сборник драбблов ГП с ОМП.

В комнате уже почти не осталось утренней сонной неразберихи — все шестеро были более-менее собраны: Том уже застёгивал последний ремешок на мантию, Блейз возился с причёской перед зеркалом, Маттео рылся в своей сумке в поисках чего-то нужного, Тео проверял расписание, а Лоренцо как обычно сидел на подоконнике, попивая кофе, который явно был сварен на каком-то личном, тёмном ритуале. — Остался только один, — пробормотал Блейз, лениво глядя в сторону кровати с высокими тёмными занавесями, из-под которых едва торчал край чёрного одеяла. — Ну конечно, — хмыкнул Том. — Только Мори может проспать конец света и даже не перевернуться. Драко, наглый как всегда, с видом героического спасателя, шагнул к кровати. — Щас разберусь, — заявил он с самодовольной ухмылкой. — Наш киса слишком себя залюбил. Он отдёрнул занавесь, распахнул одеяло — в нос тут же ударил тёплый, слегка сладковатый запах сна и чужой кожи. Мори лежал на животе, обняв подушку, волосы в полном хаосе, а лицо — почти ангельское, если забыть, сколько боли и разрушения оно может нести в бодрствующем состоянии. Драко наклонился, тряхнул его за плечо. — Киса... Встава— Он не успел закончить. Глухой, почти хрусткий удар. Воздух вокруг сжался. Что-то ударило в грудь, как будто вырвав саму силу из центра тела — и Драко полетел назад, как тряпичная кукла, впечатываясь в пол с грохотом, сбивая с тумбочки чей-то пузырёк с зельем. Все замерли. Лоренцо застыл с чашкой у губ. Тео чуть не уронил список. Маттео выпрямился как струна. Блейз ахнул. Том шагнул вперёд — инстинктивно, но не успел. Потому что в комнате… изменилось всё. Воздух стал тяжёлым, густым, словно напоённым чёрной магией. Он давил на горло, не давая сглотнуть. Потолок будто опустился ниже. Тени вытянулись по углам, пульсируя чужой волей. От стен пошёл еле различимый гул, будто они слышали чьи-то мысли. А источник этого всего — Мори. Он лежал всё в той же позе, но теперь его лицо было видно: глаза приоткрыты, зрачки чёрные до самого края, губы чуть приоткрыты, дыхание неровное. Он смотрел прямо на Драко, медленно приподняв голову с подушки. И этот взгляд… Не было в нём сна. Только тьма. Сила, что не прощает. Жажда, что не ведает жалости. Убийственная, древняя и личная. Драко, лёжа на полу, с трудом глотнул, будто действительно не хватало воздуха. В глазах мелькнул страх — редкий, настоящий. Он знал этот взгляд. Он чувствовал эту магию. — Мори... — прошептал он. Но в следующее мгновение Мори просто... вздохнул, разомкнул взгляд, будто устал, и уронил голову обратно на подушку. Его тело расслабилось, он натянул одеяло до плеч и повернулся на другой бок, как будто всё это был всего лишь… раздражающий сон. — Мм… ещё пять минут… И заснул. Воздух моментально разрядился. Тяжесть исчезла, магия растворилась, как будто ничего и не было. Остались только шокированные лица и Драко, всё ещё лежащий на полу, приподняв голову и глядя в потолок, как будто пересматривает свою жизнь. — Ну, — выдохнул Блейз. — Доброе утро. — Слава Мерлину, что он наш, — тихо сказал Тео. — Пока, — добавил Том. Маттео застыл у края своей койки, всё ещё глядя на спокойную спину Мори под одеялом, будто тот мог снова ожить в любой момент — не как человек, а как стихийная аномалия. Лицо у него было бледным, даже губы чуть посерели. — …Пиздец… — выдохнул он наконец, глухо, — я вдруг увидел перед глазами, как меня разрывают на части. И будто… почувствовал это. До костей. До души. Тео, стоявший чуть в стороне, поднял взгляд от своих ног и медленно кивнул. — У меня… было похоже. Будто что-то вошло мне в грудь и начало выворачивать сердце изнутри… — его голос был приглушённым, глаза всё ещё слегка расфокусированы. Блейз молчал, но тоже кивнул. Губы у него сжались в тонкую линию, а по шее пробежал мурашками холод. Он сел на край кровати и провёл рукой по лицу. — Я… я не знаю, что именно это было. Но оно… было живое. И оно нас видело. Всех. До самой сути, — прошептал он. Наступила гнетущая тишина. Лоренцо, до этого не проронивший ни слова, тяжело опустил кружку с кофе на подоконник. Лицо у него было бледным, а в глазах — сосредоточенность, будто он анализировал произошедшее кадр за кадром. — Он не просыпался полностью, — сказал он негромко. — Он даже не встал. Это была просто… защитная реакция. Рефлекс. На автомате. — Ну… заебись у него рефлексы, — рыкнул Драко с пола, наконец поднявшись, отряхивая плечо. — Меня эта «реакция» чуть в стены не вшила. Ещё немного — и я б остался без лица. — Остался бы красивым ковриком, — пробурчал Том, стоя с руками на поясе. Он сдерживал эмоции, но и у него в глазах проскальзывало что-то… тревожное. — Что это вообще было? Он… раньше такого не делал. — Потому что раньше вы его не будили после таких ночей, — заметил Тео, поджимая губы. — Это не просто Мори. Это магия, которую он сам не всегда контролирует. Особенно когда физически и ментально истощён. — Особенно, когда Малфой лезет к нему раньше времени, — сухо добавил Маттео, прищурившись на Драко. — Тебе что, жить надоело? Драко хотел что-то сказать, но посмотрел на всё ещё свернувшееся под одеялом тело — и только вздохнул, отступив ближе к своей кровати. Тишина повисла ещё на пару секунд. Потом с кровати донёсся неразборчивый, сонный стон: — …закройте пасти, блять… Все синхронно замолчали. Мори даже не шевельнулся. Только натянул одеяло выше на голову. И это молчание длилось ещё добрую минуту, пока все переглядывались, молча признавая один и тот же факт: Лучше не злить Мори. Особенно по утрам. Особенно после Драко. — …И вообще… — сипло протянул Мори, не открывая глаз, спрятавшись щекой в подушку, — куда вы собрались, идиоты? Суббота сегодня. Повисла полная, абсолютная, звенящая тишина. Том застыл с полунадетой мантией, Блейз — с расческой в одной руке и флаконом зелий в другой, Тео с уже затянутыми ботинками, а Драко просто стоял в простыне, как призрак, с самым уставшим лицом на свете. Только Лоренцо отреагировал молниеносно. Он резко выпрямился, как будто что-то пронзило его изнутри, а затем, зажав голову руками, рухнул на колени, драматично и беззвучно на вдохе, прежде чем с надрывом завопить: — БЛЯЯЯЯЯЯ!!! — НУ ЗА ЧТО, МЕРЛИН, ЗА ЧТО-О-О?! Он буквально рыдал в голос, заваливаясь плечом на кровать Блейза и барабаня по матрасу, будто надеялся, что простыня даст ему откат на пятницу. Тео с шумным выдохом просто рухнул на стул, запрокинув голову и глядя в потолок с видом человека, чьё существование внезапно стало бессмысленным. Блейз прошипел сквозь зубы: — Мерлин, храни нас от собственных мозгов… Мы встали в шесть сорок. — Я побрился, — вставил Драко с пустым выражением лица. — Зачем. Я вообще сбрил бровь на одной стороне. Полброви. Посмотрите. ПОСМОТРИТЕ НА ЭТО! — Я сварил два бодрящих зелья! ДВА, — прорычал Том, откидывая пробирку в сторону. — Я их выпил, у меня теперь гиперактивный кишечник, а всё ради чего? Ради того, чтобы Мори чуть не сжарил нас своим "не буди меня — умрёшь"?! Маттео скрестив руки, просто закатил глаза и проворчал: — Я, конечно, знал, что вы все придурки, но это… Это рекорд. — Ага, — раздалось тихо из-под одеяла. — Приятно знать, что вас шесть, а мозгов на троих. — Да чтоб тебя, — простонал Лоренцо, всё ещё лежа лицом в подушке, — я мог бы спать. Видеть сны. Быть живым. Но нет. Я, блядь, решил быть ответственным. Первый и последний раз в жизни. Мори, наконец, медленно повернулся обратно лицом к комнате, приоткрыв один глаз, хрипло усмехнулся и, не вынимая руки из-под щеки, лениво добавил: — Учитесь, дети. Ответственность — первый шаг к саморазрушению. — Глубоко, — пробормотал Тео. — Как цитата с тёмной стены Рейвенкло. — Как надпись на гробнице, — буркнул Блейз. Все снова замолчали. А потом, почти синхронно, начали снимать мантии, скидывать обувь, рушиться обратно на кровати, диваны и подушки, как отряд морально раздавленных первокурсников после ОЧИ. Лишь Драко всё ещё стоял, хмуро глядя на свою обритую бровь в зеркале и шепча: — Я всё равно найду зелье обратного превращения. И налью его Мори в чай. Или в простыню. Или... — Малфой, не нарывайся, — лениво прервал его Мори, уже с закрытыми глазами. — Или я сварю зелье инверсии магии и отправлю тебя обратно в утробу. Посмотрим, как тебе там будет. Снова — тишина. — Вот и славно, — пробормотал Мори. — А теперь... ещё пять часов. Никого не слышу. Ничего не вижу. Кто шумит — тот отлетает без предупреждения. И правда — в следующий миг он уже вновь спал, мирно обняв подушку, словно не угрожал только что всем в комнате магической смертью. И, самое странное — никто не посмел с ним спорить. Том, развалившись в кресле и лениво потягиваясь, поднес ко рту чашку остывшего кофе и со вздохом выдал, глядя на спящего Мори: — Бо-оже… Насколько же сильно ты его трахнул, Малфой?.. Смотри на него — после меня он хотя бы просто вставать отказывался… А тут такое ощущение, что ты выбил у него душу через позвоночник. Он усмехнулся, хмыкнув, и сделал глоток. — Может, и правда пора зелье выносливости варить. Для всех, — добавил Маттео с кривой ухмылкой, развалившись на соседнем диване. — Особенно для жертв Малфоя. — Кто ж знал, что ты с таким запалом, а, Драко? — подал голос Блейз, шутливо подмигнув. — Я думал, ты эстет и нежность, а ты, выходит, у нас машина уничтожения. — Да заткнись ты, Блейз! — отрезал Драко, швыряя в Тома подушку, тот, ловко уклонившись, расхохотался, при этом чай едва не полился из его кружки. — Ай-ай-ай, наш холодный змей засмущался, — притворно шепнул Тео, с самым мерзким выражением