой дрогнули, превратившись в мягкую, едва заметную усмешку. В груди всё потеплело от этого — от того, как этот упрямый, больной, но всё равно такой трогательный Кассий, лежа под ним, принимая его глубоко, всё ещё умудряется думать не о себе, а о нём. Даже в такие минуты, даже когда каждый вздох отдаётся стоном, когда жар ломает тело, он думает о его здоровье, о том, чтобы Регулус не простудился, чтобы не слёг рядом. Блэк тихо выдохнул, почти со смехом, но смех этот был такой мягкий, что звучал как нежность. Его глаза потеплели, смягчились, он склонился ниже, проведя губами по виску Касса, по влажным от жара волосам. — Ты слишком… — хрипло прошептал он, обжигая дыханием кожу, — слишком милый, Касс. Он чуть задержался в его шее, вдохнул запах кожи, горячей, пропитанной потом, и снова вернулся взглядом к его лицу. Эта слабость, эта хрупкость, этот жар, и при этом — забота о нём, о Регулусе, — сводили его с ума куда сильнее, чем любое желание. Его бедра снова двинулись, глубже, и стоны Касса прорезали воздух, глухие, отчаянные, и при этом в каждом слышалась та же трогательная беспомощность, от которой хотелось прижать его ещё ближе, укрыть собой, защитить от всего. Регулус позволил себе чуть ускориться, но каждая секунда всё так же была наполнена осторожностью, в каждом движении была забота, и одновременно — безмерное, всепоглощающее желание. Его ладони держали Касса, то касаясь горячего лба, поправляя влажную тряпку, то скользя по щеке, по горящей коже, словно он хотел охладить его своей рукой. И в этот момент, глядя на него сверху вниз, с губами, прижатыми к простыне, с ресницами, сжатыми от жара, со всхлипами и жалобными словами о его здоровье — Регулус понял, что уже никогда не сможет отпустить его. Потому что Кассий был самым милым, самым настоящим, самым драгоценным, что у него когда-либо было. Регулус чувствовал, как всё внутри него буквально разрывает от переполняющих эмоций — и страсти, и нежности, и какой-то невыносимой заботы, словно каждое движение, каждый стон Касса открывал в нём самого такие глубины, о существовании которых он даже не догадывался. Он двигался в нём чуть быстрее, но всё ещё осторожно, будто проверял каждое касание, каждое проникновение, чтобы не было слишком больно. Его ладони скользили по телу Касса, то удерживая его за бёдра, мягко разводя их шире, то снова касаясь талии, словно боялся, что если отпустит — тот исчезнет, растворится, выскользнет из реальности. Кассий, в свою очередь, чувствовал, как тело его буквально горит изнутри — и от болезни, и от Регулуса. Каждый толчок отдавался внутри волной боли, но за ней приходила и новая волна удовольствия, и всё это вместе переплеталось так сильно, что он уже не мог различать, где заканчивается одно и начинается другое. Его дыхание сбивалось, перехватывалось, он то стонал, то всхлипывал, то срывался на тихое жалобное мычание. Голова кружилась сильнее, но вместе с этим всё тело отзывалось на каждый миллиметр движения Блэка. В какой-то момент он зажмурился так сильно, что на веках выступили слёзы — не от боли, а от переизбытка всего, что происходило. Он судорожно вцепился в простыню, пальцы сжались до боли, и голос сорвался: — Р-рег… чёрт… это… это слишком… я… — его голос дрогнул, превратился в хриплый стон, и голова без сил упала обратно на подушку. Регулус тут же наклонился к нему, тяжело дыша, и, прижавшись губами к его щеке, прошептал: — Тише… тише, малыш… всё хорошо… я рядом… я не причиню тебе боль… Он снова поправил тряпку на его горячем лбу, пальцами убрал влажные пряди светлых волос, прижал его голову к подушке так бережно, будто касался чего-то бесконечно хрупкого. Его губы нашли его висок, потом лоб, потом уголок дрожащих губ, и каждый поцелуй был