сборник драбблов ГП с ОМП.

Спустя два дня после легендарной ночи, о которой уже шептались даже те, кто не имел ни малейшего отношения к спальне Слизерина, завтрак в Большом зале начался как обычно — гулко, многолюдно, с шорохом газеты, звоном столовых приборов и запахом сливочного тоста. Но никто не пропустил одну деталь. Мори вошёл последним. Медленно. В движениях его всё ещё чувствовалась некая осторожность, особенно в том, как он хромал едва заметно, как чуть сжимал зубы, опускаясь на лавку между Томом и Блейзом. И даже то, как он закинул ногу на ногу — аккуратно, с отточенной грацией и немного обречённым выражением лица — выдавало слишком многое. Блейз посмотрел на него краем глаза, хлебнув тыквенного сока, и, скрыв усмешку, осторожно поинтересовался: — Ну как? Отпустило хоть немного, герой? — Сдохни, — шепнул Мори, не поднимая взгляда, — и желательно не рядом со мной. Том, сидящий слева, положил локоть на спинку Мори, чуть облокачиваясь — почти лениво. Но его взгляд скользнул по лису, останавливаясь на шее, на щеке, на пальцах, сжимающих вилку слишком крепко. И только мягко, почти мурлыча, выдал: — Ты хотя бы теперь признаешь, что был не готов? — Я признаю, что твоя одержимость — это не сексуально, а уголовно, — отрезал Мори, поднося к губам тост. — Всё ещё не отрицаешь, что просил продолжать, — заметил Том, отпивая кофе. Мори чуть не подавился. Ребята, сидящие напротив — Тео, Лоренцо, Драко и Маттео — наблюдали за этой сценкой как за утренним спектаклем, в котором зритель одновременно смеётся и испытывает уважение к тем, кто выжил. — Это как смотреть на последствия войны, — прошептал Лоренцо, — только выжившие знают правду. — Я вот думаю, — сказал Тео, наклоняясь вперёд, — ты реально до сих пор не можешь нормально сесть? Мори на секунду отложил ложку, медленно повернулся к нему, прищурился и с максимальной ядовитостью прошипел: — Хочешь проверить? — Нет-нет, — поднял руки Тео, — я к твоей заднице не приближаюсь без амулета и адвоката. — Кстати, — Драко вдруг подал голос, — я нашёл в “Болтливом Котле” зелье для восстановления мягких тканей. Там так и написано — “для тех, кто страдает после чрезмерной... активности”. Думаю, тебе одну баночку бесплатно должны дать. — Пошёл ты, — буркнул Мори, но с таким бессильным тоном, что за столом снова послышались сдержанные смешки. Блейз, почти ласково, погладил его по спине: — Не злись. Мы же гордимся тобой. Никто ещё не доживал до завтрака после пятнадцати раз подряд. Ты — легенда. — Я пережил легенду, — прохрипел Мори, допивая сок, — но цена, поверь, не стоит того. Том наклонился к уху, улыбаясь, и едва слышно прошептал: — Если хочешь, я сделаю скидку. В следующий раз будет только четырнадцать. Мори ответил ничем. Просто наколол кусок тоста, развернулся… и вилкой воткнул его Тому в бедро. Без эмоций. — О, — хмыкнул Лоренцо, — кажется, у кого-то начался период восстановления самооценки. А за окном, как ни странно, светило солнце, птицы пели, и где-то вдалеке профессор Макгонагалл уронила стопку бумаг, услышав чей-то крик за слизеринским столом: — ТЫ НОРМАЛЬНЫЙ?! — СКОРО БУДЕТ! Мори уже не пытался изображать интерес или раздражение. Просто сидел, уткнувшись локтями в стол, головой в ладони, словно пытался спрятаться от всего мира — или хотя бы от конкретной его части, сидящей по левую руку. Глаза у него были полузакрыты, волосы слегка падали на лицо, а за спиной всё ещё ощущался тень боли, воспоминаний и... Том Реддл, который, судя по спокойствию, даже не думал чувствовать вину. — Никто меня не понимает… — протянул Мори с тяжёлым вздохом, словно философ из закоулков собственной усталой трагедии. Рядом Блейз, на удивление бодрый с утра, аккуратно положил руку на его плечо, изобразив самую искреннюю, почти ангельскую улыбку: — Я тебя понимаю. Мори медленно повернул голову, не меняя положения тела. Его глаза прищурились, бровь чуть изогнулась — всё лицо воплощало одно слово: "серьёзно?" — Ты просто хочешь меня выебать, — выдал он ровным, бесцветным тоном, даже не удосужившись сделать это обвинением. Блейз не моргнул. Только кивнул. С абсолютной, непоколебимой уверенностью: — И ты меня понимаешь. Видишь? Мы созданы друг для друга. У Лоренцо, сидящего напротив, чуть не вылетел кусок круассана. Тео захлебнулся в своём кофе и закашлялся, уткнувшись в салфетку, в то время как Драко, как ни странно, выглядел абсолютно невозмутимо — возможно, уже перестал удивляться происходящему в этой группе. — Господи, — выдохнул Мори, закатив глаза и снова уткнувшись лицом в ладони, — вы меня окружили. Это не школа, это психиатрическая клиника с допуском к волшебным палочкам. — Слушай, — вмешался Тео, — но ты, как бы, не отрицаешь, что это был комплимент. В его стиле. — В его стиле комплимент — это "дай себя трахнуть, ты классный", — процедил Мори сквозь пальцы. — Ну так, — пожал плечами Блейз, откусив яблоко, — а что ещё тебе надо? Цветы? Поэзию? Он склонился чуть ближе, шепнув на ухо: — Могу шептать сонеты тебе в бедро, пока ты опять хромаешь. — Ты труп. — безэмоционально выдал Мори. — Но какой красивый, правда? — Блейз невинно улыбнулся Лоренцо, который сдавленно кивнул. И в этот момент Том, не поднимая головы от книги, наконец-то подал голос: — Если кто-то ещё раз скажет "хромает", я случайно подожгу кого-нибудь. Он перелистнул страницу и добавил: — Только я имею право его доводить до такого состояния. Все на мгновение замолчали. Потом Мори медленно повернулся к нему и мёртвым голосом произнёс: — А если я хочу, чтобы меня довёл кто-то другой? Том поднял взгляд. Его глаза были абсолютно спокойны, почти ленивы, но в глубине — опасный блеск. — Тогда мне придётся сделать это дважды подряд, чтобы ты передумал. — Охренеть, — сказал Маттео, просто проходя мимо с тарелкой, — я просто хотел хлопьев, а попал в Хогвартс-69. Все расхохотались, а Мори уткнулся лбом в стол и простонал: — Верните меня обратно в роддом. Дальше, мимо проходящий один из студентов седьмого курса из их же факультета — из тех, кого Мори недолюбливал почти на инстинктивном уровне: вечно с идеально выглаженной формой, со списком достижений под мышкой и глазами, полными "заметь меня, похвали меня, скажи, что я особенный" — тот самый тип раздражающего энтузиаста, что лепится к Мори при каждом удобном случае. И вот сейчас он, как по расписанию, подошёл ближе, слегка наклонился вперёд, и с сияющей вежливостью произнёс, словно каждый раз делал одолжение, просто здоровающимся тоном: — Доброе утро, староста. Мори даже не поднял головы. — Ужасное. Тот замер, моргнул, чуть нахмурился, как будто в упор не понял, как такое вообще можно сказать утром, особенно таким важным людям, как он сам: — А что случилось? Мори приподнял голову, посмотрел на него долгим, уставшим взглядом, в котором плескалось всё: бессонные ночи, боль в пояснице, ментальная травма, необходимость общаться с идиотами и остаточный сарказм, просачивающийся сквозь каждую клетку. — Доёбываются всякие, — сказал он спокойно, как факт. Студент кивнул с сочувствующей миной: — Пошли их. — Пошёл нахуй, — без паузы ответил Мори, снова опуская голову на стол. Парень застыл на месте, как будто его заколдовали. В уголках рта дёрнулся нерв. Он открыл рот, закрыл, снова открыл — и молча ушёл, как кот, которого швырнули мокрым полотенцем. За столом повисла многозначительная пауза. — Ну, — сказал Тео, не сдерживая смешка, — мне кажется, он заслужил свой значок “Облом Года”. — А мне кажется, — протянул Лоренцо, глядя на Мори, — ты станешь покровителем всех интровертов, уставших от чужой инициативности. Блейз хмыкнул: — Мори — святой покровитель слова “нахуй”. Мори не ответил. Он просто медленно вытянул руку, схватил кусок тыквенного пирога, и, не поднимая головы, буркнул: — Пусть в следующий раз приносит жертвоприношение, если хочет, чтоб я с ним заговорил. И даже Том не удержался от лёгкой усмешки. Хотя глаза у него всё ещё блестели тем самым опасным блеском, с которым он, по всей видимости, и собирался исполнить своё обещание про “дважды подряд”. Мори всё ещё не поднимал головы, методично грызя пирог, когда кто-то — слишком бодро, слишком громко и ужасно оптимистично — хлопнул его по спине. — Эй! — раздался голос с характерной смесью чрезмерного энтузиазма и абсолютного непонимания личных границ. — А ты не забыл, что сегодня собрание старост после занятий? Нам нужно подготовить отчёт! Я уже сделал шаблон, и если ты… — Нет, — выдохнул Мори, даже не дослушивая. — Но я ещё ничего не сказал… — обиженно протянул тот. — А я уже всё понял, — медленно выпрямляясь, Мори повернул голову и посмотрел на него так, будто сейчас очень медленно вытащит палочку и начнёт творить неприемлемую в Хогвартсе магию. — Ты — мой личный ад. Перестань дышать в мою сторону. Парень растерялся. — Я… я просто хотел как лучше… — Как лучше, — повторил Мори, облокачиваясь на стол, — будет, если ты забудешь, что я существую. Том, не отрываясь от книги, заметил почти задумчиво: — Он не шутит. В прошлый раз, когда кто-то пытался “как лучше”, Мори подложил ему в сумку крысиные какашки и заколдовал так, чтобы они шептали обидные вещи, когда тот проходил мимо учителей. — Это была научная работа, — буркнул Мори. — Я изучал предел терпения. — И нашёл? — спросил Тео. — Да. Он сломался после трёх дней. Жалко. Я ставил на пять. — Мори, — вдруг вмешался Блейз, отложив ложку, — если ты продолжишь вот так вести себя с фанатами, тебе придётся потом самому ходить на собрания, а не скидывать всё на этого бедолагу. — Я согласен, — вмешался Лоренцо. — Мы должны беречь тех, кто готов работать вместо нас. — Пусть он живёт, — вздохнул Мори, подперев щёку. — Но пусть это будет тихо, желательно в другом крыле замка. — Или хотя бы на другом факультете, — кивнул Драко. — Или в другой школе, — добавил Маттео. — В другой стране, — мечтательно добавил Тео. — В аду, — закончил Блейз, и все согласно закивали. Студент, которому досталась вся эта словесная буря, стоял с раскрытым ртом, будто не верил, что столько токсичности может физически поместиться в одном утре. Потом, нервно поправив галстук, он попятился, пробормотав: — Ладно… я… потом зайду… наверное… Мори проводил его взглядом, допил тыквенный сок и шепнул, не особо заботясь, слышат ли окружающие: — Если ты потом зайдёшь, я закину тебя в Чёрное озеро и скажу, что ты пошёл изучать кракена. — Он же там не живёт, — пробормотал Тео. — Жить начнёт. Я предупрежу заранее. — В этом вся ты, — сказал Блейз, снова приобняв Мори за плечи. — Угрожаешь с такой грацией, будто приглашаешь на свидание. Мори фыркнул: — В моём исполнении это одно и то же. — Аминь, — прошептал Лоренцо, поднимая свой тост вверх, как чашу причастия. И в этот момент дверь в Большой зал снова открылась — и на пороге показалась профессор Макгонагалл с лицом человека, который очень хотел вернуться в молодость, отказаться от магии и открыть лавку по