на лице. — Я не смущён, — процедил Драко, поправляя волосы. — Просто не хочу обсуждать детали интимной близости с человеком, который смотрит на всё как на театральную пьесу. — Театр — это жизнь, — философски вставил Лоренцо, лежа на полу и разглядывая потолок. — А вы, судя по всему, разыграли трагедию в трёх актах с двумя антрактами и одним летальным исходом. — Да, и имя главного пострадавшего — Мори, — сказал Том, кивнув на одеяло. — Вы только гляньте на него. Он там не просто спит — отправился в астрал, наверное. Или пересматривает свою жизнь. — Ага, особенно момент, где он выбирает не встречаться с нами, — хмыкнул Тео. — Вы достали, — буркнул Драко, пряча улыбку и устраиваясь обратно на кровати. — Ему просто надо было расслабиться. Я помог. Благодарить будет потом. — Ага, как в тот раз, когда он тебе чуть мозги в уши не выпустил за зелье, — напомнил Блейз. — Тоже опыт, — пожал плечами Драко, а потом, слегка прикрыв глаза, добавил: — Главное, что он выжил. Значит, всё было в пределах нормы. Мори во сне что-то неразборчиво пробормотал и сжал подушку сильнее. — Нда… — вздохнул Том, устраиваясь поудобнее. — Бедный кот. Выжил. Но по ходу стал ещё опаснее. — Как будто раньше был безопасным, — фыркнул Лоренцо. Комната снова погрузилась в полудрёму, наполненную ленивыми смешками, теплом и остаточным ужасом перед тем, как одна суббота могла закончиться адом. Комната погрузилась в мягкую, почти благоговейную тишину. Мори спал, уткнувшись носом в подушку, волосы растрёпаны, плечо обнажено, одеяло немного сбилось, обнажая ровную линию спины. На фоне лёгкого утреннего света, пробивавшегося сквозь занавески, он выглядел… почти эфемерно. Словно кадр из сна, одновременно уязвимый и пугающий — учитывая, что минут двадцать назад именно этот кадр мог разорвать пространство одним взглядом. Все, без исключения, смотрели. Кто-то с восхищением, кто-то с благоговением, кто-то — с откровенным трепетом. И вдруг — щёлк. Будто сигнал по нервной системе прошёл от одного к другому. Все медленно, синхронно, повернули головы к Маттео. Тот, сидевший на краю кресла с бутербродом в руке, вздрогнул, почувствовав внимание. Откусить уже не решился. — …Что? — осторожно спросил он, с подозрением озирая их. Том, лениво откинувшись, даже не улыбнулся — он лишь приподнял бровь и сказал с абсолютно серьёзным видом: — Ты единственный из нас, кто ещё не имел его. Маттео моргнул. И ещё раз. — ...Извините? — Ну, — подхватил Блейз, уже вполне развлекаясь, — логика есть. Малфой был. Я был. Лоренцо, Тео — были. Том, понятное дело. А ты всё ещё числишься в категории «наблюдатель». Подозрительно. — Не то чтобы мы давим, — добавил Тео, делая невинное лицо. — Просто… статистику нарушаешь. — Планы есть какие, али как? — Том снова взял чашку, сделал вид, что пьёт, и внимательно глянул поверх неё. — Не тяни, брат. Если на тебя надежда, так не подведи. Маттео уставился на них, будто они коллективно сошли с ума. — Вы… что, список составили? Какой-то тайный клуб «Кто переспал с Мори»? — Нет, — тут же ответил Лоренцо. — Мы официально обсуждаем вступление в секту. С ритуалами и клятвами на крови. Там ещё нужен медальон с его волосом. — Ты первый будешь жечь благовония, Лоренцо, не забудь, — фыркнул Тео. — Ребята… — простонал Маттео, закрывая лицо рукой. — Это какой-то культ уже. — Ну извини, — пожал плечами Драко. — После определённых… пережитого… он буквально стал мифическим существом. Тёмный, опасный, магически нестабильный, и при этом сладкий, как зелье искушения. — Сексуальный форс-мажор, — подвёл итог Том. — Мой ответ — нет, — отчеканил Маттео, вставая. — Я, в отличие от вас, дорожу своей жопой. И жизнью. И психикой. Он шёл к двери, но через пару шагов замер и обернулся: — …Хотя. Если он когда-нибудь сам подойдёт, так уж и быть — пожертвую собой ради науки. — Ооооо! — в унисон заорали остальные. — Пошли вы к Мерлину! — крикнул Маттео, хлопнув дверью ванной. А Мори, между тем, спал дальше. Или делал вид. Судя по мимолётной полуулыбке — скорее второе. Блейз, хмыкнув себе под нос, откинулся на подушки, лениво закинув руку за голову. С минуту он молчал, будто обдумывая, потом с привычной ухмылкой пробросил: — Чувствую, если бы у Мори был член… то не мы, а он бы нас. В комнате воцарилась короткая пауза. Кто-то фыркнул, кто-то вскинул брови. Но прежде чем кто-либо успел всерьёз ответить, Блейз с притворной серьёзностью продолжил: — Хотя... Он медленно повернул голову в сторону Тома и прищурился, чуть склонив её в сторону, будто прикидывал что-то в уме. — Хотя, — протянул он, — возможно… один из нас смог бы выстоять. Или хотя бы остаться сверху. Том, не шевелясь, поднял глаза и метнул в него ледяной взгляд из-под полуопущенных ресниц. Лоб его чуть наморщился, бровь медленно поползла вверх. — На что ты, мать твою, намекаешь, Забини? Блейз на секунду сделал вид, что всерьёз задумывается. Потом с лёгким смешком покачал головой: — Не. С Томом бы не прокатило. Он всегда актив. Даже если проснётся в петле, связанный, с заклятием немоты — всё равно вывернется, прокусит себе язык, соблазнит, подчинит, а потом заставит чувствовать вину. — Как мило, что ты так высоко меня оцениваешь, — сухо бросил Том, и в его голосе почти не было эмоций. — Хотя я бы предпочёл, чтобы ты оставил мои интимные подвиги вне обсуждений за утренним кофе. — Это не обсуждение, — невозмутимо парировал Блейз. — Это просто констатация факта. Сам посуди: ты и Мори в одной комнате, оба со странными настроениями, оба не склонны к компромиссам, оба — с лёгким налётом социопатии. Это ж… ядерный взрыв. После которого, как обычно, страдают окружающие. То есть — мы. — Ты драматизируешь, — вставил Тео, подперев щёку. — Но в целом… логика есть. — Вот именно! — подхватил Блейз. — Один Мори уже и так взрывоопасен. А если бы у него был член — мир бы перестал существовать. Лоренцо, развалившись в кресле, усмехнулся, перебрасывая ногу на ногу: — Кто знает, может, у него и есть, просто он умеет его прятать. Магия, чёрт её побери. Всё возможно. Все дружно замолчали. Потом Драко, не поднимая головы от книги, буднично сказал: — После вчерашнего я уже не удивлюсь ничему. Том закрыл глаза, тихо вдохнул и медленно выдохнул: — …Вы, больные, честное слово. — Мы — те, кто выжил, — поправил его Блейз с театральной серьёзностью. И снова воцарилась лёгкая, но очень живая тишина — из той, что остаётся после хорошей шутки и большого, уставшего, но довольного вздоха компании, в которой каждый знает про каждого чуть больше, чем положено. — …члена у него нет, но… — вдруг, будто невпопад, пробормотал Драко, глядя в одну точку перед собой, словно вспоминая нечто судьбоносное. Голос у него был тихий, почти равнодушный, но с каким-то непроизвольным тоном обречённости. — У него есть страпон. Которым он меня… Ну, когда я проиграл спор и мне пришлось выпить то зелье. Мда… Повисла тишина. Настолько плотная, что можно было услышать, как где-то в углу тихо капает вода из неплотного крана. Все, кроме Тома, который и так знал, повернулись к Драко в идеальном синхроне. У кого-то приоткрылись рты. Кто-то просто замер с выражением лица «это сейчас было всерьёз?». — Тааааак… — протянул Тео, откидываясь и складывая руки за головой. — А вот тут, пожалуйста, поподробнее. — Бля, Тео, не, — скривился Драко, прикрывая глаза рукой. — Иди нахуй, извращенец. — А сам-то не лучше, — фыркнул Тео, не сдерживая ухмылку. — У тебя, между прочим, было время передумать. Пока он выбирал цвет. — Я думал, он просто пугает! — зашипел Драко. — Кто, блядь, реально держит такое в прикроватной тумбочке?! — Очевидно — он, — сухо заметил Том, не поднимая взгляда от книги. Блейз чуть не поперхнулся от смеха, уткнувшись в подушку, а Лоренцо, затаив дыхание, с абсолютно честным интересом спросил: — А цвет-то какой выбрал? — Фиолетовый с серебром, — выдохнул Драко, устало. — Как гербовая печать Слизерина в кислотном кошмаре. Всё… не спрашивайте больше. Пожалуйста. — Гербовая печать, — хрипло повторил Маттео, давясь смехом. — Кислотный кошмар! Я больше не смогу смотреть на факультетские флаги, спасибо тебе, Малфой. — Я просто сказанул не подумав, — простонал Драко. — Это была тупая ошибка говорить, что таким ка кон легче живётся. В итоге зелье смены пола на два дня. Два дня. Я не думал, что он... — Он — Мори, — мрачно напомнил Тео, пожимая плечами. — У него даже шахматные фигуры, наверное, с характером. А ты решил, что сможешь проиграть, сказав такое, без последствий? — Ага, — хмыкнул Лоренцо. — Ты сам себя подставил, чувак. Буквально. Все засмеялись. Даже Том — едва заметно, чуть скосив губы. А Мори, всё ещё спящий, или, возможно, лишь притворяющийся, беззвучно зевнул и подвинулся ближе к стене, словно освободив пространство воспоминаниям, от которых Драко теперь точно не избавится.