как клятва — клятва быть рядом, беречь, любить. Кассий снова застонал, губы приоткрылись, он попытался что-то сказать, но слова тонули в дыхании. Его грудь поднималась и опускалась часто, глаза приоткрылись на секунду — полуприкрытые, мутные от жара, но взгляд всё равно зацепился за Регулуса. Он посмотрел на него снизу вверх, и в этом взгляде было всё: желание, нежность, слабость, боль и беззащитность. — Ты… — выдохнул он едва слышно, — ты заболеешь… из-за меня… дурак… И снова тихий всхлип, губы дрогнули, будто он хотел улыбнуться сквозь слёзы, но не смог. Регулус смотрел на него сверху вниз и чувствовал, как сердце в груди буквально ломается от этого зрелища. Он усмехнулся — мягко, тепло, не сдержавшись, потому что Кассий был невозможен. Лежал под ним, горячий, слабый, принимающий его глубоко, а всё равно думает о нём, о его здоровье, о его теле, хотя уже столько поцелуев было, столько близости, что избежать болезни невозможно. — Ты сумасшедший, Касс, — хрипло прошептал он, опускаясь ниже и целуя его дрожащие губы, — ты такой… чертовски милый… Он влился в этот поцелуй глубоко, крепко, чувствуя, как Кассий под ним дрожит, как в ответ его пальцы хватают простыню ещё сильнее. Его бедра двинулись чуть глубже, чуть быстрее, и Касс отозвался приглушённым стоном, всхлипнув, выгнувшись навстречу. Всё тело его горело, но именно это тепло, эта слабость делали его ещё более чувствительным, каждое движение Регулуса ощущалось в сотни раз сильнее, глубже. Регулус продолжал двигаться в нём, мягко, но уже с трудом сдерживая себя, потому что каждый стон Касса отзывался в нём огнём. Он держал его лицо ладонью, большим пальцем скользя по щеке, убирая горячие слёзы, и не мог оторвать глаз от этого выражения — слабого, беззащитного, но при этом невероятно красивого. — Мой, — тихо, почти рыком выдохнул он, опускаясь губами к его горлу, оставляя горячие поцелуи, — только мой… И в ответ он услышал ещё один всхлип, ещё один тихий, прерывистый стон, и понял, что никогда, ни при каких обстоятельствах не сможет отказаться от этого мальчишки под ним. Регулус в тот момент сам едва дышал — грудь его ходила ходуном, дыхание было сбивчивое, тяжёлое, в висках стучало, словно кровь разогнана до предела, а внизу всё пульсировало так, что уже невозможно было сдерживаться. Он чувствовал, как его тело трясётся от напряжения, и поэтому, стиснув зубы до хруста, он будто в последний раз попытался удержать контроль, но это оказалось бессмысленным. Его пальцы крепко обхватили горячую талию Кассия, ладони вжались в его мягкую кожу, и одним движением он приподнял его вверх, заставляя его таз подняться, выгнуться навстречу, открыться шире. — Прости… — сорвалось у него хриплым голосом, словно вырвано из глубины горла, прежде чем он, наконец, позволил себе сорваться окончательно. Толчки стали резкими, глубокими, сильными — с каждой секундой быстрее, с каждой секундой отчаяннее. Вся его сдержанность рассыпалась, и осталась только эта яростная, обжигающая потребность в Кассе, в его теле, в его тепле. Кассий закричал, не выдержав, его голос сорвался на стон — громкий, прерывистый, хриплый, и вместе с ним слёзы вновь выступили на глазах, скатываясь по щекам. Голова у него кружилась так, что казалось, ещё немного — и он потеряет сознание, но вместе с этим удовольствие накрывало так, что каждый новый толчок отзывался по всему телу электрическими разрядами. Его ноги дрожали, бедра невольно двигались в такт Регулусу, раскрываясь ещё шире, принимая его до конца. — Ещё… — сорвалось с его губ шёпотом, а потом снова, уже громче, срываясь на стон: — Да… да!.. Его пальцы с такой силой сжимали подушку, что костяшки побелели, будто это единственное, за что он мог удержаться в реальности, пока