продаже мыла где-нибудь в Мандрагорском тупике. Она оглядел стол Слизерина, прищурилась… — Мистер Блэкфрост. После завтрака — ко мне в кабинет. — За что?! — не выдержал Тео. — За урон моральному климату школы, — отчеканила она. — И за то, что даже профессор Флитвик сегодня утром сказал: “Не дай Мерлин попасть в поле зрения Блэкфроста”. Мори обречённо опустил голову на стол. — Всё. Я — репутация. — Легенда, — подтвердил Блейз, кладя ладонь на его затылок. — Катастрофа, — добавил Том с оттенком нежности. — Добро пожаловать в утро, — сказал Драко. — Твой обычный ад на месте. Дальше, Лоренцо, хитро прищурившись, достал телефон, прокрутил галерею и, развернув экран к остальным, с гордой улыбкой заявил: — А я, как истинный фанат нашего кисы, имею фото своего кумира. На экране — Мори. В том самом платье: облегающее, с открытыми плечами, многослойной юбкой и длинными перчатками, будто сошедшее со страниц какого-то глянцевого фэшн-журнала для ведьм. Вокруг стола наступила тишина. Мгновенная. Даже чай перестал капать из чайника, как будто вселенная приостановила дыхание. Мори застыл. Потом медленно поставил чашку на стол. Потом чуть выпучил глаза. Потом… — Ты долбоёб?! — взвыл он, поперхнувшись остатками чая и начиная кашлять так, будто в его лёгкие попал не напиток, а реальность. — Я это фото только маме своей кидал! Откуда у тебя это фото?! Лоренцо, невозмутимый, пожал плечами: — Интернет — это страшная сила. — Это взлом, это вторжение, это преступление против человечности! — заорал Мори, вскочив с лавки, но тут же болезненно скривился и сел обратно. — И это платье было для одного вечера, ясно?! Я просто… ну… — Самоутверждался, — кивнул Тео. — И очень эстетично, кстати. Я бы поставил лайк. — Уже поставил, — добавил Драко, не отрываясь от своего завтрака. — Ребята, — Блейз отложил вилку, с видом знатока посмотрев на экран, — я, конечно, знал, что у Мори ноги шикарные, но в этом платье они как вызов всему Слизерину. Том, не поднимая взгляда от книги, негромко произнёс: — Я знал про это платье. И одобрил. — Что?! — повернулся к нему Мори. — Ты… ты был в сговоре?! — Я был… в курсе, — лениво уточнил Том. — И да, ты выглядел идеально. Почти жалко, что тебе это шло так сильно. Теперь мне придётся бороться с желанием купить тебе ещё пять. Мори уткнулся лицом в ладони. — Пожалуйста, пусть меня сбросит гиппогриф. Лицом вниз. С разбега. — Только не испачкай платье, — подмигнул Лоренцо, бережно сохраняя фото в отдельную папку под названием “Икона”. Дальше, Мори, весь пылая — от стыда, ярости и невыносимой внутренней потребности зарыться под ближайшую плиту — тихо, но угрожающе зарычал. — Отдай... — прошипел он, вставая резко, настолько резко, что лавка скрипнула под ним, а рядом кто-то дернулся инстинктивно, словно от страха. Он наклонился вперёд, опираясь одной рукой на стол, а другой потянулся к телефону Лоренцо, глаза у него блестели яростью: — Отдай телефон! Сотри! Отдай, зараза!!! Лоренцо, предчувствуя беду, резко отодвинулся в сторону, чуть не опрокинув свой сок и самого себя — тело покачнулось, и если бы не Тео, который вовремя подхватил его за ворот мантии, тот точно бы рухнул. — ДА ЛАДНО ТЕБЕ, КИСА, ЭТО ЖЕ С ЛЮБОВЬЮ! — успел крикнуть Лоренцо, пока Мори уже, огибая стол, шёл к нему, как божество возмездия на шпильках из ярости. — Я тебе сейчас в жопу эту любовь залью, архивом с компроматом! — зарычал Мори, почти зашипев, как настоящая лесная фурия. Тео, поняв, что сейчас начнётся, вскочил: — БЕГИ!!! Лоренцо, не дожидаясь второго приглашения, вскрикнул и рванул прочь от слизеринского стола, прижимая телефон к груди как реликвию. — НЕТ! НЕ ТРОНУ “ИКОНУ”! Я ХОЧУ ПОВЕСИТЬ ЕЁ НА СТЕНУ В КОМНАТЕ!!! — Я ПОВЕШУ ТЕБЯ, ДЕБИЛ! — орал в ответ Мори, обегая лавку с такой скоростью, что кто-то из младшекурсников уронил бутерброд от ужаса. — ЭЙ! Не по коридору! — уже издалека донёсся голос Флитвика. — Это не коридор, это картина из “Сада Грехов”! — выкрикнул Маттео, вставая, чтобы лучше видеть, как Лоренцо, сверкая пятками, мечется между рядами, а Мори уже метит, куда прыгнуть. — Дай ему фору, он всё-таки фанат! — крикнул Тео, но Мори уже сорвался с места. — У МЕНЯ БОЛЬШЕ ФОРА, Я В ОТЧАЯНИИ! И в этот момент, как назло, дверь в Большой зал открылась, и вошла профессор Спраут с охапкой трав в руках. Она замерла, глядя, как студент в белой рубашке с воплем убегает от второго, который явно собирается его убить за что-то, что точно не связано с домашним заданием. Она даже не успела ничего сказать. — ЭТО НЕ ПЫТКА, ЭТО СТИРАНИЕ СТЫДА! — донеслось из-за колонны, за которой мелькнули Мори и край плаща Лоренцо. Спраут вздохнула. — Пятница, — сказала она тихо, как приговор. — Опять... Когда шум и топот Мори и Лоренцо уже стихали в коридоре, и только разносились отголоски воплей типа "ОТДАЙ, ПОКА НЕ ПОЗДНО!" и "ЭТО СВЯТОЕ ФОТО, НЕ ТРОГАЙ!", Блейз наконец-то оторвался от своего завтрака. Он хихикнул, лениво встал, потянулся, как кот, которому, наконец, стало скучно наблюдать за мышами, и, отряхивая ладони, бросил с ленивой усмешкой: — М-да… Пойду спасать нашего итальянца от кисы, а то он реально его повесит. Он обошёл лавку, поправил мантию, уже на ходу вытаскивая из кармана волшебную палочку, будто бы на всякий случай, и добавил с хищным блеском в глазах, почти мурлыча: — Заодно и развлекусь. С этими словами он направился к выходу из Большого зала, ухмыляясь всё шире с каждым шагом — та самая ухмылка, от которой обычно у людей пропадали вещи, стёртая память и пара моральных ориентиров. Он уже явно представлял себе всю эту погоню, визг, возню и… возможно, возможность вмешаться “очень вовремя” — может, даже с условием "телефон за поцелуй"? Или шантаж? С Блейзом никогда не угадаешь, потому что всё, что начиналось с фразы "заодно и развлекусь", заканчивалось феерией. — Спаси и сохрани, — буркнул Тео, глядя ему вслед. — Спаси — не уверен, — отозвался Драко, даже не отрываясь от чашки. — А вот развлечётся — гарантирую. Блейз, выйдя из Большого зала, неспешно потянулся, хрустнув пальцами — не то чтобы он торопился, но перспектива наблюдать за беготнёй двух идиотов, где один вопит как оскорблённая икона моды, а второй — как человек, у которого пытаются отобрать святыню, была слишком заманчивой. Коридор впереди гулко отдавал эхо от быстрых шагов. Где-то вдали уже слышался яростный голос Мори: — Лоренцо, я тебя догоню! Клянусь всеми богами, я заставлю тебя нарядить этого манекена и сфоткаться вместо меня, если ты сейчас не остановишься! — Только не по лицу! У меня важная жизнь! — кричал в ответ Лоренцо, а за ним раздавался нервный хохот и лёгкий стук обуви по мрамору. — Это было для коллекции! Я — искусствовед! Я хранитель эстетики! Блейз ускорился. Пройдя за угол, он наконец увидел живописную сцену: Лоренцо прижимал к груди телефон, сжав его так, будто от этого зависела стабильность мира, а Мори, с растрёпанными волосами и глазами, полными безумия и стыда, уже практически настигал его, размахивая руками, как дирижёр Апокалипсиса. — Я тебе этот “архив” в глотку закачаю! — выдохнул Мори, уже почти прыгая. — Я предупреждал! Я никого не пощажу! — Да подожди ты! Это всего одно фото! Я просто горжусь тобой, как фанат, как брат по духу! — неслось в ответ от Лоренцо, петляющего между колонн, будто это спасало его от гнева. — Удали? Зачем? Оно великолепное! Я даже подпись не ставил — из уважения! — Я тебя сожгу! С подписью! И с рамкой! — огрызнулся Мори, в отчаянии хватая воздух, будто тот мог бы выдать ему +10 к скорости. И в этот момент, наконец, включился Блейз. Он, не торопясь, хлопнул в ладоши, привлекая внимание. — Господа, господа. Какой драматизм. Какие страсти. Может, всё-таки цивилизованно решим? Мори, ты — воплощение гнева. Лоренцо — ты дно хитрожопости. А я, как человек объективный, могу выступить посредником. Оба остановились почти одновременно. Лоренцо — потому что, кажется, уже больше не мог дышать. Мори — потому что у него кончилась энергия угрожать и он просто стоял, тяжело дыша, с руками на бёдрах, как разъярённый принц на балу, которому не прислали подходящего кавалера. — Посредником? — зло переспросил Мори, щурясь. — Это ты? Ты, Блейз, с твоими понятиями “помощи” и “случайного шантажа”? — Ну извини, что я многогранный, — пожал плечами Блейз, приближаясь. — Я же не виноват, что ты слишком фотогеничен. Вообще, я бы лично предложил вот что: Лоренцо удаляет фото — публично, в присутствии свидетелей, — и больше не упоминает платье. Взамен… ты не ломаешь ему нос, психику и планы на жизнь. — Ага, — фыркнул Мори. — А ты что, получаешь? — Возможность держать вас обоих на коротком поводке в будущем. Чистая выгода. Лоренцо и Мори переглянулись. Потом снова посмотрели на Блейза. — Гребаный слизеринец, — выдохнули оба хором. Блейз довольно улыбнулся: — Золотые слова. Всё, давайте. Фото — в корзину. Сейчас. Салют в честь морали. Лоренцо обречённо достал телефон, зашел в галерею и, со стоном, нажал "удалить". Экран мигнул. Фото исчезло. С выражением вселенской скорби на лице он показал Мори пустую галерею: — Видишь? Всё. Чист. Как зелье без добавок. Мори пристально посмотрел. Потом всё же отступил на шаг. — Ладно. Но если это где-то всплывёт… я тебя найду. — Обещаю. Только в сердце. — В могиле, — поправил Мори. И всё-таки развернулся, уходя прочь. В мантии, с высоко поднятым подбородком. — О, ну конечно, — тихо произнёс Блейз, глядя ему вслед. — Королева сражения покидает поле боя. В платье или без. Лоренцо откинулся на ближайшую колонну, всё ещё тяжело дыша: — Он убьёт меня во сне. Я это чувствую. — Возможно, — пожал плечами Блейз. — Но, с другой стороны, ты теперь видел его в платье. Так что умереть — не самый плохой исход. Блейз снова прищуривается, взгляд цепляется за точёную спину Мори, чья походка, как всегда, дерзка и грациозна — словно он не сбежал с поля боя, а покинул его с триумфом. Блейз усмехается себе под нос, в уголке губ скользит нечто хищное. Он наклоняется к Лоренцо, дыша почти у уха, и тихо бросает фразу, от которой тот замирает. Брови итальянца срываются вверх, как будто у него внезапно проснулась вся совесть — и тут же снова засыпает. Он поворачивается к Блейзу, рот чуть приоткрыт, глаза округлены — но вместо возмущения появляется ухмылка, полная заговорщицкого восторга. — Ты серьёзно?.. — прошептал Лоренцо. — Более чем, — отвечает Блейз, чуть приподняв бровь. — Главное — найти момент. И место. Они переглядываются. Оба — два слизеринских беса, в ком вечный голод до драмы, острых ощущений и чуть-чуть хаоса. Один кивок. Один взгляд в сторону коридора. Никого. Они двинулись за Мори, на цыпочках, чуть пригнувшись, ловко прячась за выступами, статуями, развешанными гобеленами. Каждые несколько шагов Блейз скользит взглядом по дверям, цепляясь за таблички, ручки, щели между створками. — Закрыто, — шепчет он, дернув за одну ручку. — И тут, — шепчет Лоренцо, проверяя