***

Маттео шёл по коридору, заложив руки за спину, слегка помахивая пальцами — из той рассеянной ленивой походки, которую он обычно использовал, когда не хотел особо думать. Вокруг было почти пусто: суббота, все или дрыхли, или ушли в деревню. Погода за окнами была пасмурной, серый свет ложился на камни замка ровно и бесцветно. Он свернул за угол и направился к ближайшему туалету — не то чтобы по нужде, просто... пальцы липли от пергамента, хотелось сполоснуть руки. Привычка. Мелочь. Он вошёл в уборную, не оглядываясь, щёлкнул защёлкой двери, даже не замечая, что та до конца не захлопнулась. Подошёл к умывальнику, включил воду. Она шумно заструилась в каменную раковину, и в этом звуке почти утонул тихий скрип двери, которая всё-таки чуть приоткрылась... и снова закрылась. Без звука. Маттео намыливал ладони, склонившись вперёд, смотрел на отражение в зеркале. Легко взъерошенные волосы, расслабленные плечи, никакой охраны. Он даже не почувствовал ничего — ни ветра, ни присутствия. Пока… Пока кто-то сзади резко, но почти беззвучно схватил его за руку чуть выше запястья. — Эй, что за… — вырвалось у него, когда он резко обернулся — но уже было поздно. Фигура метнулась, и прежде чем он успел среагировать, его развернули, мягко, но неотвратимо. Мори. С абсолютно спокойным лицом. С полузакрытыми веками. Он почти не прикасался — и всё равно Маттео отступил назад. Ещё шаг, и спиной врезался в стенку кабинки, дверь которой Мори захлопнул с глухим щелчком. Замок щёлкнул сам, без помощи рук — магия, подумал Маттео, и в ту же секунду это слово стало холодным, почти угрожающим. — Что ты… — начал он, но голос его предал — сдался раньше него, выдав дрожь. Мори стоял вплотную, не касаясь, но заполняя собой всё пространство. В этой узкой кабинке не было воздуха. Только взгляды. И его дыхание. И этот тихий, почти ленивый тон: — Я слышал, ты сегодня утром кое-что сказал. Маттео сглотнул. — Сказал… что? — Что если я сам подойду — ты согласишься. Ради науки. Помнишь? Глаза у него были тёмные, спокойные, но будто за стеклом. Там что-то было. Что-то глубоко под контролем — и именно от этого становилось страшно. — Это была шутка, — пробормотал Маттео. — Ты же знаешь, мы просто... — А я не шучу, — перебил Мори. Всё тем же голосом. Спокойным. Медленным. Уверенным. — И ты тоже не шутил. Я видел. Он приподнял руку — ту самую, которую держал, — и медленно, почти лениво, провёл пальцами по внутренней стороне запястья. Взгляд Маттео дёрнулся вниз, потом снова вверх — к лицу Мори, к его глазам. И там не было ни веселья, ни ярости. Только какая-то сосредоточенная... решимость. — Ты хочешь. Просто боишься признать, — сказал Мори тихо, и на этот раз его голос почти коснулся уха, словно выдох. — Но со мной можно не притворяться. Маттео вжал голову в стену, но не шевельнулся. И не ответил. — Я не причиню тебе вреда, если ты не попросишь, — добавил Мори, наклоняя голову чуть ближе. — Но знаешь, что интересно? Маттео с трудом перевёл дыхание. Он чувствовал каждый мускул в теле, каждый нерв, который пульсировал — от плеч до кончиков пальцев. И каждое слово резонировало будто в груди, а не в ушах. — Что? — выдохнул он едва слышно. — Тебе уже интересно, — ответил Мори. И улыбнулся. Почти нежно. Почти призрачно. Маттео понял, что сердце у него стучит в три раза быстрее обычного. Что ладони дрожат. Что он даже не уверен — это страх… или нечто совсем другое. Мори медленно отступил назад, отпуская руку. Ненадолго. Ровно на столько, чтобы Маттео ощутил отсутствие этого контакта как потерю. И легонько опираясь ладонью на его грудь, Мори опускается на колени перед ним, видя рукой вниз до живота и пояса штанов. Мори опускался медленно, не спеша, словно растягивая каждое движение, будто хотел, чтобы Маттео прочувствовал их все. Его ладонь, лежащая на груди, скользнула чуть ниже — через ткань рубашки, лениво описывая круги, почти ласково. Пальцы чуть сильнее нажали в районе солнечного сплетения, и этот лёгкий, но властный жест не оставлял сомнений, кто сейчас задаёт темп. Маттео чувствовал, как в груди тесно, будто воздух перестал попадать в лёгкие. Он смотрел вниз, на то, как Мори спокойно, сосредоточенно двигается, и внутри всё сжималось — не от паники, а от этого странного смешения адреналина и чего-то более вязкого, тягучего. Мори даже не торопился дотронуться — и именно это сводило с ума. Колени Мори коснулись холодного каменного пола, а он сам, не глядя вверх, провёл кончиками пальцев от пояса Маттео до бедра, потом — по внутренней стороне, чуть давя, словно проверяя реакцию. И получил её: Маттео вздрогнул, пальцы его сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Мори тихо хмыкнул — не насмешливо, а как будто удовлетворённо. Ладонь легко легла на пряжку ремня, но он не спешил её расстёгивать. Вместо этого поднял глаза — медленно, как будто хотел, чтобы Маттео почувствовал каждую секунду этого взгляда, от уровня живота до лица. В этом взгляде было что-то хищное и вместе с тем почти интимное, как у человека, который уже знает, что получит желаемое. — Всё ещё думаешь, что это была шутка? — тихо спросил он, и голос был таким низким, что вибрация этого звука будто прошла по коже. Маттео не смог ответить — не потому что не хотел, а потому что слова застряли где-то между горлом и дыханием. И Мори, заметив это, позволил уголкам губ чуть приподняться, почти невидимо, прежде чем его пальцы начали возиться с ремнём. Каждое движение было неспешным, точным — как будто он не просто снимал преграды, а обнажал что-то гораздо большее, чем тело. Ремень под пальцами Мори издал тихий щелчок, когда пряжка поддалась. Он расстёгивал его медленно, почти лениво, как будто наслаждаясь самим процессом, а не только результатом. Маттео чувствовал каждое прикосновение — металл зазвенел, кожа ремня мягко соскользнула из петель, и всё это сопровождалось тягучей тишиной, в которой громче всего был собственный пульс. Мори не сводил с него глаз, и этот взгляд держал крепче, чем любая хватка. Пальцы, лёгкие и точные, потянули за молнию, и её ровный, протяжный звук будто разрезал воздух. Ткань брюк слегка ослабла на бёдрах, и в этот момент Мори чуть сильнее сжал их края, заставив Маттео ощутить прикосновение сквозь одежду. Он не торопился стянуть брюки сразу — сначала ладонью провёл по линии бедра, медленно, чуть давя, и только потом опустил их вниз одним плавным движением. Холодный воздух коснулся кожи, вызывая мгновенную дрожь. Бельё последовало за брюками так же легко — Мори зацепил пальцами резинку и стянул, будто это была формальность, но его движения оставались размеренными, контролируемыми, как у человека, который не собирается уступать инициативу ни на секунду. Маттео почувствовал, как каменный пол холодом обдаёт его ноги, а пространство кабинки стало ещё теснее. Мори всё ещё был на коленях, но теперь его руки лежали на бёдрах, пальцы чуть раздвинуты, словно он уже выбирал, куда прикоснуться дальше. Он снова поднял взгляд, чуть запрокинув голову, и тихо сказал: — Теперь мы поговорим честно. И в этих словах не было ни вопроса, ни просьбы — только твёрдое обещание, что всё, что будет дальше, уже не остановить. Мори двинулся без спешки, будто всё это время готовил момент, чтобы сделать первый, настоящий шаг. Его пальцы, до этого просто лежавшие на бёдрах, мягко сжали кожу, а затем скользнули ближе, пока ладонь не коснулась основания. Тепло его руки было резким контрастом к прохладе воздуха — ощутимым, тяжёлым и уверенным. Он обхватил член полностью, не сжимая слишком сильно, и медленно провёл рукой вверх, будто изучая каждую деталь, каждый сантиметр. Движение было тягучим, ровным, с лёгкой паузой у самой верхней точки, и только потом — плавный спуск обратно вниз. Его пальцы двигались так, словно он хотел, чтобы у Маттео не осталось ни одного участка, куда бы не дошло это тепло и внимание. Взгляд Мори оставался прикован к лицу Маттео, даже когда он слегка склонился вперёд. Эти тёмные, сосредоточенные глаза будто искали каждую реакцию — малейшее дрожание ресниц, сжатие губ, вдох, который становится чуть резче. И всё это он ловил, фиксировал, будто впечатывал в память. Затем он наклонился ниже, и тёплый, влажный кончик языка коснулся основания. Медленный, аккуратный, но уверенный подъём — от корня до самой головки — оставил за собой горячую дорожку. Маттео выдохнул так, будто из него выбили воздух, и почувствовал, как в груди всё сжалось от этого контраста — медленной руки и неспешного, но целенаправленного движения языка. Когда Мори добрался до самой верхней точки, он не торопясь коснулся губами головки, почти невесомо. Затем язык сделал круг — один, второй, третий, каждый раз цепляя наиболее чувствительное место, возле уретры, где ощущение было особенно острым. Он не брал всё сразу, а лишь дразнил, выматывал терпение, будто проверяя, сколько Маттео сможет выдержать. Рука Мори продолжала двигаться, но теперь чуть быстрее, в такт языку, создавая двойное ощущение — и давления, и влажного тепла. Маттео почувствовал, как мышцы на затылке сами напряглись, и, не выдержав, потянулся рукой вниз, запутав пальцы в мягких, чуть взъерошенных волосах Мори. — Чёрт… — выдохнул он почти беззвучно, а затем тихо, сквозь зубы, шипнул, когда язык Мори снова коснулся уретры, чуть надавив и одновременно проведя по краю. Мори не отводил взгляда, даже с такого ракурса, снизу вверх. В этих глазах не было смущения, не было стеснения — только чистое, хищное удовольствие от того, что он контролирует каждое мгновение и каждую реакцию. И Маттео, даже вцепившись в его волосы, понимал, что этот темп задаёт не он. И что остановить Мори сейчас — просто невозможно. Мори слегка приподнялся, губы мягко сомкнулись вокруг головки, и тёплое, влажное тепло накрыло её полностью. Он начал медленно втягивать, создавая лёгкое, но ощутимое давление, чередуя с едва заметным посасыванием, будто пробуя, как отзовётся тело Маттео на каждое изменение ритма. Маттео втянул воздух сквозь зубы, чувствуя, как вцепившиеся в волосы пальцы непроизвольно сжались сильнее. Его дыхание стало неровным, короткие выдохи чередовались с глубоко задержанными вдохами, а взгляд упирался вниз — в Мори, который двигался так, словно всё происходящее было чем-то естественным и