всё внутри него разрывалось на части. Его дыхание сбивалось в судорожные всхлипы, грудь вздымалась быстро, а губы дрожали от смеси боли и наслаждения. Регулус в этот момент был словно в трансе. Он видел, как Касс под ним выгибается, как его бёдра трясутся, как губы открываются, пропуская сквозь себя только хриплые стоны и короткие слова, и это сводило его с ума. Его руки держали Касса крепко, не позволяя выскользнуть, а бедра работали быстрее, глубже, будто он пытался раствориться в нём, стать единым целым. В голове у Касса было темно, всё плыло, сердце билось слишком быстро, и он чувствовал, как напряжение внизу живота растёт, нарастает до предела. Каждый толчок Регулуса выбивал из него воздух, и вместе с этим всё ближе было то сладкое освобождение. Он закусил губу, пытаясь сдержать крик, но не смог — звук всё равно вырвался, почти жалобный, дрожащий, и вместе с ним тело выгнулось дугой. — Р-рег… я… — пробормотал он сквозь стоны, задыхаясь, — я сейчас… не могу… Его глаза закатились, веки дрогнули, и он полностью отдался нахлынувшей волне. Всё внутри сжалось, мышцы задрожали, а затем разжались в горячем выбросе, оргазм накрыл его целиком, выбив из уст громкий, сдавленный крик. Регулус почувствовал это — почувствовал, как тело Касса сжалось вокруг него, как будто втягивая ещё глубже, и от этого у него самого потемнело в глазах. Он сжал зубы сильнее, застонал глухо, его движения стали совсем яростными, быстрыми, пока он не оказался на краю. Его пальцы врезались в бёдра Касса, удерживая его на весу, пока он продолжал двигаться, чувствуя, как удовольствие накрывает, ломает, прожигает всё внутри. И в этот момент, глядя сверху вниз на измученное, но такое красивое лицо Кассия — красные щёки, приоткрытые губы, влажные ресницы — он больше не смог сдерживаться, рывком вбился до конца, и всё его тело пронзило сладкое, мучительное освобождение. Но Регулус, весь дрожащий от напряжения, в последний миг сжал челюсти и, с трудом вырвав себя из тугих, горячих объятий Касса, выскользнул наружу с влажным, сдавленным хлюпающим звуком, от которого самому стало ещё тяжелее дышать. Горячее нутро Кассия будто пыталось удержать его внутри, не отпускало, и этот момент был таким острым, что на секунду у него потемнело в глазах. Но он всё-таки удержал остатки самоконтроля — разумом понимая, что кончить внутрь сейчас, в таком состоянии, когда Кас ослаблен и лихорадка не отпускает, было бы не просто опрометчиво, а жестоко. Он обхватил себя рукой, сдавив свой напряжённый член у основания, и несколько последних толчков рукой довели его до края. Сильный, горячий выброс прорвался наружу, и сперма мощными рывками легла на обнажённую кожу Касса. Белые капли и густые потоки ложились прямо на его гладкую, слегка влажную от пота промежности, на нежную кожу паха, и выше — задевая низ живота, растекаясь по тонкой линии кожи, оставляя за собой липкие следы. Регулус, откинув голову назад, застонал низко, протяжно, его лицо исказилось от разрядки, по шее проступили вздувшиеся жилы, вены на руках тоже резко обозначились, когда он с силой сжал бедро Кассия, будто держась за него, как за единственный якорь в реальности. Его грудь вздымалась резко и тяжело, воздух вырывался рывками, и он почти бессильно уронил взгляд вниз. Картинка перед глазами свела его с ума окончательно: Кассий, раскинутый на простынях, с покрасневшими щеками, в полубессознательном состоянии, с тряпкой на лбу, которая опять уже почти сползла, с мягко приоткрытым ртом, из которого вырывались частые хриплые вдохи. А ниже — его живот, уже испачканный липкими каплями спермы, и киска, на которую падали последние тягучие капли белой жидкости, блестящие в полумраке комнаты. Кас, сам еле приходя в себя после своего