вторую. — Подожди… — Блейз кивает чуть дальше, к полуприкрытой двери. — А вот и наша “камера хранения”. Лоренцо резко смотрит туда. Маленькая дверь в боковой части коридора — неприметная, без таблички. Слишком тихо. Идеально. Он поднимает бровь, ухмыляется и шепчет: — Удача любит наглых. — А мы — удачу, — отвечает Блейз, уже подходя ближе. Изнутри доносится лёгкое эхо пустоты. Кладовка, может быть даже бывший кабинет — с полками, хламом и минимумом света. Прекрасно подходит для их целей. Не то чтобы у них был точный план, но когда дело касается Мори — всё, что не заранее предусмотрено, превращается в увлекательный квест. Они снова переглядываются. Затем Лоренцо вытаскивает из кармана какой-то маленький, почти невидимый амулет и на секунду касается его пальцами, бормоча короткое защитное заклинание на случай, если Мори решит защищаться “волшебно”. Блейз тем временем проверяет, не идёт ли кто-нибудь, — коридор по-прежнему пуст, слышны только далёкие голоса где-то на нижнем уровне. — Итак, — шепчет Лоренцо, подходя ближе к Мори, который, ничего не подозревая, сворачивает в сторону библиотеки. — План такой? — План гибкий, — отвечает Блейз, крадучись за ним. — Главное — подловить. А уж повод, чтобы вытащить его в кладовку, мы придумаем. У нас же на это фантазия есть, не так ли? — О да, — криво усмехается Лоренцо, — особенно когда дело касается кисы в шикарном платье и чести, которую он так старательно охраняет. Мори делает очередной поворот, всё ещё листая что-то в телефоне, ни на секунду не подозревая, что за его спиной разворачивается самая мелочная, театральная и абсолютно слизеринская операция за эту неделю.

***

В обед, когда солнце уже прилично пригрело и лениво расползлось по каменным стенам Хогвартса, вся компания — Том, Драко, Блейз, Маттео, Тео и Лоренцо — собралась у выхода из замка. Кто-то потягивался, кто-то жевал яблоко, кто-то просто выглядел как воплощение "хочу поесть, но не знаю где". — Ну что, куда? — лениво спросил Маттео, оглядываясь на остальных. — Надоело жрать в Большом зале, — тянет Блейз, зевая. — Там слишком шумно и слишком много первогодок с глазами “я потерялся”. — Да и Макгонагалл слишком часто смотрит, как будто мы собираемся украсть школу, — добавил Драко, скидывая с плеча невидимую пылинку. — А мы разве не собираемся? — хмыкнул Том. — Я уже мысленно заложил всё оборудование под зельеваркой, — сказал Лоренцо, держа в руках сумку с чем-то явно съедобным. И тут, будто бы услышав всё это, Мори, шедший чуть впереди, не оборачиваясь, спокойно сказал: — Пошли на пикник. — Пикике? — переспросил Тео, чуть наклонив голову набок, словно щенок, услышавший новое слово. Мори даже не посмотрел на него, продолжая идти вперёд по дорожке к лужайке перед озером. Голос его был спокоен, без эмоций, почти рассеянный, но с той самой фирменной язвительной интонацией, от которой у Тео всегда чуть дёргался глаз. — Пикике — это твоя рожа по утрам. А я про пикник. Тео на секунду завис, расправляя плечи, будто не сразу понял, что это было. Потом хмыкнул и выдал с искренним “обидным” тоном: — Э. — Он тебя разложил без заклинаний, — мрачно констатировал Маттео. — И даже без палочки, — добавил Том. — Как всегда, — фыркнул Блейз, уже доставая из сумки одеяло и направляясь следом за Мори. — Пошли, Тео. Будешь сидеть рядом с “пикике”. — Сдохни, Блейз. — В очереди постой, зайка. Все засмеялись, рассеиваясь в широкой, ленивой компании по траве, пока Мори, всё так же не глядя на них, раскладывал еду, будто это не он только что словесно сжёг Тео на медленном огне. На лужайке перед озером было удивительно тихо, даже несмотря на ветер, который лениво шуршал по траве, шевелил кроны деревьев и чуть взъерошивал волосы. Ребята нашли уютное местечко в полутени, где солнце не пекло в макушку, но при этом тепло мягко ложилось на плечи. Блейз первым кинул на траву одеяло, отряхнув его от воображаемых пылинок с грацией, достойной домашнего эльфа-аристократа. Потом ловко расправил края, будто стелил его не под бутерброды, а под задницу лорда. Следом за ним плюхнулся Драко, аккуратно присаживаясь, но всё равно делая это с таким лицом, будто он на королевском банкете. Мори подошёл последним. Он молча поставил корзинку рядом с краем пледа, достал несколько свёртков, баночку с малиновым вареньем, яблоки, маленький термос и аккуратно разложил всё в определённом, известном только ему порядке. Остальные просто наблюдали — как он будто бы не спешит, но делает всё быстро, точно, как будто знает, где у пикника левая нога, а где правая. — Ты это… готовил сам? — лениво спросил Том, потянувшись и устроившись на спине, закинув руки за голову. Волосы растрепались, рубашка чуть задралась на животе — видимо, намеренно. Мори на секунду перевёл на него взгляд и, не меняя интонации, ответил: — Нет, домовые эльфы. Но просил я. И следил, чтобы не накосячили. — Вот это уровень, — хмыкнул Лоренцо. — Мори, не хочешь управлять моей жизнью? Ты, кажется, умеешь это хорошо делать. — Она у тебя слишком унылая, я бы там сдох, — отозвался Мори, разливая чай из термоса. Лоренцо усмехнулся, но не ответил. Зато Тео, устроившийся справа, вытянул ноги и вдруг, без всякого стеснения, завалился прямо к Мори на колени. Так, будто это было само собой разумеющееся. — Тео, ты совсем охуел? — спросил Мори, даже не глядя, откусывая яблоко. — Мне удобно, — лениво протянул Тео, положив щёку ему на бедро. — Твоя аура идеальна. С баланса тела и вкуса моды. Чего тебе ещё? — Чтобы ты отъебался. — Не получится. Ты вкусный. — Я ядом напичкан. — Мори приподнял бровь. — У тебя потом ноги отвалятся. — Оно того стоит, — выдохнул Тео, закатывая глаза от блаженства. — Он это делает нарочно, — заметил Блейз, жуя кусочек круассана. — Он знает, что ты его не скинешь, а значит — будет паразитировать. — Я его укушу, — буркнул Мори, но пальцы всё же легли Тео в волосы, рассеянно перебирая пряди. — Видите? — сказал Драко, сделав драматическую паузу. — Вот именно поэтому Мори — самый страшный из нас. Он делает тебе больно и приятно одновременно. И ты потом не знаешь, хочешь ты ещё — или уже пора умирать. — Говори за себя, — хмыкнул Маттео, сидящий чуть поодаль, с бутербродом в одной руке и грушей в другой. — Я знал с первого курса, что влюблюсь. И что сдохну. Вопрос — когда. — Романтик, блядь, — прокомментировал Блейз, хрустя морковкой. — И где ты таких нашёл, Мори? — Я их не находил, — Мори вздохнул. — Они прилипли. — Эй, — Лоренцо ткнул его в бок, усевшись вплотную. — Я тебя вообще защищаю, между прочим. От Тео, от скуки, от безвкусицы. Это святое дело. Мы, как бы, друзья. — Угу. Ты моё фото в платье хранишь и хочешь проникнуть в телефон. Прям святой, ага. — Так я ради тебя! Чтобы убедиться, что никто не украдёт твой образ. Чисто безопасность. — От тебя бы её, блядь, — проворчал Мори, но уголки губ его предательски дёрнулись. Том, наблюдавший за всей этой сценой, откинулся назад, подперев щеку рукой. Его взгляд метнулся к Мори — в том что-то тёплое, мягкое, полузасыпающее от солнца и еды. — Надо почаще устраивать такие штуки, — тихо сказал он. — Без людей, без правил. Просто сидеть. И чтобы Мори был вот такой. — Какой? — прищурился Мори. — Настоящий, — ответил Том, не отводя взгляда. Никто не ответил сразу. Было какое-то лёгкое молчание. Приятное. Ветер перебрался ближе, листья шуршали где-то в стороне, чай тёплый, трава мягкая. И в этот момент, пусть и никто не сказал вслух, все поняли — такого “пикника” у них ещё не было. И, пожалуй, он стоил куда больше, чем просто еда на траве. Лоренцо и Блейз почти одновременно переглянулись — и в этом взгляде было куда больше, чем просто согласие. Там было полное злодейское единение, искра поджигателей хаоса. Словно кто-то дал отмашку, и план, который зародился у них утром, начал воплощаться. — Кстати, кис… — начал Лоренцо, чуть сдвинувшись ближе, делая вид, что просто так, от скуки. Его локоть ненавязчиво упёрся в край колена Мори. Мори только приподнял бровь, продолжая гладить Тео по волосам — скорее машинально, чем осознанно. Глядя на Лоренцо, уже понимал, что сейчас будет какая-то хуйня. У этого итальянца в глазах всегда загорается микропожар, когда он врал. Такой “я просто юный святой, но с сюжетом”. — Нам с Лоренцо поручили одно… важное задание, — подхватил Блейз, чуть наклоняясь вперёд. Он не был настолько театральным, как Лоренцо, но умел подать информацию с оттенком “и не поспоришь”. — Макгонагалл лично велела. Типа уборка. — Какой-то старый класс… — задумчиво добавил Лоренцо, водя пальцем по одеялу. — Типа его под кладовку переоборудовали, и теперь там завал. И... ну... ты как староста должен проконтролировать. Мори нахмурился. Смотрел на них с лёгкой подозрительностью, но, увы, логика была железная. Макгонагалл могла бы такое поручить. Особенно если они опять что-то сломали. Или натворили. Или... просто были собой. — И почему именно мне? — лениво спросил он, но в голосе уже не было настоящего недовольства. Только досада. — Потому что ты властный, ответственный и незаменимый, — немедленно отозвался Блейз с самым невинным выражением лица. — И, к тому же, она сказала, что ты как староста обязан подтверждать завершение таких мелких заданий. — Типа подпись поставить в журнал, — добавил Лоренцо. — Бумажная бюрократия, ты ж её так “любишь”. Мори закатил глаза. Где-то в глубине он всё ещё чуял подвох. Но, как обычно, эта компания умела подавать ложь с такой пряной соусной натуральностью, что мозг сдавался, а тело шло за ними. Он вздохнул. — Блять, ну пошли. Только если там крысы или паутина — я вас в этой кладовке и закрою. Без суда и следствия. — Договорились, — весело хором сказали оба. Тео, всё ещё лежавший на коленях у Мори, поднял голову, чуть прищурившись: — А можно я пойду с вами? — Нет, — ответили все трое одновременно. — Уууу, скучные. — Ты, если встанешь, — сказал Мори, — твои колени вспомнят, что на мне лежали полчаса. Сломаются. Оставайся здесь. Спасай остатки еды от Маттео. — Уже поздно, — отозвался Маттео с полным ртом, подмигнув. — Бутерброды были слишком вкусные. Я бы сказал “даже как ты”, но боюсь, что Блейз потом пизды даст. — Не дам, — пожал плечами Блейз. — Уважение к вкусу — святое. Компания продолжила хихикать, пока троица — Мори, Лоренцо и Блейз — уже отходила от одеяла. Мори всё ещё не доверял ни одному из них, но что-то подсказывало ему, что сегодня день будет... интересным. В плохом смысле. Или в очень плохом. Что, в их случае, почти всегда было синонимом слова весело. --- Коридоры Хогвартса, хоть и были знакомы до боли, сейчас казались особенно тихими — ученики ещё доедали обед или лежали на лужайках, лениво обсуждая последние слухи. Именно поэтому шаги троицы — Блейза, Лоренцо и Мори — гулко отдавались под арками, и каждый их шаг был будто бы особенным. Напряжение, как у натянутой струны, повисло в воздухе… ну, по крайней мере, для одного из