неизбежным. Спустя пару секунд Мори медленно отпустил, позволяя головке выйти изо рта с тихим влажным звуком. Он чуть наклонил голову набок, и язык мягко, лениво скользнул по нижней стороне, начиная от самой чувствительной верхушки и двигаясь вниз, к основанию. Движения были размеренными, словно он хотел, чтобы каждая секунда тянулась бесконечно. У самого основания он сделал короткую паузу, позволив пальцам продолжать медленно, равномерно двигаться по стволу. Рука Мори работала спокойно, с идеальной дозировкой давления — не слишком сильно, но и не давая забыть о себе ни на мгновение. Потом язык снова пошёл вверх, медленно, влажно, чуть нажимая, скользя вдоль вены, пока снова не достиг головки. Мори не торопился — он поднимался так, будто возвращался к самой любимой части. И когда снова оказался наверху, он без лишних движений снова взял её в рот, чуть глубже, чем в первый раз, и на этот раз его губы сжались плотнее, а рука продолжала свой медленный, гипнотический ритм по стволу, добавляя ещё одно измерение ощущениям. Маттео было трудно стоять на месте — колени едва заметно подрагивали, дыхание сбивалось, а пальцы в волосах Мори держались так, будто отпускать их было физически невозможно. Мори не менял ритм сразу — он продолжал медленно втягивать, посасывая, а пальцы его руки двигались по стволу в том же тягучем темпе. Каждое движение языка внутри рта было чётким и направленным: он будто исследовал каждую грань, каждый нервный окончаток, на который мог дотянуться. Постепенно он начал углубляться чуть больше, позволяя губам скользить ниже, чем раньше. Маттео почувствовал, как тёплое влажное кольцо рта опустилось почти до середины, и в этот момент Мори слегка сжал пальцы у основания, усиливая контраст ощущений. Он то медленно поднимался вверх, выпуская почти всю длину, то снова уходил глубже, чередуя движения, как будто выстраивал свой собственный ритм, от которого было невозможно оторваться. Каждое возвращение к верхушке сопровождалось лёгким, дразнящим движением языка по краю, у самой уретры, и едва заметным посасыванием, от которого у Маттео по позвоночнику проходила дрожь. Мори на секунду оторвался, губы влажно блеснули, и он провёл языком по всей длине снизу вверх, едва касаясь, как будто обрисовывал её заново. Ладонь его в это время двигалась чуть быстрее, и этот контраст — лёгкий, почти щекочущий язык и уверенное давление руки — сводил с ума. Когда он снова взял в рот, то сделал это глубже, чем прежде, и теперь уже не останавливался так быстро. Щёки чуть втянулись, создавая более плотное обхватывание, а пальцы второй руки легли на бедро Маттео, удерживая его от лишних движений. Маттео выдохнул глухо, пальцы в волосах Мори напряглись, а в глазах потемнело от нахлынувшего ощущения. Казалось, что всё пространство кабинки сжалось до этих прикосновений, до влажного тепла, до тяжёлого дыхания и тихих, почти неслышимых звуков, которые вырывались, когда Мори отпускал его лишь для того, чтобы снова вернуться. Мори углубился ещё чуть больше, медленно, без рывков, словно пробуя, насколько далеко сможет зайти, сохраняя при этом тот же контролируемый ритм. Его губы скользнули вниз до самого кольца пальцев, и на мгновение он задержался, удерживая всю длину внутри, при этом язык продолжал двигаться — лёгкие, точные движения вдоль нижней стороны, будто он хотел, чтобы Маттео прочувствовал каждую секунду. Потом он так же медленно поднялся вверх, позволяя головке с лёгким влажным щелчком выйти из рта, и, не теряя контакта взглядом, провёл языком по кругу, задержавшись у самой уретры. Там он сделал пару коротких, сосредоточенных касаний, дразня, словно проверяя, сколько ещё можно вытянуть из терпения Маттео. Рука его всё ещё работала по стволу — небыстро, но с идеальной дозировкой давления. При каждом движении вниз пальцы чуть плотнее сжимали, а при подъёме расслаблялись, создавая ритм, который будто подталкивал к границе, но не давал пересечь её. Мори снова опустил голову, но теперь уже изменил темп: короткий, чуть более быстрый заход глубже, потом плавный выход и снова вниз, каждый раз чуть быстрее, чем до этого. Пальцы второй руки легко сжали бедро Маттео, не давая ему двинуться вперёд, как бы удерживая на месте и показывая — контроль остаётся за ним. Маттео сдавленно выдохнул, и звук этот больше походил на тихий стон. Пальцы в волосах Мори сжались, но он даже не попытался направлять — только держался, будто от этого зависело равновесие. Его спина чуть выгнулась, колени напряглись, а дыхание стало быстрым, прерывистым. Мори, заметив это, едва заметно улыбнулся глазами, не останавливаясь, и снова углубился, уже на мгновение позволяя головке коснуться задней стенки горла, после чего мягко вернулся назад, не спеша, продолжая дразнить кончиком языка чувствительные места, пока ладонь всё так же уверенно двигалась по стволу. Маттео, чувствуя, как всё тело уже вибрирует от близости разрядки, едва заметно сжал пальцы в волосах Мори сильнее. Он потянул его чуть ближе, и сам подался бёдрами вперёд. Движение получилось глубже, чем позволял прежний ритм, и это сразу же вызвало новый, резкий толчок удовольствия, который прошёл по позвоночнику до самого затылка. Мори не отстранился. Он просто чуть шире поставил колени, позволив Маттео самому задавать темп. Его руки остались на месте — одна всё так же держала ствол у основания, помогая в движении, вторая легко, почти ласково лежала на бедре, как якорь, не сдерживая, но оставляя ощущение контроля. Маттео начал двигаться размеренно, но ощутимо глубже — вперёд-назад, каждый раз чуть меняя угол, будто ища ту самую точку, от которой по телу расходятся самые сильные импульсы. Мори полностью отдал ему инициативу, лишь прикрыв глаза, позволяя ресницам отбрасывать тень на скулы. Лёгкое морщение в уголках глаз говорило о том, что он и сам получает своё удовольствие от происходящего, пусть и не в физическом смысле. Каждое вхождение было чуть более уверенным, звук стал влажнее, дыхание тяжелее. Иногда Маттео задерживался глубже на пару секунд, чувствуя, как тёплый, обволакивающий рот сжимает, а язык двигается снизу вверх даже в этот момент. Мори отвечал на это только тем, что чуть сильнее втягивал, создавая плотное, тёплое давление, от которого мышцы на бёдрах Маттео непроизвольно сокращались. Тяжёлое дыхание заполняло кабинку, смешиваясь с тихими, едва слышными влажными звуками. Каждый толчок тазом вперёд был чуть сильнее предыдущего, и в какой-то момент Маттео почувствовал, что уже не может полностью контролировать ритм — тело само подсказывало, как двигаться, будто боялось потерять нарастающее напряжение. Мори, даже с закрытыми глазами, оставался предельно вовлечённым — он тонко подстраивался под каждое движение, чуть меняя угол головы, позволяя глубже входить, а иногда — задерживаясь на верхушке, чтобы снова дразнить языком. Это чередование сводило с ума, и Маттео уже понимал, что до предела остаются считаные мгновения. Маттео двигался уже рывками, дыхание сорвалось на глубокие, почти болезненные вдохи. Всё внутри сжалось в одну точку, и он почувствовал, как это напряжение, накопленное до предела, рвануло наружу. Последний толчок бёдрами был резким, глубоким — до конца, насколько позволял рот Мори. Он кончил горячими, пульсирующими выбросами, чувствуя, как мышцы на спине сводит от силы разрядки. Горячее заполняло рот Мори, и тот не отстранился, не попытался уйти. Он просто принял всё — спокойно, без сопротивления, мягко сжимая основание рукой, помогая выжать каждую каплю. Глоток за глотком, он проглотил всё до конца, даже не изменившись в лице. Лишь чуть медленнее открыл глаза, глядя снизу вверх — спокойно, без тени смущения. Маттео, тяжело дыша, наконец отпустил его волосы. Его пальцы разжались с усилием, как будто сами не хотели отпускать. Он откинул голову назад, выдыхая, а потом опустил взгляд вниз, на то, как Мори, всё ещё на коленях, тыльной стороной ладони легко вытирает уголки губ, стирая влажный блеск. Движением, в котором не было ни суеты, ни неловкости, Мори поднялся с колен. Его движения были всё такими же размеренными, контролируемыми — будто он только что не стоял на полу в самой интимной близости. В тесной кабинке всё ещё стоял тяжёлый запах, смешанный с тёплым, чуть влажным воздухом, а дыхание Маттео всё никак не могло прийти в норму. Мори, встав в полный рост, на секунду задержал на нём взгляд — долгий, глубокий, с чем-то неуловимо притягательным в глазах. Мори только тихо хмыкнул с ухмылкой на губах, и легонько похлопав Маттео по бедру, развернулся и вышел из кабинки. Дверь едва успела прикрыться, как она со скрипом снова распахнулась. Рука выстрелила вперёд — резко, чётко, без колебаний. Пальцы сомкнулись на запястье. Твёрдо, почти жёстко. Мори замер, не оборачиваясь. Только бровь едва заметно дёрнулась. Не потому, что он испугался — а потому что почувствовал: что-то изменилось. Маттео стоял в проёме, всё ещё тяжело дыша, щеки горели, губы покусаны. Но глаза… в глазах не было ни растерянности, ни благодарности, ни стыда. Там вспыхнуло нечто другое — щелчок, сдвиг, инстинкт, родной до боли. Что-то от того самого рода, от которого он всегда бежал, но который был в крови. — Ты думал, что можешь просто уйти? — голос Маттео был низким, хриплым, и опасно спокойным. Он дёрнул на себя — Мори не сопротивлялся. Но и не подчинялся. Он просто позволил. Как будто давал разрешение. Ошибка. В следующий миг Маттео затолкал его обратно в кабинку, захлопнул дверь ногой, и со щелчком защёлкнул замок. На этот раз