оргазма, почувствовал эту липкую теплоту на коже и едва заметно дёрнулся, тихо простонал, закрыв глаза крепче. Его живот вздрагивал от каждого нового горячего прикосновения спермы, скользящей по коже. Он был слишком измотан, чтобы что-то сказать, но его дыхание стало чуть быстрее, смешиваясь с хриплым, тихим стоном, и губы дрогнули, будто он хотел что-то прошептать, но не смог. Регулус же продолжал тяжело дышать, медленно приходя в себя. Его член всё ещё дёргался в ладони, выдавая последние капли, которые падали на кожу Касса. Он провёл рукой по его бедру, успокаивающе, почти нежно, хотя пальцы его дрожали. Потом, выдохнув глубоко и шумно, чуть склонился вперёд, опираясь рукой о постель рядом с телом Касса, и какое-то время просто смотрел на него — на его измученное, но всё равно невероятно красивое лицо, на слабую дрожь ресниц, на испачканное низ живота. Он вдруг осознал, как сильно колотится его сердце, будто хочет вырваться из груди. В горле пересохло, слюну пришлось сглотнуть с усилием. И только спустя долгие секунды он сумел отвести взгляд, поднял дрожащей рукой тряпку с его лба, поправил её, прикрыв чуть больше лба и висков, и тихо, почти виновато прошептал: — Всё… всё хорошо… Но голос его сорвался — слишком низкий, хриплый, выданный вместе с остатками напряжения и желания, которые всё ещё не спешили отпускать его тело. Регулус ещё долго сидел, тяжело дыша, чувствуя, как сердце никак не хочет приходить в норму. Каждая клеточка тела вибрировала от только что пережитого разряда, жилы всё ещё выступали на руках и шее, мышцы были напряжены, словно он мог сорваться и снова наброситься на Касса, если позволит себе хотя бы на секунду расслабить контроль. Но он упрямо держался, заставляя себя сосредоточиться не на собственных ощущениях, а на том, кто сейчас лежал перед ним. Кассий был бледнее обычного, несмотря на румянец жара на щеках. Его дыхание оставалось сбивчивым, тяжёлым, губы чуть приоткрыты, и от них исходили тихие, почти жалобные звуки, будто он бредил во сне. Тряпка на лбу окончательно съехала набок, и Регулус осторожно поправил её, чуть придерживая пальцами, словно боялся причинить боль одним неловким движением. Он провёл костяшками по горячей щеке Касса, вытирая влажность от пота, и сердце его болезненно сжалось — от жалости, нежности, и одновременно от того невыносимого голода, который ещё тлел внутри, не давая покоя. Его взгляд невольно скользнул вниз, на обнажённое тело. Капли спермы всё ещё медленно стекали по низу живота Касса, по внутренней стороне бедра, блестя в тусклом свете. Простыня под ним уже намокла в нескольких местах, прилипая к коже. А сама киска, только что сжимающая его так жадно и горячо, теперь покоилось перед глазами в тёплой, липкой испачканности — и эта картина вонзалась в мозг ещё сильнее, чем любые фантазии. Регулус сжал кулак, убрал руку с его бедра, чтобы не поддаться искушению, и зажмурился на мгновение, глубоко втянув воздух сквозь нос. Но запах только усугубил — смесь пота, спермы, тёплой кожи, лёгкой горечи лекарства, что Касс пил ранее… всё это сливалось в дурман, от которого кружилась голова. Рег открыл глаза и снова посмотрел на него. Его пальцы сами собой нашли ладонь Касса и сжали её, стараясь вернуть хоть какое-то чувство контроля и не отпустить из рук эту связь. Касс чуть пошевелился, губы его дрогнули, ресницы затрепетали, будто он пытался проснуться. Он слабо застонал, тихо, почти детски, и повернул голову к Регулусу, не открывая глаз. Его горячее дыхание коснулось руки Блэка, и тот ощутил, как что-то защемило глубоко в груди. — Рег… — голос был едва слышным, хриплым, словно сорванным, но в этом звуке было столько доверия, что Регулус сжал его ладонь ещё крепче. — Тише, я