них — Мори, который шёл чуть сзади и искоса наблюдал, как эти двое переглядываются и чуть не хихикают, сдерживая ухмылки. — Вы себя ведёте, как будто собрались дракона кормить в подвале, — буркнул он, сужая глаза. — Ну, ты ж как раз опаснее дракона, — не оборачиваясь, отозвался Блейз. — Надо быть осторожными. Не дай бог ты нас сожрёшь. — Или трахнешь, — добавил Лоренцо с самым невинным тоном, но даже он не удержался от того, чтобы не фыркнуть в кулак. Мори остановился. — Что? — Что? — синхронно переспросили оба, оборачиваясь с лицами, на которых сияло самое непорочное изумление в истории Хогвартса. — …Ничего, — проворчал Мори, догоняя их. — Только попробуйте меня запереть в какой-нибудь зассаной подсобке — будете срать цветами до конца учёбы. — Оу, мы учтём, — с широкой ухмылкой кивнул Блейз. — Так, вот тут, — он указал на одну из боковых дверей. — Это вроде тот самый "класс". Лоренцо потянул ручку — та открылась с лёгким скрипом, и действительно внутри был полумрак, пыль, несколько старых шкафов, заваленных коробками, и длинные тяжёлые шторы на полу. Помещение напоминало склад, в котором сдохло желание жить. — Миленько, — протянул Мори, складывая руки на груди. — Ну, и где тут ваша “уборка”? — Ну-у… — Лоренцо пожал плечами, проходя внутрь. — Макгонагалл сказала разобрать бумаги вон в том шкафу. А ты — присмотри. Ну, чтоб мы вдруг не унесли с собой… маггловскую стиральную машину. — Или мандрагор, — добавил Блейз, заходя следом. Мори медленно вошёл в помещение, подозрительно прищурившись. Смотрел то на один шкаф, то на второй, то на коробки. — Тут даже света нет. И какого хрена дверь без замка? — Ну, мы можем закрыть её заклинанием. Чтобы… ну, не мешали. А то вдруг кто-то войдёт, — сказал Лоренцо, доставая палочку. — Colloportus. Щелчок. Дверь закрылась. Мори резко обернулся, но только приподнял бровь. — Вы вдвоём так стараетесь, будто собрались меня соблазнять. — А если и так? — не удержался Блейз, наклоняясь ближе, его тень скользнула по полу. — Мы же с утра предупреждали — день будет насыщенный. — Ещё скажите, что “уборка” — это я, — скептически хмыкнул Мори. — Нет-нет, — улыбнулся Лоренцо, прижимаясь плечом к косяку. — Уборка — это легенда. А ты — награда. — Или жертва, — добавил Блейз. — Зависит от твоего настроения. Мори выдохнул, как человек, у которого кончились нервы, но потом… заулыбался уголком губ. — Пиздец вы, конечно, ебанутые. Ну показывайте уже, на что надеетесь. Оба только переглянулись и сделали шаг ближе. Мори замер посреди старой, пыльной комнаты, медленно оглядываясь. Пахло старой бумагой, воском и лёгкой, почти незаметной опасностью. Что-то в выражениях лиц Блейза и Лоренцо становилось слишком… довольным. Уж слишком легко они его сюда затащили. Слишком гладко всё сработало. Он сузил глаза. — …Вы издеваетесь. — М? — Блейз сделал абсолютно невинное лицо, не прекращая медленно приближаться. — Мы же просто инвентарь осматриваем, кис. — Инвентарь, ага, — рыкнул Мори, начиная пятиться. — У вас на лицах написано: «сейчас будем ебать, а потом притворимся, что это был социальный эксперимент». — А что, идея, — усмехнулся Лоренцо, легко опираясь плечом о стену, перекрыв проход. — Объективно, ты в опасности, киса. Мори резко отшатнулся ещё на шаг — и поясницей врезался в край старого письменного стола. Дерево скрипнуло, а он сам тихо чертыхнулся, поймав на себе два взгляда: один — хищный, с дерзкой ухмылкой, второй — театрально обожающий, будто он не подозреваемый, а бог с обложки. — Вы два придурка, — прошипел он, оглядываясь на дверь. — Я что, один раз в платье фотку скинул — и вы решили, что мне можно устраивать подставы в кладовках?! — У нас план воспитательного характера, — мягко пояснил Блейз, уже почти в шаге от него. — У тебя слишком много власти и слишком мало... наказаний за дерзости. Мы, как верные друзья, просто обязаны восстановить баланс. — Клянусь Слизерином, — прошипел Мори, — если хоть один из вас прикоснётся — вы оба станете девственниками обратно. — Подожди, — оживился Лоренцо, — это угроза или предложение? — Это грёбаная последняя возможность выйти отсюда живыми. Ответом ему было: — Тогда у нас нет выбора, — от Блейза с тенью театральной скорби в голосе. — Мы всё равно тебя любим, даже если ты агрессивный. Особенно если агрессивный. Он сделал ещё шаг, и Мори выдохнул, зарычал — и, резко схватив стоящий рядом чернильный пузырёк, швырнул его в стену между ними. — Ещё ближе — и я сожгу вас вместе с этой кладовкой. На миг повисла тишина. Потом Блейз хмыкнул, подмигнув Лоренцо: — Поиграем в «поймай кису до того, как он нас взорвёт»? И комната наполнилась движением. — Отстаньте, ублюдки! — заорал Мори, срываясь с места так резко, что за ним взвился столб пыли. — Я ещё от того, как меня Том трахнул два дня назад, не отошёл! Вас ещё не хватало! Аа! — Киса, ну стой ты! — протянул Лоренцо, поскальзываясь на какой-то тряпке и хватаясь за край шкафа. — Мы же нежно! — НЕ НАДО МНЕ НЕЖНО! — заорал Мори, выдернув с полки огромную книгу с потрёпанным корешком и, не раздумывая, швырнул её в сторону Блейза. — Опа! — Блейз пригнулся, книга пронеслась над головой и с глухим звуком врезалась в ящик. — Ну ты, конечно, вообще не ценишь академическое знание! — Я вас сейчас запихаю в этот ящик и выкину в озеро! — шипел Мори, пятясь вдоль стены, одной рукой удерживая полку, чтобы не завалить на себя. — Да стой ты, блядь, — задыхаясь, прохрипел Лоренцо, — мы же просто обнять хотели! И может быть лизнуть! — А потом, может быть, трахнуть, а потом, может быть, “ой, это был эксперимент”! — с сарказмом и ужасом выдал Мори. — Да я вас сдам Макгонагалл с пояснениями и схемами! — Ты дерзкий, агрессивный и секси, — крикнул Блейз, крадучись сбоку. — Ты ж понимаешь, что хуже делаешь! Мы не сможем остановиться! — Так и знал, что вы фетишисты на “опасных”! — Мори дёрнулся, но плечом задел висящий шнур — с потолка посыпалась пыль. — Мы просто ценим драму, — театрально признал Лоренцо, делая шаг вперёд, как будто это был дуэльный поединок. — И твою задницу. Особенно в таком ракурсе. — НЕ СМОТРИ НА МОЮ ЗАДНИЦУ! — завопил Мори, швыряя в него какой-то подвязанный свиток. — Слишком поздно! Комната наполнилась звуками грохота, пыли, матерщины и сдерживаемых смешков. Где-то с полки упала коробка, разлетевшись старым пергаментом. Мори рванул к двери, но та, конечно, была всё ещё заперта. — Colloportus, блядь… — задыхаясь, выругался он. — Да чтоб вы оба на драконе женились и задохнулись от собственной наглости! — Скажи “пожалуйста” — и мы подумаем, — подмигнул Блейз, приближаясь сбоку. Мори зашипел, прижался спиной к шкафу, глаза метались, грудь вздымалась от напряжённого дыхания. — Вы оба выпьете своё семя из сапога, если тронете меня! — Это угроза или… — начал Лоренцо. — ЗАКРОЙ РОТ! — Ладно, ладно! — вскинул руки Блейз. — Но только подумай, как круто бы это выглядело в отчёте. “Староста, пойманный в поле боя между любовью и кладовкой”. Мори в панике потянулся за ещё одной книгой — уже потяжелее — и со зверским криком швырнул ею между двумя, делая отчаянный рывок к окну. Оно, увы, было маленькое и решётчатое. Но теперь, по крайней мере, вся школа точно знала, что в этом кабинете происходит. Потому что, пробившийся крик был слышен даже на лужайке: — ЕСЛИ ВЫ МЕНЯ ТРОНЕТЕ — Я НА ВАШИХ МОГИЛАХ ВЫЙГРАЮ КВИДДИЧ! На что изнутри ответило счастливое, довольное: — Любим тебя, кис! И, кажется, дверь заскрипела чуть громче, чем надо. Мори рванулся к другому краю комнаты, но в следующий момент — щёлк! — как будто что-то замкнулось за спиной. Тёплые, сильные руки резко обвили его, крепко сомкнувшись под локтями. Он рванулся, дёрнулся, почти выгнулся всем телом — но без толку. Его прижали к чужой груди, и он почувствовал дыхание Блейза у самого уха, слишком близко, слишком спокойно. — Попался. — Блядь, отпусти! — зашипел Мори, выгибаясь, будто кошка, у которой отняли свободу, достоинство и личное пространство в одном лице. — Спокойно, кис, — пробормотал Блейз, уткнувшись носом в его волосы. — Ты же сам сказал — если тронем, будет весело. — Это не приглашение! Это проклятие, дебил! — Мори снова дёрнулся, но его руки были зажаты крепко, прижаты к бокам. Блейз держал его, как опытный ловец гнева и истерики: чуть с усилием, но нежно — не сдавливая, но и не выпуская. — Признай хотя бы, — выдохнул он с улыбкой, — тебе же нравится, когда тебя боятся и всё равно лезут. — Мне нравится, когда вы сгораете в аду. Медленно. — Мори хрипло выругался, замирая, но только на миг — потом снова дёрнулся, а затем с яростью произнёс: — Лоренцо, если ты сейчас хоть пальцем тронешь — я тебя кастрирую тупой расческой! — Я ничего не делаю! Я просто любуюсь картиной, клянусь искусством! — возмутился Лоренцо, подходя ближе, будто к экспонату в музее. — Блейз, только подержи его так ещё чуть-чуть. Он просто божественен, когда злится. — Я вас обоих повешу на этой шторе! — взревел Мори, запрокидывая голову. — Сверху напишу: “Осторожно, дебилы”! — А ты снизу, как авторская подпись, — тихо добавил Блейз, чуть сильнее прижимая его к себе. Его подбородок теперь почти касался плеча Мори, горячее дыхание скользило по коже. — Честно, Мори… Ты слишком красив, когда злишься. Это уже преступление. Мори тяжело дышал, всё ещё дёргался, как будто сам не мог решить — продолжать ли вырываться или уже начать бить головой. Его щеки пылали, волосы растрепались, мантия сбилась, оголяя ворот. Он выглядел так, будто прошёл через бурю — и при этом всё ещё готов был откусить руку, если к нему потянуться. — Лоренцо, ты тупой хрен, если сейчас не отойдёшь — я по тебе заклинанием! — Но я даже не тронул! — уже чуть обиженно хмыкнул Лоренцо. — Я просто… художественно присутствую. Вдохновляюсь. Созерцаю. — Созерцай свой хуй в зеркало и оставь меня в покое! — Творчески, — уточнил Лоренцо и, игнорируя угрозы, протянул руку, аккуратно заправляя выбившуюся прядь Мори за ухо. Очень нежно. Почти ласково. Мори зарычал. — О, теперь он рычит, — восхищённо прошептал Блейз. — Ты точно не хочешь, чтобы мы продолжили? Просто... как месть. Чисто назло. — Мне? Назло? — Мори на секунду застыл. — Так. Знаете что. Если вы, два ебаната, думаете, что сможете меня вот так вот поймать, прижать, а я такой “ой, ну ладно” — то вы, сука, ошиблись школой. Я не гриффиндорская драма. Я слизеринская чума. И тут же, с неожиданной силой, он резко ударил Блейза головой назад — прямо в подбородок. — Ай, блядь! — выругался тот, отпуская хватку, отшатнувшись. — Ты чуть не выбил мне челюсть! — Ты её заслужил, красавчик, — прошипел Мори, развернувшись, теперь дыша тяжело, с растрёпанной мантией и бешеным взглядом. Он оглянулся — дверь была всё ещё заперта, но теперь они стояли втроём, на равном расстоянии, замерев. — Ну, — выдохнул он. — Кто первый хочет узнать, каково это — быть проклятым на сто лет за попытку соблазнить старосту? Лоренцо медленно поднял руки