жестко. Схватил обеими руками за ворот мантии и врезал Мори спиной в перегородку. Молчание. — Ну что ж, — выдохнул Мори, чуть скосив глаза, но не теряя самообладания. — Похоже, ты всё-таки… Он не успел договорить. Маттео рванулся вперёд, перехватывая пальцами его челюсть, заставляя смотреть в глаза — близко, почти в упор, дыхание в дыхание. — Нет. Теперь слушай ты. Голос был ровным, но в нём звенела сталь. Редкая. Опасная. Пугающе родная, если знать его брата. — Хочешь меня? Замечательно. Получишь. Но по моим правилам. Не как с ними. Не мягко. Не нежно. Ты сам меня довёл, понял? Он говорил всё ближе, всё тише, пока губы не коснулись скулы Мори. И это касание — не ласка, а предупреждение. — Думаешь, ты один умеешь владеть людьми? Пальцы прошлись по шее, вниз — чуть сдавив, оставив красную полосу на коже. — Ты разбудил во мне то, что я держал в себе годами. И теперь уже поздно — назад ты не уйдёшь. Мори смотрел на него, молча. Зрачки расширились. На секунду — только на одну — он казался почти… разобранным. Будто привычная маска дала трещину. Будто его ничто не удивляло — до этого момента. — Ну… — тихо, почти с уважением сказал он. — Вот теперь ты действительно похож на Тома. Маттео не ответил. Он рванул ворот Мори вниз, оголяя шею и ключицу. Прикусил. Не нежно, не ради следа — ради контроля. Чтобы показать, что он здесь хозяин, пусть и на мгновение. И Мори… принял это. Пальцы Маттео уже были на поясе. Теперь он действовал так же уверенно, как Мори минуту назад. Пояс расстёгивался с глухим шелестом. Пальцы скользили по телу, которое ещё недавно казалось пугающим — теперь вызовом. — Посмотрим… кто из нас кого, — прошептал он прямо в губы Мори, прежде чем поцеловать — яростно, требовательно, без намёка на романтику. Мори отозвался. Они столкнулись, как две силы. Без подчинения. Без уступок. Как две стихии, наконец нашедшие друг друга не для мира — а для взрыва. Кабинка наполнилась глухими ударами тел, стуком локтей о плитку, хриплым дыханием и сдавленными стонами, от которых воздух дрожал. Это было не о любви. Не о близости. Это было о власти. О балансе, который перекашивался с каждым новым касанием. И никто из них — ни Мори, ни Маттео — не собирался отступать первым. Поцелуй был беспорядочным — не из тех, что ищут нежности. Он был жарким, голодным, почти дерзким. Зубы задели губу, язык толкался, как будто боролся за территорию. Ни один из них не отступал, но Маттео уже не выглядел тем, кем был раньше. Он давил. Он вёл. Как будто его наконец отпустили поводки. Рука скользнула вниз — не спеша, но с решимостью. Маттео провёл пальцами по животу Мори, ощущая, как под кожей вздрагивают мышцы. Он оторвался от поцелуя — не полностью, только чтобы заглянуть в глаза, пока его палец скользнул под резинку пояса штанов. Потянул. Резко. Резинка оттянулась, щёлкнула с тихим звуком, напоминая хлопок плети — и Мори чуть прикусил нижнюю губу, но не от боли, а от ожидания. Он не сводил взгляда — чёрного, как гроза перед разрядом. В нём была вспышка возбуждения… и интереса. Он видел, как Маттео меняется. И это его заводило. Маттео не отвёл глаз, когда его палец медленно потянул вниз и бельё — ткань зацепилась за костяшки, спускаясь медленно, почти демонстративно, оставляя промежуток открытым для воздуха, взгляда и намерений. — Ты хотел играть — ты её получил, — прошептал он, обхватив ладонью под резинкой, сдавив чуть сильнее, чем нужно. Мори дернул плечом, но не оттолкнул. Напротив — чуть подался навстречу, подбородок поднялся, будто бросал вызов, хоть и тяжело дышал. — И что теперь, Маттео?.. Станешь таким же, как он? — Нет, — прошипел тот, снова сжав. — Я стану хуже. Потому что со мной ты не знаешь, чего ждать. Его рука двинулась дальше — под ткань, мимо резинки, уже с ощутимым нажимом. Пальцы нашли то, чего искали, и сжались с полной властью. Мори дёрнулся, выдохнул сквозь зубы, голова стукнулась о стену за спиной, но не было ни капли протеста. Маттео продолжал целовать его — на этот раз на шею, на ключицу, ниже. Он кусал, тянул губами, оставлял влажные, резкие следы, как метки: здесь был он. И это не обсуждалось. Он не ждал ответа. Он уже решил. Бёдра Мори дрогнули, когда Маттео начал двигать рукой — медленно, в ритме поцелуев, сдавленно дыша ему в кожу. Он прислонился к нему всем телом, прижимая к стене, не давая отступить ни на шаг. — И не вздумай снова пытаться уйти. Ты первый начал — и теперь я добью до конца. Он царапнул ногтями по животу, чуть вниз — от чего Мори снова резко выдохнул, плечи чуть вздрогнули. — Мне плевать, сколько ты знаешь, сколько ты умеешь. Сейчас — ты мой. Понял? Мори молчал. Только зубы сжаты, глаза прищурены, дыхание сбито. Он явно хотел ответить — дерзко, язвительно — но что-то мешало. Возможно, рука Маттео, движущаяся слишком умело, слишком уверенно. Возможно — сам факт, что он позволил себя вот так поймать. Но он не сказал ни «нет», ни «хватит». И в этом была самая чистая форма согласия. Маттео опустился ниже, целуя кожу, не отвлекаясь ни на что, кроме реакции Мори. Он чувствовал, как тот дрожит — не от страха, нет. Это было что-то глубже, как оголённый провод: напряжение, возбуждение, скрытая уязвимость, которая из всех только разжигала. Пальцы раздвинули ткани шире, обнажая перед ним то, что он уже начал угадывать — мягкие, влажные складки, дрожащие от воздуха и его прикосновений. Мори задыхался, прикусив губу, руки впились в деревянную стенку кабинки, словно только она и держала его от падения. Маттео смотрел, не отрываясь. Он не спешил — он впитывал, запоминал, принимал. Всё в нём говорило не «что это?», а «это — твоё». Он провёл языком вдоль внутренней стороны бедра, осторожно, обводя, не касаясь главного, чувствуя, как Мори всё сильнее подаётся к нему, даже если сам этого не осознаёт. Затем — ближе, наконец коснувшись губами самого центра, мягко, будто пробуя вкус. Тёплая влага коснулась языка, и он застонал глухо, сам от себя не ожидая, насколько это его завело. — Вот оно, — прошептал он, и снова провёл языком, теперь увереннее, чувствуя, как Мори резко втягивает воздух, как бёдра непроизвольно дёргаются. Он нашёл чувствительную точку и сосредоточился на ней — медленно, ритмично, настойчиво. Один палец скользнул внутрь, медленно, как бы раздвигая вход, пробуя, как тело отреагирует. Оно приняло его. Горячее, узкое, живое. Мори выругался сквозь зубы, заткнув рот рукавом мантии, но звук всё равно прорвался — сдавленный стон, предательски низкий. Он уже не пытался контролировать дыхание, только сгибался под Маттео, выгибался, напрягая живот. — Тебе это нравится, — выдохнул Маттео, вводя второй палец, медленно растягивая, двигаясь в том же ритме, что и языком. — Так сильно... Ты весь дрожишь для меня. Он чувствовал, как тот сжимается изнутри, как каждая мышца тянется к нему, просит больше. Маттео теперь двигался быстрее — то мягко посасывая клитор, то надавливая языком сильнее, пальцы уверенно работали внутри, нащупывая нужный угол, играя с ним, заставляя тело вздрагивать, сжиматься, поддаваться. — Говори, — прошептал он, поднимая взгляд. — Скажи, чего ты хочешь. Или я сам решу. Мори вскинул голову, глаза блестели, губы дрожали от слов, которых он не хотел произносить. — Не смей… останавливаться, — выдохнул он сдавленно, срываясь. Улыбка Маттео была волчьей. — Вот и хорошо. Он продолжил, не давая больше ни секунды передышки. Всё вокруг исчезло: шум за стенками, чужие шаги где-то далеко, даже воздух. Остался только этот ритм, эта кабинка, это тело — и то, как оно вот-вот сорвётся. Маттео чувствовал, как всё тело Мори напряглось — дыхание сбилось окончательно, губы разомкнуты, будто он хотел что-то сказать, но застрял между стоном и глухим всхлипом. Его бедра дрожали, пальцы сжали ткань мантии, ногти впились в неё, как в последнюю точку опоры. А внутри — всё сжималось и пульсировало, будто собираясь взорваться изнутри. Маттео не прекращал — он знал, как держать границу, как довести до неё и удержать, чтобы жар стал невыносимым, а потом, когда Мори уже сам выгибался ему навстречу, сам тихо шептал «пожалуйста», даже если и не слышал, как это вырывается — вот тогда можно было отпускать. Он сосал сильнее, жёстче, добавил третий палец, но не резко — тело было уже готово. Влажное, горячее, стянутое изнутри так, что пальцы ощущались, как будто проваливались в раскалённый металл. Мори судорожно задышал, колени подкосились, он начал сползать вниз по стенке, но Маттео придержал его за бедро, удержал, не давая упасть. — Держись, — шепнул он, чуть прикусив внутреннюю сторону бедра. — Ты сам хотел — теперь получай. Мори не отвечал — он только дернулся, выгнулся, голова откинулась назад. Его живот подёргивался в ритме каждого движения языка и пальцев. Грудь поднималась резко, неравномерно. Он уже почти не контролировал себя — только стонал, глухо, срываясь, словно каждое прикосновение разрывает остатки самообладания. И вот — резкое напряжение, как удар током, прошедший по позвоночнику, затем судорожный, низкий стон, почти рычание, и Мори сорвался. Влажно, резко, горячо. Он кончил сильно, почти агрессивно — всё тело выгнулось, мышцы на ногах дрожали, пальцы вцепились в волосы Маттео, но не отталкивали, наоборот — вдавливали его глубже, ближе, будто хотел, чтобы каждая капля была принята, поглощена. Маттео не отстранился. Он проглотил всё, что вытекало, медленно, уверенно, так, как будто владел этим правом. Он вылизывал, пока чувствовал даже тени вкуса, оставляя кожу влажной, чувствительной до болезненности, пока Мори не застонал