рядом, — прошептал он, наклонившись ближе. Его губы осторожно коснулись влажного лба, он задержался чуть дольше, чем следовало, вдыхая запах его кожи. — Я держу тебя. Касс тихо выдохнул, будто это было всё, что ему нужно услышать, и его тело немного расслабилось на простынях. Он снова погрузился в полусон, губы приоткрыты, дыхание всё ещё слишком частое, но в нём появилась хоть какая-то ровность. Регулус провёл рукой по его животу, осторожно, вытирая остатки спермы уголком простыни, стараясь не причинить дискомфорта. Его движения были медленные, почти нежные, как у человека, который прикасается к самому хрупкому существу. Когда он дошёл до бёдер, пальцы невольно замедлились, скользнули чуть дольше по коже, чем требовалось, и он снова почувствовал, как внизу живота болезненно кольнуло, напоминая о том, что его желание всё ещё не угасло до конца. Он отстранился, сжал губы, снова поправил тряпку на его лбу, убедился, что она холодная, хоть и не сильно, и выпрямился, сидя рядом. Ладонь его по-прежнему лежала в руке Касса, и он не мог оторваться от этого прикосновения. Глаза его снова и снова возвращались к лицу любимого: к едва подрагивающим ресницам, к слабому румянцу, к тому, как губы то сжимались, то чуть приоткрывались в поисках воздуха. — Ты сведёшь меня с ума, — прошептал он в который раз едва слышно, так тихо, что сам Касс, даже если бы был в сознании, вряд ли услышал. Регулус сидел, охраняя его сон, сжимая его ладонь, и в голове у него вертелась только одна мысль: он не позволит, чтобы с ним что-то случилось. Даже если придётся бороться не только с болезнью, но и с собственным, слишком сильным, слишком всепоглощающим влечением. ______ Он и сам знал, что это произойдёт, просто надеялся протянуть дольше. Но два дня почти без сна, когда он сидел у постели Касса во время перемен и после занятий, менял тряпки, кормил его с ложки, вытирал пот и держал за руку, дали о себе знать. Утром он проснулся с противным першением в горле и тяжёлой головой, будто она была набита свинцом. Сначала он отмахнулся: ерунда, пустяк. Но уже к вечеру его знобило, суставы ныло, а на лбу тоже выступил жар, такой знакомый по последним дням. Касс уже начал приходить в себя — температура не сбивалась полностью, но глаза его были яснее, дыхание ровнее, и он наконец мог разговаривать без долгих пауз. И, конечно же, он заметил, что с Регулусом что-то не так. — Ты дурак, — прохрипел он, увидев, как Регулус, с красным носом и мокрыми от пота волосами, пытается встать, чтобы снова сменить ему воду. — Болеть вместе — это, знаешь ли, не геройство. Это тупость. Регулус фыркнул, сжал кулаки на коленях, но выглядел он и правда неубедительно: глаза покрасневшие, под ними круги, кожа бледная, губы сухие. — Я просто… — он хотел сказать «в порядке», но голос сорвался на кашель, и это прозвучало жалко даже для него самого. Касс протянул руку, хотя и сам был ещё слабым, и дотронулся до его плеча. — Ложись. Сейчас же. Ты не лучше меня выглядишь. И это было самое унизительное: Касс, только что едва не свалившийся с этого света от жара, выглядел живее, чем он. Регулус сдался, лёг рядом, повернувшись к нему лицом. Щёки у обоих были горячие, дыхание хриплое, но Касс всё равно ухмыльнулся уголком губ: — Ну вот. Два идиота. Отличная компания для постели. Регулус закатил глаза, но не удержался, и тоже улыбнулся краем губ. — Лох, — выдохнул он, глядя на него, но звучало это не со злобой, а почти нежно. — Сам лох, — парировал Касс и, не разжимая пальцев, коснулся его руки. В итоге они оба лежали, полусонные, больные и слабые, но всё же вместе. И в какой-то мере Регулус впервые за эти дни позволил себе расслабиться: теперь за ним тоже кто-то присматривал, пусть и такой же «лох», как он сам.