вверх. — Предлагаю ничью? Мори щурится: — Поздно. И в воздухе щёлкает магия. Мори на секунду отвлёкся — посмотрел на Блейза, который, держась за подбородок, уже склонился с тихим "блядь…", и, хоть взгляд Мори оставался бешеным, в нём на миг мелькнуло что-то иное. Беспокойство. Почти незаметное, мгновенное, но было. Он бы никогда не признал этого. Никогда. И в этот момент, когда защита дала трещину — Лоренцо действовал. Мгновенно. — Прости, киса. Искусство требует жертв. Он оказался за спиной прежде, чем Мори успел даже повернуться. Хлоп — и запястья уже в крепких руках. Пальцы обхватили их жёстко, чётко, точно. Шаг назад — и всё. Ловушка. Мори взвизгнул, рванулся, но тут же грудью упёрся в пыльную поверхность старого профессорского стола. Лоренцо надавил на лопатки, не сильно, но достаточно, чтобы его согнуть. Чтобы припечатать. — СУКА! — заорал Мори, извиваясь под ним. Его волосы упали вперёд, задевая лицо, а пальцы чуть подрагивали в захвате. — Спокойно, солнышко, — мурлыкнул Лоренцо, его голос звучал слишком спокойно, почти игриво, — я же говорил, ты божественен в гневе. Но подчинённый гнев — это шедевр. — Я тебе сейчас бошку в шкаф затолкаю, художник хуев! — прохрипел Мори, выгибаясь, его тело содрогалось от напряжения. — Отпусти! Слышишь?! — Мм, — Лоренцо чуть сильнее надавил, и Мори захрипел сквозь зубы, — а ты такая гибкая, черт тебя дери. Скажи спасибо, что я не скетчбук, а человек. Уже бы нарисовал тебя в трёх ракурсах. — Рисуй потом в Мунго, когда я тебя туда отправлю! Блейз между тем уже выпрямился, потряс челюстью и подошёл сбоку. Склонился, чуть подрагивая от смеха. — Ого… — сказал он, глядя на картину. — Вот это ракурс. Мори, тебе идёт. Прямо злой ангел, прикованный к кафедре. Только нимб смыло. Спермой, наверное. — Твоей! И ты же ей и захлебнёшься, ублюдок! — завопил Мори, яростно дёргаясь, но безрезультатно. Лоренцо всё ещё держал его, уверенно, надёжно. Он чуть наклонился, вдохнув аромат его волос, и прошептал почти в ухо: — Ты же хочешь, чтобы мы тебя отпустили. Но не сразу. Правда? Мори замирает на секунду, затаив дыхание. И тишина в комнате — звенящая. Только их дыхание, и звук сдвинутого предмета где-то в углу. — Я хочу, чтобы вы сдохли мучительно и публично! — наконец выдыхает он. — На арене. Без штанов. Под гимн Хаффлпаффа! Блейз прыскает со смешком. — Да он нас тайно любит. Я же говорил. Это всё так мило. — Всё, — хрипит Мори, — ещё одно слово — и я тебя укушу. За яйцо. Одно. На выбор. Лоренцо фыркает, продолжая удерживать его в согнутом положении, и при этом чуть наклоняется, скользнув губами по затылку Мори. — За угрозы тебе точно надо ставить “Выдающееся”. — Ставь себе в зад! — Может, и поставим… потом. Все трое. По очереди. Или одновременно. Мори шипит, весь в напряжении, лицо горячее, волосы растрёпаны. Он всё ещё борется, но с каждой секундой в этом меньше ярости — и всё больше злой, дерзкой, опасной игры. Он уже внутри капкана, и знает это. Но, чёрт подери, если думаете, что он сдастся — то, значит, не знаете, с кем связались. И, возможно, в следующую секунду он уже планирует, чем вас всех взорвать. — Ну всё, — выдохнул Блейз, — пора оформить эту красоту. Он достал палочку — медленно, нарочито, будто показывая зрителям на воображаемой сцене, — и, склонив голову, взмахнул ею коротко и точно, словно дирижёр, задающий финальный аккорд симфонии. Из кончика палочки вырвались тонкие золотистые нити, мягкие, но пульсирующие светом, как живые. Они скользнули вперёд, обвили запястья Мори — нежно, изящно, почти заботливо, как лента — и тут же затянулись туго и прочно, по всем правилам изощрённого магического шибари. Нити оплели его руки вверх по предплечьям, по локтям, к плечам, а отдельные завитки — скользнули по талии, под грудью, словно подчеркивая изгиб его тела. Всё выглядело... чертовски красиво. Жестоко красиво. — Ты... сука... серьёзно? — прохрипел Мори, но уже без особой ярости. Устал. Беспомощно лежал грудью на старом столе, оплетённый, придавленный. Он вздохнул, уткнувшись лбом в пыльную древесину, и тяжело моргнул. — Ублюдки. Я вам потом всем такое устрою... — Да-да, конечно, — мягко отозвался Блейз, поднимаясь и обходя стол, чтобы полюбоваться "работой". — Только не сейчас, правда? Сейчас ты немного... устал. Мори ничего не ответил. Он действительно выглядел уставшим — не только физически. Он знал, что проиграл этот раунд. Временно. И знал, что если продолжит вырываться — просто потратит силы впустую. Он глубоко вдохнул. Его спина чуть подрагивала от напряжения, нити слегка светились, как тёплое закатное солнце на его коже, подчёркивая каждую линию. Лоренцо, всё ещё стоявший сзади, провёл пальцем вдоль одной из нитей, восхищённо цокнув языком: — Ты просто воплощение эстетики, Мори. Даже твоя ненависть к нам выглядит, как картина в галерее боли. — Если ты ещё раз скажешь что-то в стиле “артхаусный бред” — я изрыгну на тебя Протего и сломаю позвоночник. — Вот. Поэзия. Блейз присел у головы Мори, провёл пальцем по его щеке — едва-едва. — Сдался? — Передохнул. — выдохнул Мори, голос уже глухой, но в нём всё ещё плескалась ядовитая живая искра. — Но вы идиоты, если думаете, что я останусь в этом положении надолго. Я вырвусь. И вы заплачете. Хором. — Тогда... давай хотя бы насладимся тишиной перед ураганом, — прошептал Блейз, откидываясь назад. Мори лежал, неподвижный, связанный, с закрытыми глазами, уткнувшись лбом в стол. В ловушке. Во временном мире покоя, перед тем как он снова загорится изнутри. И когда это случится — кто-то точно сгорит. Блейз, устроившись напротив, опёрся локтями о стол и чуть склонился, заглядывая в лицо Мори. Его взгляд был неожиданно мягким, без обычной ухмылки, почти задумчивый. Он провёл пальцем по виску Мори, отодвигая непослушную прядь, и вдруг сказал почти шепотом: — У тебя красивые глаза. Голубые, яркие, сверкающие злобой, упрямством и чем-то ещё. Глубже. Живым. Мори приоткрыл один глаз, уставился на него из-под чёлки и фыркнул, хрипло, утомлённо, но с привычной колкостью: — Ты ещё жопу мою не видел. Тут же, сзади, раздался смех Лоренцо — тот самый, лениво-хищный, с лёгким хрипом. — О, зато я вижу, — отозвался он, всё ещё стоя сзади и, не удержавшись, похлопал Мори по заднице открытой ладонью. Не больно — нагло. — И она у тебя — круглая, киса. И мягкая. Просто глаз радуется. Мори судорожно вздохнул и ударился лбом об стол ещё раз. Медленно. С отчаянием. — Мерлин, убей меня. Или хотя бы их. — Не-а, — Лоренцо наклонился ближе, прижимаясь к нему грудью, его дыхание скользнуло по затылку. — Ты слишком прекрасен, чтобы умирать. Особенно в такой позе. Это надо увековечить. — Фреской на потолке Большого Зала, — подхватил Блейз. — И подпись — "Падение ангела. Особенно наглого". — Я вас повешу. За яйца. На гирлянде из вашей самооценки. — О-о-о, вот теперь ты снова оживаешь, — мурлыкнул Лоренцо, проводя пальцами по линии бёдер, не разрывая захвата. — Усталость уходит, ярость возвращается. Всё по расписанию. Мори тихо выдохнул в стол. И на долю секунды его губы дрогнули — будто между проклятиями он всё-таки пытался не улыбнуться. Но, конечно, не признал бы этого никогда. Ни за что. Мори как раз собирался снова язвить — где-то между «не трогай мои волосы» и «плевать, как я выгляжу сзади», — но внезапное, ощутимо плотное сжатие на бёдрах заставило его резко втянуть воздух сквозь зубы. Лоренцо сжал его бёдра ладонями, мягко, но уверенно, чуть перебирая пальцами, будто... будто держал антистресс, тестируя упругость. — Чёрт... — протянул он почти благоговейно. — Ты знал, что у тебя идеальные бёдра? Не просто мягкие. Они прям... в ладонь. Как будто сделаны, чтобы держать. — Отвали от моих бёдер, извращенец! — огрызнулся Мори, пытаясь дёрнуться, но золотые нити только крепче затянулись на его коже, не давая пошевелиться. — Не могу. Это выше моих сил, — простонал Лоренцо с видом человека, борющегося с искусом. — Это терапевтично, понимаешь? — Я тебе сейчас терапию устрою — зубами в глотку! Но не успел он договорить, как почувствовал, как чьи-то пальцы начинают лезть к его поясу — точно, целенаправленно, тянув за резинку и пуговицу. — Давай-ка посмотрим, что у нас тут... — пробормотал Лоренцо, наклоняясь ниже, явно получая удовольствие от всей сцены. — Эй, эй, эй!! — голос Мори резко повысился, глаза распахнулись. — Ты что, ОХУЕЛ?! — Нет, но я на пути, — невозмутимо ответил тот, уже стягивая с него брюки сантиметр за сантиметром. Мори забился, насколько мог в ограничениях, нити засветились чуть ярче — реагируя на его напряжение. — Сука, Блейз, убери его, пока я не сдох от позора! — А ты чего на меня орёшь? — флегматично отозвался Блейз, наблюдая за происходящим с видом театрального критика. — Я, между прочим, просто сижу и любуюсь твоими глазами, а не задницей. Хотя... — он чуть склонил голову, — по отражению в стекле могу подтвердить — Лоренцо не врёт. Вид роскошный. — ВСЁ, БЛЯДЬ! — прошипел Мори, уткнувшись лбом в стол. — Я вас обоих отпою кастрационным отваром из мандрагоры! — Пока ты только отливаешь в юморе, — мурлыкнул Лоренцо, с улыбкой продолжающий своё наглое занятие. — Но в остальном — бесподобен, киса. Просто произведение искусства, связанное и возмущённое. Мори тихо зарычал. Медленно. Опасно. Но пока бессильно. Зато ярость внутри начала медленно закипать. И это было предсказуемо… и восхитительно опасно. Лоренцо, несмотря на все угрозы и отчаянные рывки Мори, спокойно и методично стягивает с него штаны, как будто разворачивает подарок, в котором заранее знает — будет доволен. Мори при этом сыплет проклятиями, с таким жаром, что воздух вокруг них почти искрит: — Сука ты чертовская, отпусти меня, ты, похотливый хорёк! Я тебя кастрирую на хрен и вышью яйца в гобелен! — Да-да, конечно, — мурлыкнул Лоренцо, даже не моргнув. — Говори, говори, я тебя внимательно слушаю... И вот — брюки соскальзывают, обнажая то, что, кажется, ни он, ни Блейз точно не ожидали увидеть. Трусики. Бордово-чёрные, с вельветовым бархатным передом и тонким черным кружевом по бокам. А сзади — смелая сетка и ажур, обрамлённая тонкими чёрными лентами, пересекающимися на пояснице. Всё сидит плотно, подчёркивая бёдра и изгибы, и при этом... на удивление эстетично. На секунду — абсолютная тишина. Даже Мори замирает. Только его плечи чуть дрожат — то ли от злости, то ли от напряжённого дыхания. Лоренцо завис. Потом присвистнул. — Нихрена себе... — Вот это поворот, — подал голос Блейз с переднего края стола, вытянув шею, чтобы разглядеть. — Ты что, Мори… Ты серьёзно… Ходишь в ТАКИХ? — Ага, и с ножом в кармане — хочешь, найду?! — прошипел Мори, голос сорвался. — Нет, правда, — Лоренцо уже опустился на корточки сзади, разглядывая, будто оценивая произведение модного искусства. — Ты в них выглядишь... как грех. Такой... дорогой, кружевной грех. И задница в них — это просто преступление против порядка. Я б на месте