и не оттолкнул его, запинаясь на вдохе. — Хватит… хватит уже, — с хрипом прохрипел он, голос низкий, сдавленный, весь дрожал. Маттео поднялся, его лицо было влажным, губы покрасневшими. Он смотрел сверху, в глаза, без издёвки. Без жалости. Только осознание — «Я теперь знаю, какой ты. И ты знаешь, что я не отступлю». Он провёл пальцами по щеке Мори, слегка сжав подбородок. — Если ты снова сбежишь… — он наклонился ближе, тёплое дыхание коснулось губ. — Я всё равно найду тебя. Он поцеловал его — долго, тягуче, заставляя вкус самого себя смешаться с ним. Мори не ответил сразу, но не отвернулся. Только прошептал, тихо, у самого рта Маттео: — Ты… ненормальный. Совсем. Глаза у него были влажные, щёки розовые, губы припухшие. — Может, — усмехнулся Маттео. — Но ты всё равно дрожал для меня. Он взял Мори за горло — не душа, а просто держа. Уверенно. Жестко. Владея. — И теперь ты мой, нравится тебе это или нет. Мори не возразил. Только закрыл глаза. И это было куда громче любого ответа. Мори смотрел в глаза Маттео, не мигая, как будто искал в нём что-то последнее, что удерживало его от падения. Глаза налились влажным блеском, зрачки расширены, дыхание сбилось — грудь поднималась судорожно, в груди всё ещё вибрировало от недавней разрядки. Но он не отводил взгляда. Не пытался закрыться. Не строил стену. И, медленно, будто намеренно ломая молчание тела, провёл рукой вниз. Через живот. Ниже. Пальцы скользнули по ремню, потом — по ткани брюк Маттео, где выпирал уже давно снова поднявшийся стояк. Он провёл ладонью по всей длине — не спеша, чувствуя, как под пальцами дрожит напряжение, как сжимается челюсть Маттео. Они оба знали, что это означало. Мори не улыбался. Это не была игра. Он просто смотрел — выдохнул, хрипло, грудь снова дернулась от дыхания, и продолжал гладить, чуть сильнее нажимая, чуть медленнее скользя вверх-вниз, как бы разрешая. Без слов. Без просьб. Без уступок. Просто молчаливое согласие: «Делай. Я тебя пущу внутрь.» Маттео медленно втянул воздух, тяжело, как будто мир на секунду сжался в этой кабине, между этими двумя телами, где уже всё решено. Он прикусил нижнюю губу, сдерживая стон — пальцы его дрожали, он сжал край рубашки Мори, будто только это удерживало его от того, чтобы сорваться сразу, резко. — Ты уверен? — спросил он, голос глухой, хриплый, совсем не похожий на обычного Маттео. Ни язвы, ни иронии — только сдерживаемая ярость желания, плотная, как пар. Мори чуть наклонил голову, не отрываясь взглядом, пальцы сжались сильнее через ткань, провели ещё раз — ниже, до самых яиц. Потом — вверх. По головке, через брюки. Чёткий, уверенный жест. — Я же держу тебя здесь, не так ли? — прохрипел он. — Разве я бы это делал, если бы не хотел? Маттео выдохнул сквозь зубы, уже расстёгивая ремень. Медленно. Почти с опасной сосредоточенностью. — Чёрт с тобой, Мори… — выдохнул он. — Но если ты пускаешь меня — я не буду нежным. Брюки снова сползли вниз. Следом — бельё. Маттео был полностью твёрдым, напряжённым, как канат — кровь стучала в висках, в паху, в руках, которые уже хватали Мори за талию. Он поднял его, усадив на себя, прижав спиной к стене кабинки. — Последний раз спрашиваю, — прошипел он, касаясь головкой входа, скользя между складок, покрытых влажностью и чувствительностью. — Мне войти? Мори смотрел прямо в глаза. Его губы дрожали, он приоткрыл их, дыша носом, и, вместо ответа, опустил бёдра сам. Медленно. С напором. Пропуская его внутрь. До самого конца. Маттео застонал громко, не сдерживаясь, уткнувшись в плечо Мори, сжимая его бёдра. Мори сжал зубы, выгнулся, проглотив первую волну — растяжение, натиск, ощущение наполненности до краёв, почти болезненной. Их тела слились — горячие, напряжённые, дрожащие. И в этом было всё. Сила. Плен. Разрешение. Жестокая, откровенная близость. И она только начиналась. Маттео замер услышав едва уловимый шёпот. Его пальцы сжались сильнее на талии Мори, как будто эти слова остановили каждый нерв в теле. — …Что? — прошептал он почти неслышно, не двигаясь ни на миллиметр. Его голос стал низким, глухим, будто отдалённым. Он смотрел прямо в лицо Мори — в напряжённые черты, дрожащие ресницы, в приоткрытые губы, из которых вырвался этот короткий, почти невольный шёпот. В нём не было вызова. Не было даже жалобы. Только усталость. И хрупкое доверие, которое можно было раздавить слишком резким движением. Мори чуть отвернулся, не выдержав взгляда, но сам не ушёл. Не оттолкнул, не сжал мышцы, не попытался выбраться. Он просто остался сидеть, всё ещё сжимая Маттео внутри, и тихо выдохнул: — Не спрашивай. Я же не сказал "не надо". Просто… потише. Маттео молча провёл рукой по его спине, мягко, успокаивающе. Другой — скользнул вверх, за ухом, поглаживая щеку костяшками пальцев. Он вдохнул через нос, пытаясь успокоиться, медленно, будто снова собирая себя по кускам. — Ладно… — сказал он тихо, серьёзно, без привычной дерзости. — Я понял. Он слегка отстранился, ровно настолько, чтобы почти выйти… и медленно, очень осторожно, вошёл обратно. Мори тихо задышал, чуть подался навстречу, стиснув губы. Темп был неторопливый, глубокий, будто каждое движение проверяло границы. Он двигался так, словно слышал не только слова, но и то, что осталось за ними. В каждом толчке было не только желание, но и внимание. Сдержанная сила, которая больше напоминала — я могу быть жёстким, но сейчас — не буду. Мори застонал едва слышно, выгнув спину, руки легли на плечи Маттео, пальцы дрожали. Он всё ещё был чувствителен, болезненно расширен после предыдущего раза, но именно в этом темпе всё стало почти выносимо. Почти сладко. — Вот так… — прошептал Маттео у его уха. — Слушай, как ты меня пускаешь… Всё в тебе зовёт меня дальше. Медленно? Да. Но ты всё равно берёшь меня. Он вошёл снова — чуть глубже, чуть сильнее, но тут же замедлился, будто чувствовал всё на кончиках пальцев. Дыхание слилось, сердца стучали вразнобой. Мори положил голову ему на плечо, шепча что-то неразборчивое, то ли кляня, то ли молясь, но не остановил, не вырвался, не попросил перестать. Это был не просто акт. Это было вмешательство в память, в остатки чужого следа, который он пытался вытеснить. И Маттео вытеснял его — собой. Медленно, но уверенно. До самого конца. Маттео не отводил взгляда. Он смотрел прямо в лицо Мори, и в какой-то момент, между резким вдохом и влажным блеском в глазах, что-то щёлкнуло. Выражение — полуразрушенное, полуобнажённое, как будто Мори потерял контроль, а вместе с ним и остатки маски. Щёки порозовели, губы приоткрыты, взгляд размытый, тёплый, слишком искренний. И в этой искренности было что-то, от чего у Маттео сжалось всё внутри. — Блядь… — выдохнул он срывающимся голосом. И сорвался. Он взял его на руки, одной рукой подхватив под лопатки, другой — под бедро, резко прижав спиной к стене кабинки, так, что штукатурка глухо хрустнула от удара. Мори выдохнул резко, судорожно, не успевая ничего сказать — потому что в следующий же миг Маттео начал двигаться быстрее. Глубже. Жестче. Словно что-то в нём прорвалось — как будто он всё это время держал себя за горло, сдерживал. Но теперь, увидев Мори таким, он не мог больше. И не хотел. Звуки стали громче — влажные, мясистые, шлепки, сквозь которые прорезался сдавленный стон Мори, каждый раз всё выше, всё невыносимее. Он обхватил его плечи, вцепившись изо всех сил, будто только так мог остаться на месте, не быть полностью уничтоженным этим темпом. — Ты… не понимаешь… — прошипел Маттео, прижимая его к себе так сильно, что между ними не оставалось и воздуха. — Когда ты так смотришь… я не могу сдержаться. Я хочу, чтоб ты чувствовал только меня. Каждый толчок стал короче, но мощнее — мышцы на спине Мори дрожали под его рукой, лопатки выпирали под кожей. Глаза у Мори были раскрыты, губы дрожали, и он не мог больше ни говорить, ни думать — только вцепился в Маттео, срывая ногтями рубашку и задыхаясь на каждом входе. Маттео зарычал, стиснув зубы, втянул носом запах кожи, пота, возбуждения, и, прижав лоб к его виску, резко вбился ещё глубже, сильнее. — Я чувствую, как ты дрожишь, — выдохнул он. — Ты такой тёплый… такой, чёрт возьми, живой у меня в руках. Ты мой сейчас, слышишь? Никто больше так тебя не тронет. Он двигался на грани — та же страсть, тот же огонь, что жил в его брате, но в Маттео это было… личнее. Грубость рождалась не из равнодушия, а из желания владеть. Не телом — всем, что внутри. И он не остановится. Пока не доведёт Мори до точки, после которой уже не будет "до" и "после". Только они, в этой замкнутой кабине, в этом диком ритме, в этом изломанном дыхании. Маттео продолжал двигаться в нём, не спеша, словно выравнивая каждый вдох Мори под своё собственное дыхание. Он чувствовал, как тот сжимается на нём — не от страха, не от боли, а от натянутой до предела чувствительности. Каждое движение отзывалось дрожью в теле Мори, как будто всё внутри у него пульсировало от того, что происходит слишком медленно, слишком глубоко. — Дыши, — шепнул Маттео, касаясь губами его щеки, подбородка. — Я рядом. Я не тороплюсь. Он обхватил его бедро, чуть поднимая, чтобы изменить угол — и Мори резко втянул воздух, будто не ожидал, что именно так почувствует. Пальцы его впились в плечи Маттео, ногти царапнули кожу, но он не остановил. Только зашептал глухо, сквозь зубы: — Не… прекращай. Маттео чуть улыбнулся. Не торжествующе. Скорее… удовлетворённо. Он начал двигаться чуть увереннее — всё так же ровно, но с тем напором, который с каждой секундой выжигал всё чужое изнутри Мори. Делал это своим. Оставлял