Аврората немедленно арестовал. — За соблазнение общественности, — поддакнул Блейз. — Я вас обоих убью, а потом на себя донос напишу. — Вот за что я тебя люблю, — вздохнул Лоренцо. — Даже связан, даже в белье, даже яростный как хищник в капкане — ты всё равно великолепен. Мори ударился лбом об стол ещё раз. С глухим стуком. — Вы оба — болезнь. И я — ваш симптом. — Ну что ты, киса, — Лоренцо погладил его по бедру, совсем нежно. — Ты — диагноз. Один-единственный. И абсолютно неизлечимый. Лоренцо и Блейз переглянулись — и в этой быстрой, почти молниеносной паузе читалось всё: сговор, азарт, и то самое хищное “время пришло”. Лоренцо прищурился, чуть наклонив голову, и с ленивой ухмылкой спросил: — Ты взял? Мори, до этого уткнувшийся в стол и внутренне считавший количество способов убийства, замер, чуть выгнув спину, будто инстинктивно почуяв опасность. Его голос дрогнул, стал резче, как у зверя, зажатого в углу: — Я не понял... Вы чё удумали?! — Обижаешь, — отозвался Блейз, ни на секунду не сводя с него взгляда, полный самодовольства. Он всё так же сидел на краю стола, раскинувшись, как в королевском кресле, и лениво качал ногой. — Я же сам этот план придумал. И, как по команде, засовывает руку в складки своей мантии и — как фокусник, достающий кролика из цилиндра — достаёт флакончик. Маленький, блестящий, с прозрачным маслянистым содержимым. Смазка. На секунду наступает мёртвая тишина. Даже в коридоре за дверью будто кто-то перестал дышать. Мори резко дёргается, мышцы под кожей напрягаются, выгибается сильнее, но золотые нити всё ещё держат руки, а вес Лоренцо сзади надёжно фиксирует его тело на столе. — АХ ВЫ УЕБАНЫ!! — взрывается он, уже не злясь — а паникуя. — Вы сговорились, твари! Я знал, что у вас не лица, а рожи демонов! — Ну, это ты зря, — фыркнул Лоренцо, одной рукой легко придерживая его за талию, а второй поправляя мантию. — Ты ж знаешь — мы бы не стали ничего делать, если бы ты не был таким восхитительно упрямым... и таким греховно красиво одетым. — Слишком соблазнительный, чтобы просто отпустить, — подтвердил Блейз, щёлкнув крышечкой флакона и выдавливая на пальцы прозрачную каплю, будто демонстративно, с намёком. — Ты буквально просил об этом. Всё твоё существование — это провокация, Мори. — Я вас сдам! В Азкабан! Лично! В цепях! — Да ты сначала выйди из этих, — мурлыкнул Лоренцо, проводя пальцами по лентам, что опоясывали бёдра Мори. — А пока... просто дыши. И наслаждайся, раз уж мы все здесь. — И раз уж у нас есть смазка, — подытожил Блейз, сладко улыбаясь. И, судя по всему, у них был очень-очень чёткий план. Лоренцо стянув с него трусы, слегка мнёт его ягодицы, хмыкает, переглядываясь с Блейзом, пока Мори что-то там бурчит, красный, пытаясь как-то освободиться, но эти нити только сильнее стягивают его: — Да что за фигня!! Что это вообще за магия такая?! Блейз, всё так же с ухмылкой, не глядя, отвечает: — Привязка желания. Чем больше дёргаешься — тем крепче держит. Очень поэтично, не находишь? Лоренцо чуть наклоняется ближе, к самому уху Мори, и шепчет: — А ты, похоже, дёргаться любишь. Мори уже открывает рот, чтобы снова что-то выдать — наверняка смесь яростного мата и очередной угрозы, — но Блейз, не теряя ленивой ухмылки, делает лёгкий взмах палочкой. Золотой луч снова вырывается из кончика, точный и быстрый, как стрела, и в ту же секунду рот Мори закрывает сияющий лентой-замком, будто кусок магического скотча — плотно, но без боли, глуша любое слово, оставляя только тяжёлое дыхание и сдавленный рык. Мори, ошеломлённый, замирает на секунду, а потом резко дёргается, затряс головой, плечи напряжены, взгляд пылает ледяной яростью. Он стиснул зубы под этой магией, взглядом прожигая обоих — сначала Блейза, которому явно доставляло удовольствие происходящее, а затем — Лоренцо, который только насмешливо вскинул бровь. — А теперь тишина и красота, — мурлыкнул Блейз, крутя палочку между пальцами. — Так гораздо лучше. Правда, Лоренцо? — Лучше некуда, — отозвался тот, проводя ладонью по спине Мори, будто смакуя его бессильное сопротивление. — Смотри, как он сверкает глазами. Если бы взглядом можно было убивать — мы бы уже были прахом. — Ну, зато теперь он выглядит почти… покладисто, — ухмыльнулся Блейз. Мори в ответ только дернулся сильнее, мышцы под кожей перекатились, и пальцы сжались в кулаки — но нити лишь плотнее легли на запястья, чуть светясь. И всё, что он мог теперь — это яриться молча, гореть изнутри, как порох в запертой ампуле, а они... только разжигали огонь. Мори бурчит что-то сквозь магическую ленту на губах, едва разборчиво, но явно собираясь их проклясть самым витиеватым и мерзким способом, каким только возможно. Его тело дёргается в тщетной попытке вырваться, мышцы подрагивают, бёдра напряжены. Он явно на грани срыва. В следующий миг по комнате разносится резкий шлёпок — Лоренцо смачно опустил ладонь на одну из его округлых ягодиц, оставив лёгкое покраснение. Мори резко дёрнулся, приглушённо замычал, что-то сдавленно выкрикнув под заклятием — но даже сквозь глухой барьер слышалось, как он их проклинает. Настолько яростно, что от одной его интонации пауки в углах, наверное, попрятались. Блейз, лениво откинув волосы, только хмыкнул, наклоняясь ближе, чтобы рассмотреть, как упрямо и зло сверкают глаза Мори: — Вот, теперь ты по-настоящему очарователен. Лоренцо усмехнулся, не убирая руки: — Такой боевой. Интересно, когда он перестанет дёргаться? — Никогда. За это мы его и любим. Из-под бархатной магической ленты раздаётся новый, особенно злой и протяжный рык — Мори буквально пылает от ярости, при этом весь в напряжении, как натянутая струна. Но, как ни странно, в этом состоянии он не терял своего гипнотического обаяния — скорее, наоборот, оно вспыхивало с новой силой. В каждом движении было столько гордой дикости, что у Лоренцо на миг даже мелькнула мысль: “а ведь если б он действительно был волком — нас бы уже не было в живых”. — Надо будет привязать это кресло к полу, — задумчиво произнёс Блейз, будто размышляя о дизайне интерьера, пока следил, как у Мори по спине пробегает дрожь. — А то он сейчас выломает стол. И стену заодно. — И двери, и мои рёбра, — добавил Лоренцо с насмешливой нежностью. — Но ведь правда, ты посмотри на него... Он вновь провёл пальцами по его талии, немного надавив, наблюдая за тем, как отзываются мышцы под кожей. Мори задрожал, ноздри раздулись, он издал ещё один глухой протестующий звук, полный униженного бешенства. — Он такой красивый в гневе, — тихо произнёс Блейз, не то с восхищением, не то с долей грусти, — Прямо... невыносимо. Как будто смотришь на бурю в бутылке: знаешь, что сорвёт крышку — и всё, пиши пропало. Но глазам не отвести. Лоренцо кивнул. Он знал, что шутки давно закончились. Это уже не просто игривый разогрев — это стало искусством, театром на грани срыва, где каждый вздох Мори был как удар в литавры. Он подался ближе, медленно, почти благоговейно, дотронулся губами до его плеча — нежно, осторожно, будто впервые. Тело под ним дёрнулось, но не так резко, как раньше. Больше… инстинктивно. Напряжение не спадало, но в нём начало проявляться другое: тяжёлое, плотное электричество, наэлектризованный воздух между ними стал гуще. — …Он смиряется, — пробормотал Блейз с чуть сузившимися глазами. — Или делает вид, что смиряется. — Это уже неважно, — отозвался Лоренцо, проводя ладонью по спине вниз, к пояснице. — Главное — он остаётся. Не убегает. Мори резко дёрнулся — будто эта правда ударила сильнее, чем всё предыдущее. Его глаза, сверкающие сквозь пряди волос, метнулись от одного к другому, сжигая. Он хотел бы кричать, царапаться, разрывать в клочья их мантии... но не мог. Всё, что у него оставалось — это тело, дрожь в нём, и взгляд, от которого могла бы лопнуть сталь. И именно в этот момент — в этом беззвучном аду страстного унижения и искреннего желания — Блейз встал. Медленно, величественно, как актёр перед финальным актом. Подошёл к Мори, наклонился, взял его за подбородок — не жёстко, но властно — и заглянул ему в глаза. — Ты ведь не скажешь «стоп», даже если я сниму ленту, — прошептал он почти ласково. — Потому что ты ненавидишь нас... но ещё больше — себя, за то, как сильно тебе нравится быть с нами. Он провёл пальцем по щеке Мори — и тот, несмотря на всё, замер, на мгновение задержав дыхание. В его глазах промелькнула искра чего-то, что никто бы не смог назвать вслух: ни страх, ни желание, ни стыд. Это было всё вместе. — Мы пойдём до конца, Мори, — шепнул Лоренцо сзади, и его голос был тихим, но звучал как приговор. — Но только если ты, даже связанный и заклеенный, будешь с нами до последнего. И Мори, не в силах говорить, просто смотрит. И этот взгляд — молчаливый, взбешённый, обжигающий — это и есть его ответ. Не покорность. Не согласие. А вызов. Лоренцо и Блейз переглядываются — и им этого достаточно. Они не ждут кивка. Мори уже всё сказал. Молчанием. Взглядом. Дыханием, рвущимся сквозь магический замок. Дальше Лоренцо проводит смазанными пальцами по его складкам — медленно, будто смакуя каждый миллиметр, каждую реакцию, каждый нерв. Тепло, настойчиво, уверенно. И Мори — вздрогнул. Не так, как раньше — не злой, не дерзкий, не изрыгая проклятия, а тихо, почти невольно. Дёрнулся всем телом, будто от разряда, но тут же снова смирно осел на стол, цепляясь за остатки контроля, как утопающий за камень на дне. Щёки его были чуть розовыми, под скулами заиграли пятна, брови сдвинуты в упрямом напряжении, а носовые крылья раздувались от глубоких, старательно сдерживаемых вдохов. Он тяжело дышал через нос, лоб всё ещё уткнут в прохладную древесину, губы под магической лентой поджаты до болезненности. Лоренцо чуть приподнялся, взглянул на его профиль, и — улыбнулся. — Вот и хорошо, — выдохнул он, почти шепотом, касаясь пальцами тех самых мягких, чувствительных мест, которые заставляли даже самого упрямого зверя прикусить хвост. Он скользнул между складками, двигаясь мягко, без суеты, но с такой точной и интимной сосредоточенностью, что Мори выдал новый, резкий вдох, и весь слегка сжался, даже пальцы ног дернулись. Но остался на месте. Не дёргался. Только напрягся, весь — до дрожи. — Ты чувствуешь, да? — почти мурлыкнул Лоренцо, проводя по нему так, как будто не было ни нитей, ни стыда, ни всей той ярости, что буквально только что сверкала в глазах Мори. — Это же... приятно. Не страшно. Просто… живо. Мори зажмурился, брови сошлись ещё сильнее. Он всё ещё хмурился, сжав челюсть, словно пытаясь стереть с лица любую эмоцию. Но это не сработало — не на этот раз. — Он начинает таять, — пробормотал Блейз с хищным интересом, снова присаживаясь на край стола, чуть ближе. Он наклонился, разглядывая Мори почти научно, как будто перед ним была редкая и капризная алхимическая смесь: взрывоопасная, прекрасная — и завораживающе непредсказуемая. — Ещё чуть-чуть — и начнёт извиваться. — Он уже, — мягко отметил Лоренцо, чуть сильнее нажимая пальцами и ловя, как под кожей дрогнула плоть. Мори сдал дыхание. Первый раз не сдавленно, не агрессивно, а... как будто отпустил. Тело на мгновение расслабилось, нити чуть светлее мигнули, почувствовав эту перемену. Лоб прижался к столу плотнее, как будто он искал опору, спасаясь от нарастающей бури внутри. Но Лоренцо не торопился. Он хотел, чтобы это длилось. Он хотел видеть, как падает каждый щит. Он провёл пальцем чуть ниже, чуть глубже — и наконец Мори всхлипнул. Тихо, срываясь, сквозь нос, как будто сам себя этим предал. Его лицо горело, даже уши покраснели, но он по-прежнему не просил остановиться. — Прости, малыш, — пробормотал Лоренцо почти с лаской. — Но ты слишком чувствительный. Я просто обязан этим пользоваться. Блейз откинулся назад, довольно закатив глаза. — Слишком, слишком соблазнительный. Мори, тебе с этим бельём вообще жить нельзя — это угроза безопасности. Мы же, как магический спецотряд, просто обязаны тебя... обезвредить. Мори тихо зарычал сквозь нос. Но уже без прежней ярости. Это был голод. Позорный, обидный, но очень-очень настоящий. Мори тихо стонет. Звук вырывается почти случайно — не рёв, не яростный выдох, а что-то гораздо мягче, тоньше, почти предательски человеческое. Он дергается, но не резко — словно ток прошёл по телу, оставив его в напряжённой дрожи, затопленной чувствительностью. Лоренцо аккуратно провёл пальцами чуть выше, и задел клитор — почти невинно, будто бы мимоходом, но... Реакция Мори была немедленной. Он выгнулся — неосознанно, на пару жалких сантиметров, насколько позволяли золотые нити. Глаза у него распахнулись, ресницы дрогнули, лицо вспыхнуло почти до лихорадочной красноты. Из-под ленты, запечатавшей рот, вырвался сдавленный, почти умоляющий стон — короткий, дрожащий, полный смятения и разгорающегося желания. — А вот и ты, — прошептал Лоренцо, опускаясь чуть ниже, чтобы поцелуем коснуться места между лопатками. Его пальцы снова прошлись по чувствительной коже, задержавшись на крохотном пульсирующем бугорке, и он аккуратно поводил по нему подушечкой пальца — кругами, неторопливо, как будто это был не чужой человек под ним, а драгоценный инструмент, на котором он умел играть. Мори сжался, весь, как пружина. В нём боролись всё: стыд, гнев, гордость, но — он не мог не чувствовать. Всё было слишком остро: прикосновения, тёплое дыхание, влажная кожа, его собственное напряжение, будто скопившееся за месяцы. Всё это смешивалось в голове, и он не мог ни думать, ни бороться как раньше. Только стонать сквозь нос, прерывисто и всё тише, как будто боясь признаться себе, насколько хорошо. Блейз, сидевший рядом, смотрел на это с полуопущенными веками. Он почти не дышал. — Он ломается, — хрипло выдохнул он. — Не под тяжестью — под лаской. Ты его сводишь с ума. — Нет, — ответил Лоренцо, снова проводя пальцами по влажным складкам, задерживаясь на клиторе чуть дольше, надавливая едва ощутимо. — Он тает. А это совсем другое. Мори застонал снова. Уже громче. С надрывом, с глухим, сдавленным звуком, словно пытался остановить его где-то в горле, но не смог. И даже заклятие на губах уже не мешало — оно, наоборот, превращало каждый стон в глухой, обволакивающий ритм. Словно пульс, от которого дрожит воздух. Его бёдра подрагивали. Он пытался не двигаться, не отвечать на ласку, но... не мог. Всё его тело кричало: "да, ещё, глубже, сильнее", и он это чувствовал. Он ненавидел это — и в то же время жаждал. Лоренцо, не отрываясь от его спины, продолжал двигаться, теперь уже чуть смелее. Два пальца — один ласкает, другой держит — в этом было что-то интимно жестокое. Он был бережен, но без пощады. Словно хотел, чтобы каждый сантиметр Мори запомнил его — именно так. — Слышишь? — тихо спросил он у Мори, склоняясь к его уху. — Это твой звук. Не наш, не чужой. Только твой. Такой красивый... такой настоящий. Мори в ответ задышал глубже, глухо зарычал сквозь ленту. Его кулаки дрожали в путах, плечи дрожали, и даже ноги теперь непроизвольно сжимались — но не от страха. От блаженного напряжения. От ощущения, что сейчас... ещё немного... и он сломается полностью. Блейз прищурился. — Он уже почти там. Лоренцо усмехнулся, обвёл пальцем вокруг чувствительного бугорка, а затем — чуть, чуть сильнее надавил на него, снова лаская. — Не почти. Он уже здесь. Просто сам ещё не признал. И в этом, наверное, было самое вкусное. Мори кончает. Не как обычно — не с криком, не в ярости, не сопротивляясь. А вытянуто, дрожаще, как будто его тело само сдалось. Как будто всё, что он держал в себе — боль, гнев, стыд, возбуждение, страх — в одну секунду разом взорвалось под кожей и вышло наружу в одном протяжном, сладком стоне, глухо отразившемся в дереве стола. Он застыл, уткнувшись лбом в холодную поверхность, и всхлипнул — не от слёз, а от перенапряжения, от ощущения, будто ток разом пронзил всё тело. Его бедра вздрогнули, спина изогнулась, а руки дёрнулись в пут — может, бессознательно, может, инстинктивно, как будто организм сам не знал, что с ним сейчас происходит. Воздух вокруг будто уплотнился. Даже Блейз, обычно ехидный и спокойный, замолчал. Он смотрел на Мори — на его дрожащую спину, на красные уши, на стиснутые под магической лентой губы, из-под которых всё ещё вырывались тихие, рваные выдохи. Дыхание Мори было сбивчивым, шумным, и с каждым новым вдохом казалось, что он возвращается обратно — в тело, в реальность, в себя. Лоб у него всё ещё прижат к столу, пряди тёмных волос прилипли к коже, плечи чуть дрожали. Он не сопротивлялся. Просто лежал, пустой, как будто впервые за долгое время позволил себе отпустить. Лоренцо молчал. Его руки всё ещё были на бёдрах Мори — тёплые, крепкие, но не настаивающие. Он просто держал его. Просто был рядом. И в этой тишине, полной остаточного жара и разгорячённых дыханий, Лоренцо только тихо выдохнул: — Вот так. — Вот и хорошо, киса. Мори не ответил. Не мог. Но не потому, что не хотел. А потому, что сейчас — слов было бы слишком мало. Он дрожал не от страха, а от разрядки, от переполненности. Он издал тихий, почти жалобный выдох, будто из него вытащили всё — и ярость, и желание, и волю. Оставив только тело, чувствующее до боли, до сладости, до пустоты. Блейз наконец отстранился, выдохнул, и тихо сказал: — Он ослепительно прекрасен, когда ломается. Лоренцо наклонился ближе, поцеловал его в плечо — медленно, уважительно, мягко. И добавил, совсем шёпотом: — Только не сломался. Он просто... стал честным. И Мори, в ответ на эти слова, едва заметно кивнул. Тело всё ещё дрожало. Но в этом кивке была правда. Он позволил. Он принял. Он здесь. Лоренцо чуть наклоняется над всё ещё дрожащим, прижатым к столу телом Мори — и улыбается. Той самой ленивой, обольстительной и опасной ухмылкой, в которой всегда скрыто больше, чем кажется. — Ну что, киса... — выдыхает он, опускаясь чуть ниже, почти касаясь губами его уха. — Раз уж мы с тобой закончили... самое время позаботиться обо мне. Он легко цокает языком, откидывая в сторону полы мантии, и начинает расстёгивать ремень — медленно, нарочито громко, чтобы Мори слышал каждый металлический щелчок. Тот еле заметно вздрагивает, щёки у него по-прежнему горят, дыхание всё ещё не пришло в норму. Он не отвечает, но тело выдаёт — он всё слышит. И знает, что будет дальше. — Расслабься, — продолжает Лоренцо почти ласково, хмыкая, стягивая штаны. Те падают к его лодыжкам с шорохом ткани, и за ними следом — боксеры, приспущенные до середины бедра. Его стояк, напряжённый, налитый, сразу оказывается в поле зрения — и на фоне всего происходящего он выглядит... властвующе. Как логичное, закономерное продолжение всей сцены, доведённой до точки. Он берёт флакончик, всё тот же — со смазкой, слегка переливающейся в полумраке — и, не спеша, наливает немного масла на ладонь. Смазка течёт медленно, тягуче, и звук её скольжения по коже — липкий, влажный, предвкушающий. Лоренцо размазывает её по всей длине, обхватывая себя рукой, не отводя взгляда от Мори, всё ещё связанно лежащего на столе. — Смотри, какой ты сделал меня, — с наслаждением произносит он, проводя рукой вверх-вниз, по скользкому, гладкому стволу. — Один твой стон — и я чуть не кончил сам. Ты это понимаешь, да? Мори дергается, едва заметно, и не то чтобы в ответ, не то от нового прилива стыда — но уже не протестует. Глаза прикрыты, рот всё ещё плотно затянут лентой, плечи чуть дрожат, но он не отстраняется. И это говорит больше, чем любые слова. Лоренцо подходит ближе, обхватывая его бёдра, придерживая. — Расслабься, — повторяет он. — Я же буду аккуратным. Он пристраивается сзади, смазанным кончиком легко касаясь складок, и Мори вздрагивает. Снова. Не резко, не в протесте — а от того, что всё тело помнит. Каждую ласку, каждый шёпот, каждый толчок напряжения под кожей. Он даже не борется — просто чуть выгибается, принимая, позволяя. Лоренцо проводит головкой по входу, не вгоняя пока — просто надавливая, чувствуя, как Мори дрожит под ним. И шепчет — хрипло, прямо в разгорячённую шею: — Ты такой горячий. Такой мягкий. Я сейчас сойду с ума. Мори шумно выдыхает носом, почти судорожно. Его пальцы всё ещё сжаты в кулаки, нити светятся, но уже не сопротивлением — а напряжённым ожиданием. Лоренцо не спешит. Он любит это состояние — на грани, на вдохе, когда всё дрожит, и только один шаг — и весь мир меняется. Он обводит руками его бёдра, подаётся чуть вперёд — и...