след. — Чувствуешь, как ты меня держишь? — выдохнул он. — Ты не просто пускаешь. Ты впускаешь глубже, чем сам хотел бы признать. Мори снова застонал, на этот раз громче, почти срываясь. Его спина выгнулась, бёдра сжались, он подался навстречу — отчаянно, бессознательно, как будто всё тело просило ещё. Даже сквозь остатки боли, через чувствительность — всё равно тянуло, всё равно втягивало. Маттео ухватил его сильнее, притянул к себе, начав толкаться чуть глубже, каждое движение сопровождалось приглушенным хрипом, влажным стоном или тихим «ещё» у самого горла Мори. — Так… хорошо… — выдохнул Мори, почти не веря, что говорит это вслух. — Да, ты хороший, — сказал Маттео, вжавшись в него, целуя в шею, — тёплый, такой чувствительный. Ты думаешь, что тебя можно просто трахнуть и забыть? Нет, Киса. Ты не расходник. Ты слишком живой для этого. Он толкнулся ещё раз — так, что Мори затрясся в руках, вцепившись в него, задыхаясь. Это было похоже на край — слишком сладко, слишком много, слишком всё сразу. И когда Мори начал дрожать, напрягаясь, грудь заходилась судорожным дыханием, а бедра дергались в ответ на каждый толчок — Маттео не остановился. Он только крепче прижал его к себе, шепча: — Доверься мне… я не обижу тебя. Я оставлю тебя цельным, даже если войду до самого сердца. И он вошёл. До конца. А потом — ещё раз. И ещё. До тех пор, пока дрожь не стала взрывом. Мори чуть ли не задыхался — горло срывалось на хрипы, язык заплетался в воздухе, губы прикушены до онемения. Он выгнулся, судорожно вцепившись в Маттео, будто только так мог остаться на этом свете, не утонуть в ощущениях, не рассыпаться. Его плечи дрожали, дыхание срывалось с хрипом — каждый глубокий вход Маттео отзывался пульсацией между ног, напряжением в животе, невыносимым, сладким, резким. — Ах… ч-чёрт… — срывалось у него, тихо, почти жалобно. Маттео не останавливался. Его губы были на шее Мори — кусал, втягивал, оставлял следы, как клеймо: "здесь я". Он чувствовал, как под его зубами дрожит кожа, как пульс бешено бьётся прямо под языком. Он покусывал, впивался сильнее, дышал горячо, грубо, как зверь, метящий своё. Каждый укус сопровождался толчком — точным, глубоким, выверенным, чтобы добить, чтобы лишить способности думать. Мори заскулил. Тихо, с надрывом — не от боли, а от переполненности. Он был весь в ощущениях, весь в Маттео. Голова откинулась назад, губы распахнуты, глаза едва раскрыты. Ни единого слова, только судорожные вдохи, рваное, прерывистое дыхание и новые стоны, срывающиеся всё чаще, всё громче. — Ещё… пожалуйста… — прошептал он, почти не слышно, но Маттео услышал. Его рука скользнула вниз, между телами — пальцы нашли клитор и начали растирать его жёстко, без пощады, в том же ритме, в том же темпе. Он чувствовал, как Мори снова сжимается, как спазмами сокращаются мышцы внутри, как тело срывается в новый пик. — Ты дрожишь, Мори… весь… ты на грани. Я это чувствую. Я хочу, чтобы ты взорвался у меня в руках. Ещё раз. Для меня. Его движения стали ещё глубже, мощнее, язык прошёлся по следу укуса, слизывая пот, пробуя вкус кожи. Маттео двигался с таким напором, что каждый толчок отзывался влажным шлепком, дрожанием в ногах Мори, вибрацией в его животе, сдавленным вскриком. — Давай, — выдохнул он, прижимаясь к его уху. — Кончи. Покажи мне, как ты это делаешь, когда не можешь больше терпеть. Мори захрипел, пальцы вцепились в его плечи, тело изогнулось дугой — и в следующую секунду он сорвался. Громко. Страшно громко. Он застонал, почти закричал, ударился затылком о стену и выгнулся так, будто всё внутри разлетелось. Всё сжалось, пульсировало, вырывалось наружу. А Маттео не отошёл — он продолжал тереть, трахать, кусать, пока судороги не утихли, пока Мори не начал сползать вниз, совершенно обессиленный. Тогда только он обнял его, крепко, держась за поясницу, всё ещё внутри, всё ещё тёплый, тяжело дыша. Он прошептал: — Моё. До последней дрожи. Покрепче подхватив его под бёдра, Маттео сжал пальцы до побелевших костяшек — Мори действительно обмяк, тяжёлый, дрожащий, и если бы не его руки, он просто соскользнул бы вниз. Но Маттео не позволил. Он вдавил его обратно на себя, грубо, резко, чувствуя, как внутри всё ещё пульсирует, как мышцы сжимаются, будто не отпускают. — Держи меня, — прорычал он сквозь зубы, сам задыхаясь. Он продолжал двигаться — глубоко, настойчиво, с такой силой, словно хотел остаться в нём не просто телом, а памятью, следом, тенью. Каждое движение отдавалось всплеском во всём теле Мори — внутри было горячо, слишком чувствительно, но именно это доводило его до нового предела. Мори снова застонал, приглушённо, уткнувшись лбом в плечо Маттео. Пальцы дрожали, ногти оставляли на его спине красные следы. Он уже не мог ни говорить, ни просить — только впитывал, дышал рывками, сжимался от каждого толчка. — Чувствуешь? — прошептал Маттео у его уха, голос хриплый, надорванный. — Как ты не отпускаешь меня… Как ты тянешь меня внутрь… Боже, Мори, ты сведёшь меня с ума. Он снова вдавил его на себя, крепче, глубже. И тело Мори снова отозвалось — новой дрожью, новым сведением мышц, будто он не просто принимал, а впитывал каждую секунду, каждый миллиметр. — Не отпускай, — выдохнул Маттео. — Держи меня. До конца. Мори тихо всхлипывает — не от боли, а от перегруза, от этого безумного, накрывающего всего изнутри ощущения, которое уже невозможно выдерживать, но и отпустить нельзя. Он дрожит, обмяк, тело отзывается на каждое движение Маттео, как на ток — судорожным вздрагиванием, судорожным вдохом, всхлипом, который сам прорывается из горла. Он не сопротивляется. Не говорит ни слова. Только цепляется — пальцы чуть царапают Маттео по спине, по плечам, сминая ткань рубашки, оставляя красные линии, вдавливая ногти в кожу. Он обнимает его за шею, притягивая ближе, как будто Маттео — единственное, за что можно держаться, чтобы не провалиться в это ощущение с головой. Ноги сами обвиваются вокруг талии, плотно, надёжно, будто тело само знает, что не выдержит, если оторвётся. Он прячет лицо в шею Маттео, дышит часто, горячо, прикрыв глаза, как будто снаружи уже не существует мира. Есть только это — жаркое тело, мощные движения, давление изнутри, которое выжигает до чистого листа. — Да… — выдохнул он одними губами, не зная, просит он или соглашается. — Просто… продолжай… И Маттео продолжал. Его руки держали Мори крепко, будто боялся потерять. Он чувствовал, как тело дрожит у него в руках, как внутренние стенки сжимаются с каждым новым движением — живые, тёплые, обхватывающие его так плотно, что каждый толчок давался с усилием, с натиском. Он целовал Мори в висок, в щёку, снова на шею — коротко, с жаром, будто благодарил за то, что тот не оттолкнул, что принял, что позволил так глубоко войти. Каждый толчок отзывался стоном, каждый стон — новой волной желания, тяжёлой, как шторм. — Ты идеальный, — прошептал он, не зная, услышит ли тот. — Такой чуткий… живой… настоящий. Я хочу быть внутри тебя всегда. Слышишь? Всегда. Он надавил сильнее, вжал Мори в стену, ритм стал чуть неровным — срывающимся, грубым, таким, каким становятся только в самом конце, когда уже невозможно сдерживаться. В груди колотилось сердце, дыхание сбивалось, каждый нерв кричал. А Мори, уткнувшись в него, просто держал. Просто принимал. И в этом молчаливом принятии было больше, чем в сотне слов. Маттео уже не думал — он чувствовал. Чувствовал, как Мори держится за него, как будто только он удерживает его от распада на части. Его ноги крепко обвивали его талию, тело горячее, влажное, дрожащее, прильнувшее к нему всем телом, как в последний раз. Каждое движение Маттео отзывалось внутри Мори — волной, вздохом, пульсом. Он сжимался, пульсировал, и это сводило Маттео с ума. Он чувствовал, как его сдавливает изнутри — будто тело не хочет отпускать, будто говорит: ещё, ещё, глубже, сильнее, ближе. И он вбивался глубже, тяжело дыша в его волосы, шепча глухо: — Мори… чёрт, ты не представляешь, что ты со мной делаешь… Мори не отвечал — он был слишком в этом всём, слишком потерян. Он только тихо хныкал, сжимая его за шею, ногтями снова царапая кожу, неосознанно, будто хватался за реальность. Его глаза были закрыты, ресницы подрагивали, губы приоткрыты — он не пытался больше контролировать ничего. Он просто принимал. Всё, до капли. И каждый новый толчок словно сбрасывал с него ещё один слой защиты, доводя до той грани, за которой — только срыв. — Держись, — прошептал Маттео, прижимая его крепче. — Я рядом. Я с тобой. Всё хорошо, слышишь? Он двигался с напором — телом, дыханием, голосом. Но внутри была странная нежность. Не в темпе, не в словах — в самом том, как он держал Мори, будто собирал его по частям. Он чувствовал, как всё внутри у того сжимается, как он снова на грани. И не отступал. Не спешил. Не рвал — вел его ровно до края. Пальцы скользнули по пояснице, по спине — вверх, под волосы, чтобы наклонить голову назад и целовать лицо, лоб, глаза. Горячо. Медленно. — Я хочу, чтобы ты чувствовал… что ты больше не один. Ни в чём. Ни в боли, ни в удовольствии. Всё со мной. Всё на мне. Он двигался внутри него глубоко, тяжело, ощущая каждую реакцию, каждый судорожный вдох, каждую дрожь. И в какой-то момент Мори выдохнул, коротко, почти всхлипнув, судорожно сжавшись на нём всем телом. Как будто отпустил что-то. Как будто позволил. Маттео сразу понял. Он обнял крепче, почти уронившись на него всем телом, снова толкнулся — один, второй раз — и почувствовал, как Мори снова начал терять контроль. Голова запрокинута, рот приоткрыт, бедра дёргаются, мышцы судорожно сжимаются внутри. — Да… вот так… дай мне всё, — хрипло сказал он, и начал двигаться чуть быстрее, уже теряя ритм, чувствуя, что сам близко, слишком близко. Он тянул их обоих за собой — в новую разрядку, в новый срыв. И теперь это был не просто секс, не просто власть — это был акт доверия. Глубокого. Молчаливого. Безусловного. Маттео уже не мог остановиться. Всё его тело будто горело, каждая мышца работала на одно — чувствовать, быть, вдаваться, отдаваться. Он двигался глубже, быстрее, сильнее, но при этом — с точностью. Он знал, как держать Мори, знал, где именно нажать, чтобы довести до той грани, за которой исчезает всё — кроме одного: он внутри, он здесь, он с ним. Он чувствовал, как тело Мори вновь начинает сжиматься — неравномерно, дёрганно, как будто та самая волна вновь надвигается. Бёдра дрожали, грудь резко поднималась, а из горла вырывались влажные, срывающиеся звуки, такие откровенные, что Маттео на миг закрыл глаза, чтобы выдержать. — Боже, ты идеален… — прошептал он, прижимая Мори к себе так сильно, что даже воздух между ними не проходил. — Ты не понимаешь… как сильно ты меня держишь… внутри… в голове… везде. Мори снова судорожно всхлипнул, спина выгнулась, ногти впились в плечи, будто он хотел раствориться в нём, быть только ощущением. Он шептал что-то несвязное — то ли имя, то ли проклятие, то ли просьбу не останавливаться, но голос был настолько затуманен, что это было уже не важно. Важно было, как он подаётся навстречу, как сам хочет этого, как цепляется, дрожит, сжимается на каждом новом толчке. Маттео чувствовал это напряжение — всё сильнее, всё ближе, и сам был уже на грани. Его бёдра работали автоматически, но в них была сила, упрямство, одержимость. Он не позволял себе кончить раньше. Он держался. Держался ради него. Ради того, чтобы добить Мори до конца. Чтобы выбить всё чужое. Чтобы остался только он. — Дай мне это, — прохрипел он, кусая его мочку уха, почти умоляя, почти приказывая. — Дай мне, Мори… ещё раз. И Мори отдался. Снова. Громче. Диким, рваным стоном, согнувшись на нём, сжав его внутри так, что у Маттео перехватило дыхание. Его тело дернулось, словно в спазме, а ноги стиснулись на талии, руки обвили за шею так крепко, будто это было спасение от падения в пустоту. Маттео больше не мог. Он вбился в него до конца, почти с рычанием, потеряв ритм, и всё внутри у него разорвалось — горячей, вязкой волной. Он кончил с рывком, с нарастающим, глухим стоном, вцепившись в Мори, как в последнюю точку опоры. Всё замерло. Тело дрожало, сердце било так сильно, что звенело в ушах. Он чувствовал, как выдыхает в его шею, как ноги дрожат, как руки слабеют, но он не отпускал. Он держал Мори. И не позволил ему упасть. Ни телом. Ни тем более — тем, что было в их взгляде, дыхании, в этом молчании после взрыва. — Всё… — прошептал он, тяжело дыша. — Я с тобой. И остался внутри. Пока тот не сказал иначе. Маттео всё ещё держал его, плотно прижав к себе, словно боялся, что если отпустит хоть на миг — Мори исчезнет, растворится, рассыплется под пальцами. Его дыхание было тяжёлым, горячим, лицо уткнулось в волосы Мори, слипшиеся от пота и тепла. Он не двигался. Просто стоял, чувствуя, как оба их тела постепенно приходят в себя — дрожь утихает, сердце медленно выравнивается, воздух возвращается в лёгкие. А Мори… Он всё так же обвивал его, прижавшись щекой к шее, с закрытыми глазами, словно в бреду. Он не говорил ни слова — только дышал часто, судорожно, будто после чего-то невозможного. Всё его тело было тяжёлым, расслабленным, почти повисшим на Маттео — без сил, но с доверием. Полным, безоговорочным. Он ничего не просил, ничего не объяснял — просто позволял себе быть в этих руках, в этом касании, в этой близости. — Ты… — начал было Маттео, но остановился, не зная, что именно хочет сказать. Не хотел разрушить эту тишину, наполненную чем-то гораздо большим, чем слова. Он чуть покачал его, поглаживая ладонью по спине, по вспотевшей коже, по выгибающимся под пальцами лопаткам. Мори едва слышно вздохнул, почти беззвучно, словно только сейчас вспомнил, что он дышит. Его пальцы всё ещё лежали на шее Маттео, мягко, ослабленно, как будто он всё ещё проверял — он здесь? Всё ещё держит? Всё ещё рядом? — Всё хорошо, — тихо сказал Маттео, глухо, хрипло, и коснулся губами его виска. — Я держу тебя, слышишь? Не торопись. Просто будь здесь. Он чувствовал, как внутри Мори всё ещё остаётся тёплым, влажным, принимающим. Он всё ещё был в нём. И сам этот факт — не физический, а глубинный, сокровенный — заставлял его грудную клетку сжиматься от чего-то почти болезненного. Не страсть. Не жажда. А привязанность. Сила того, что родилось между ними за пределами слов. Мори чуть шевельнулся, едва, будто хотел что-то сказать, но сдался — губы просто прикоснулись к его шее, оставив тёплое дыхание. Он не отталкивал. Не просил отпустить. Он оставался. И Маттео понял, что может стоять вот так… Столько, сколько нужно. Хоть вечность. Маттео замер, услышав этот хриплый, сбивчивый шёпот. Он едва отстранился, чтобы взглянуть на Мори — тот выглядел измотанным до предела, глаза полузакрыты, губы пересохшие, щеки горячие, в уголках рта застывший след дыхания, а ресницы чуть подрагивали от всхлипов. — Я... я не знаю, что сказать… — прошептал Мори, устало уткнувшись лбом в его ключицу. — Голова кружится… всё болит… пульсирует… Я ещё от вчерашнего… — он запнулся, почти виновато, — от Драко не отошёл… а ты… ты… Он не смог закончить. Веки задрожали, дыхание сбилось, и он тихо всхлипнул. Не с драмой — тихо, как будто внутри стало слишком много всего сразу: усталости, боли, блаженства, одиночества, а теперь — тепла, неожиданного, жгучего. Он не плакал как ребёнок — просто слёзы сами скользнули по вискам, по скулам, прячась в волосах. А он всё также держался за Маттео. Впившись в него, как в берег после шторма. — После тебя так… так хорошо… — сказал он, дрогнувшим голосом, срывающимся от усталости, и будто запоздало осознал, что произнёс это вслух. Маттео молчал. Не потому что не знал, что сказать, а потому что не хотел лишними словами разрушить эту хрупкую правду. Он просто поднёс руку и аккуратно — нежно, без спешки — провёл ладонью по затылку Мори, поглаживая его волосы, как гладят кого-то, кому не просто плохо, а кому доверились. — Тогда пусть будет только "хорошо", — тихо сказал он, поцеловав в висок. — Остальное неважно. Не сейчас. Он аккуратно начал опускаться на пол, не вынимая его из рук, опускаясь вместе с ним, чтобы нести его вес, не дать ему упасть ни телом, ни внутри. Сел, прислонившись спиной к стене, прижав Мори к себе, обняв за спину и укрыв его собой, будто щитом. — Я рядом, — выдохнул он в его волосы. — Не бойся… не думай… просто отдыхай. Мори не ответил. Он только ещё крепче прильнул, чуть подрагивая от остаточных всхлипов, но уже без паники — почти облегчённо. Потому что теперь кто-то держал его. Потому что ему не нужно было быть сильным. Потому что на этот раз — он не был один. Они всё ещё сидели на полу в тесной кабинке, полуразвалившись друг на друге, в каком-то странном коконе тепла, выжатости и послевкусия. В воздухе висел запах — кожи, пота, чего-то чуть сладкого и человечески настоящего. Тишина была почти звенящей, и в ней дышалось легко, несмотря на тесноту. Ни один из них не говорил — ни к чему были слова. Всё уже было сказано, и гораздо честнее, чем могли бы выразить губы. Мори тихо моргнул, голова откинута на грудь Маттео, пальцы всё ещё лежат на его шее. Он почти засыпал, отключаясь — то ли от усталости, то ли от перегруза. А Маттео просто сидел, опершись на холодную кафельную стену, с прикрытыми глазами, держа Мори обеими руками, словно тот — не человек, а нечто слишком хрупкое, чтобы выпустить без сожаления. И вот, спустя, казалось бы, вечность… Глухой грохот. Что-то с шумом падает через две кабинки в сторону от них. И вслед за этим — сдавленный, почти шепотом, но вполне разборчивый мат: — …сука… твою… Оба замерли. Маттео медленно открыл глаза. Мори приподнялся на локтях, будто со сна, уставившись в никуда, а потом… …Просто выдохнул, будто даже не удивился. Не испугался. Просто… смирился. — Блять… — сказал он тихо. Усталый, ровный, пустой «блять». Как заключение, как диагноз, как молитва. Маттео не выдержал и хрипло рассмеялся. Не от веселья — от абсурдности момента. — У нас тут, оказывается, целая фан-зона, — пробормотал он, прикрывая глаза рукой. — Кто там теперь? Тео? Драко, мать его, с попкорном? — Пуффендуец шестикурсник? — безэмоционально предложил Мори, уронив голову обратно на его плечо. — Я уже ничего не исключаю. Через пару кабинок... Вон там, где дверь скрипела... Он прикрыл глаза. — Может, там вообще преподаватель… Флитвик… сидел и слушал. Я бы даже не удивился. — Или Принц, — устало добавил Маттео. — Нет, пожалуйста, нет, — выдохнул Мори. — Я тогда реально вызову Аваду на себя. Вдалеке послышалось тихое, торопливое шуршание — явно кто-то попытался аккуратно собрать то, что уронил… и, вероятно, теперь очень, очень хотел исчезнуть сквозь пол. Мори поднял руку и потрогал стенку кабинки пальцем, всё ещё не открывая глаз. — Знаешь что? Если мы отсюда выберемся, и никто это не запишет в хроники Хогвартса… — …то это будет чудом, — закончил Маттео. — Нет, — сказал Мори. — Это будет преступлением против истории. Пусть потомки страдают, как и мы. В этот момент они оба, хоть и вымотанные до костей, одновременно тихо хмыкнули. И всё же… Им было хорошо. Нелепо. Жутко. Стыдно. Но по-настоящему хорошо.