Лоренцо медленно, с неторопливым, издевательски ласковым нажимом, начинает входить. Сначала только кончиком — скользя по смазанному входу, тёплому, дрожащему, готовому — и в этот момент Мори снова вздрагивает. Не от боли — от переполнения ощущений, от неизбежности. Он зарывается лбом в стол, дыхание его сбивается, грудь тяжело вздымается, а золотые нити на запястьях вспыхивают теплее — чувствуют, как его тело охватывает новый виток напряжения. Пальцы сжимаются, ягодицы чуть сдвигаются, будто он сам себе мешает расслабиться до конца, но... всё равно не уходит. Не кричит, не дергается, не отталкивает. Лоренцо, стиснув зубы, медленно продвигается глубже. — Вот так… — прошептал он с хриплым наслаждением. — Вот, киса. Чувствуешь?.. — Ты принимаешь меня так, как будто тебя для этого сделали. Каждый раз заново. И всё равно — идеально. И он входит до конца. Целиком. Плотно. Уверенно. Оседая на него всем телом, тёплым, живым, сдержанно дрожащим от желания, которое невозможно уже было скрывать. Мори издаёт ещё один глухой, приглушённый стон — не резкий, но такой насыщенный, что даже в нём чувствовалось: это почти слишком. Его лоб по-прежнему прижат к столу, плечи напряжены, но спина будто слегка выгибается ему навстречу — покорно, красиво, мучительно искренне. И вот тогда Блейз, всё это время сидящий на краю стола, наклоняется ближе. Он наблюдал за каждым моментом, не торопясь вмешиваться, только лениво покачивал ногой в воздухе и ухмылялся — той самой ухмылкой, в которой всегда прятался и яд, и интерес, и что-то почти завистливое. Он наклоняется к Мори, их лица теперь почти на одном уровне — а у Мори, горящего щёками и тяжело дышащего сквозь ленту, глаза на секунду распахиваются. Полные ярости. Полные стыда. Полные... желания, которое он ненавидел в себе. И Блейз, не сводя с него взгляда, мурлычет: — А ведь, если честно, ты сейчас выглядишь просто неприлично хорошо. Он чуть улыбается, глядя, как под Мори вздрагивают пальцы. — Прямо как живой грех. Такое... наказание для всех нас. Он обводит пальцем по щеке Мори — легко, но явно нарочно. — И знаешь, что самое страшное? Пауза. Тонкая, как струна. — Тебе это нравится. Пусть ты и убьёшь нас за это потом. Мори дергается. И неясно — от злости, от стыда, от накопившегося жара, который захлестнул изнутри, как лавина. Он издаёт глухой, злой выдох — и если бы не магия, он бы точно вцепился в Блейза зубами. Но не может. Блейз чуть склоняет голову, театрально вздыхает: — Прекрасный зверь в золотых цепях... Какой позор, что я всё ещё в штанах. Он усмехается и добавляет, почти между делом: — Но, знаешь, пока ты весь в Лоренцо — мне даже не хочется вмешиваться. Я просто смотрю. И чертовски наслаждаюсь. Лоренцо в это время начинает двигаться. Медленно, вдавливаясь и выходя почти до конца, в ритме, не спеша — будто специально, чтобы Мори чувствовал каждый дюйм, каждый толчок. Чтобы не осталось ни одного сантиметра внутри, который не отзывается. И он чувствует. Всё. Лоренцо двигается с мучительной, тщательной медлительностью, словно смакуя не столько сам процесс, сколько каждую реакцию Мори. Он будто намеренно держит ритм на грани: слишком медленно, чтобы дать разрядку, и слишком глубоко, чтобы можно было игнорировать. Каждое движение — как удар по нервной системе. Глубокий, вязкий толчок, от которого у Мори дергается всё тело: спина выгибается, пальцы сжимаются, бедра дрожат. Даже дыхание сбивается на судорожные выдохи, а глаза — полуоткрыты, затуманенные, влажные от напряжения. Он весь горит. И не просто от смущения или физической чувствительности. Это — целый коктейль: остаточный оргазм, унижение, бессилие, возбуждение, которое только усиливается с каждым новым вхождением. Магическая лента всё ещё на губах, но если бы её не было — он бы кричал. От отчаяния, от ярости, от стыда и — что хуже всего — от наслаждения, которое разрывает его изнутри. Лоренцо подаётся вперёд, двигаясь глубже, и с каждым толчком Мори вздрагивает, как будто его тело не успевает адаптироваться. Нити на запястьях уже не пульсируют тревогой — они светятся мягко, ощущая, как напряжение в теле сменилось чем-то другим. Податливым. Горячим. Гибким. — Боги, — выдыхает Лоренцо сквозь зубы, придерживая Мори за бёдра. Его голос глухой, пропитанный желанием и одержимостью. — Ты чувствуешь, как ты меня берёшь?.. — Словно ты рожден для этого. Сделан, чтобы впитывать меня... полностью. И он снова входит, чуть быстрее, чуть сильнее, уже с нажимом, от которого у Мори вырывается сдавленный стон, полный упрямого отчаяния. Он не хочет быть таким. Но тело — предаёт. С каждым новым движением — по коже волнами расходится дрожь, грудь вздымается всё тяжелее, лоб всё ещё упирается в стол, но теперь не в отчаянии, а чтобы не потерять точку опоры в этом нарастающем, нескончаемом блаженном аду. И тут Блейз, всё так же сидящий рядом, снова наклоняется ближе. Он смотрит на лицо Мори, изучает его, как произведение искусства, как откровение, раскрывающееся на глазах. — Он почти снова, — говорит он вполголоса. — Посмотри на него, Лоренцо. Он держится... но ещё немного — и хлынет второй раз. Мори шипит сквозь нос, щёки ярко горят, тело дергается. Он пытается отвернуться, но Блейз мягко — почти нежно — берёт его за подбородок, разворачивая лицо к себе. — Не прячься, — тихо говорит он. — Ты прекрасен. Даже в своём позоре. Особенно — в нём. Лоренцо вдруг резко входит до конца, и в этот момент Мори всхлипывает — рвано, болезненно, будто от удара. Его тело выгибается, и он почти вскакивает, если бы не крепкие руки и светящиеся путы. Волна удовольствия, мощная, сладостная, нахлынувшая с новой силой, бьёт в позвоночник, как удар молнии. — Он готов, — улыбается Лоренцо, ускоряя темп, теперь толчки становятся глубже, тяжелее, влажные звуки тела об тело наполняют воздух, и всё это звучит как грех. Сочный, запретный, горящий грех. Блейз подносит губы к его уху: — Давай, киса. Второй раз — будет громче. И он прав. Потому что Мори не выдерживает. Оргазм настигает его снова. На этот раз — дольше. С громким, протяжным, почти жалобным стоном, вырвавшимся сквозь магическую ленту, так громко, что даже чары чуть вибрируют от силы его эмоции. Тело бьёт дрожь. Он трясётся весь, от пальцев до плеч, будто сломан — но не побеждён. Это не покорность. Это — живая, честная капитуляция тела перед тем, чего ум отказывался принять. Он всё ещё зол. Всё ещё горит. Но он горит уже внутри, не снаружи. И каждый их взгляд, каждый шепот — только подкидывает в огонь. Лоренцо, захрипев, продолжает двигаться, уже на грани. Он не может остановиться. Не сейчас. Не с Мори, таким податливым, пропитанным жаром, святым и грязным одновременно. Блейз всё ещё рядом. Он касается его щеки. — А ведь мы только начали, — шепчет он. — Ты знал? И в глазах Мори — ярость, стыд, желание и… пустота после разрядки. Он не отвечает. Он дышит. А это уже — больше, чем слова. Лоренцо сдавленно выдыхает, и в какой-то момент теряет остатки самоконтроля. Он резко подаётся вперёд, и бедра встречаются с ягодицами Мори с глухим, влажным звуком. Его движения становятся жестче, острее — теперь это не просто акт, это власть, это право добить до конца, оставить в теле Мори каждую вспышку своей жажды. Он тянется рукой, хватает Мори за волосы — крепко, близко к корням — и резко дёргает его голову назад. Мори всхлипывает — пронзительно, без звука, почти внутри себя, потому что рот всё ещё стянут магической лентой. Только гортанный, задушенный стон — «м-м-м-м!» — вырывается наружу, сквозь заклеенные губы, как будто он умоляет. Но о чём? — о пощаде или об обратном — непонятно. Его лицо — картина сама по себе. Щёки пылают, глаза полуприкрыты, брови сведены. Взгляд метается — то вниз, то в сторону, то просто в пустоту. Плечи дрожат, спина в выгибе, как струна. Каждый новый толчок Лоренцо заставляет его вздрагивать всем телом. Он не может сдерживать звуки — и не может их выговаривать. Только хриплое, почти жалобное мгх-м-м-м-м…! вырывается из него, снова и снова, с каждым вхождением всё громче, всё пронзительнее. Блейз замирает на секунду, глядя на это. А потом — тихо, с восхищённой тенью в голосе — достаёт из внутреннего кармана пальто свой магический кристалл-сниматель. Один щелчок — и вспышка. Снимок — точно в лицо Мори. Выражение, что застыло на нём: между вынужденным подчинением и подавленным восторгом, между стыдом и вожделением. — Чистая поэзия, — хмыкает Блейз, любуясь получившимся кадром. Он подносит кристалл ближе, прокручивая изображение. — Ты знаешь, Мори… с таким выражением ты бы украсил любой секретный альбом с запретным содержанием. Он поднимает взгляд, снова глядя в глаза Мори, наклонившись ближе. — А может, и не такой уж секретный, если ты продолжишь так смотреть. Он касается пальцем его подбородка, будто размышляя, не сделать ли ещё один снимок. Лоренцо же входит резко, мощно, с напором, уже не сдерживаясь. Он рычит, вцепившись в волосы Мори, удерживая его на нужной высоте, заставляя смотреть вперёд, дышать, чувствовать. — Почувствуй меня, — глухо шепчет он, почти сквозь стиснутые зубы. — Почувствуй всё. До последней капли. — Ты мой. И с очередным толчком Мори снова дергается, плечи у него сотрясаются, дыхание сбивается в горячий, хриплый вздох — и даже сквозь ленту слышно, как глубоко он увяз. Блейз тихо смеётся. — Ах, боги… ты же снова готов, да? Он берёт ещё один снимок. И добавляет, словно самому себе: — Этот день определённо войдёт в историю. Или в шантаж. Кто знает? И Мори… Мори в этот момент ломается. Не телом — телу уже всё равно. Но внутри — где-то под кожей, в той точке, где ярость всегда была сильнее боли, стыд всегда побеждал слабость, и он сам всегда был главным врагом себе. Что-то там даёт трещину. И пока Лоренцо двигается внутри него, и Блейз щёлкает кристаллом, он вдруг понимает, что вырваться — уже не получится. Не в этот день. Не с ними. И магическая лента на его губах только усиливает его молчаливый крик. М-м-м-м! Глаза Мори широко распахнуты на миг — а потом начинают закатываться назад, как будто разум отрывается от тела, словно что-то слишком сильное, слишком острое пронизывает его изнутри. Ещё одно движение Лоренцо — глубокое, точное, как выстрел — и волна, накатившая на Мори, вырезает воздух из его лёгких. Он всхлипывает — глухо, сдавленно, почти жалобно, и в то же время… сладко. Нечто между мольбой и благодарностью, между «прекрати» и «не останавливайся». Из уголков глаз текут слёзы. Не от боли — от переполненности. От того, насколько много сейчас внутри. Ощущения, чувства, удары телом в тело, дрожь, наплыв удовольствия, невозможность выговорить ни слова — всё это распирает его изнутри, превращая в живую, дрожащую ноту. Он дрожит, судорожно вздрагивая каждым нервом, и слёзы оставляют мокрые дорожки по разгорячённым щекам. — О, Мори… — Блейз прищуривается, подаваясь вперёд. Он зачарован. Его пальцы замирают над кристаллом, но он не делает снимок сразу. Он просто смотрит. — Ты сейчас как из порнографической баллады. Вся эта смесь страсти, боли, стыда, слёз и… восхищения. Он наклоняется ближе, чуть касаясь щекой его виска, горячо выдыхая в ухо: — Ты невероятный. Ты сам это чувствуешь? Мори не может ответить. Голова запрокинута, спина выгнута в дугу, губы всё ещё сжаты лентой, и каждый вдох звучит как стон сквозь молчание. — М-м-м-м…! Снова. Протяжно. И с надрывом. Лоренцо продолжает. Резко, быстро, с напором, будто наказывает и боготворит одновременно. Его стоны уже срываются — глубокие, гортанные, он на грани. Он ощущает, как тело Мори пульсирует, подрагивает под ним, затягивает, не отпускает. Он сам едва держится, но удерживается — чтобы протянуть ещё немного. Чтобы видеть, как лицо Мори становится всё прекраснее, всё нечеловечнее в своей отдаче. — Смотри на меня, — вдруг говорит Лоренцо, голос хриплый, срывающийся. — Я хочу видеть твои глаза, когда ты ещё раз сорвёшься. Мори открывает глаза. Медленно. Влажные, распахнутые, затуманенные, полные и боли, и восторга. Зрачки расширены, взгляд… почти освобождённый. Блейз всё-таки делает снимок. Щелчок. — Прекрасно, — шепчет он, и его голос дрожит от восхищения. — Я потом нарисую это. И вставлю в раму. — Или, — ухмыляется он, — в твою досье. Кто знает, где пригодится, любимый староста. Слёзы стекают вниз, смешиваясь с потом. Лицо Мори — как икона падения и экстаза. А ночь — всё ещё не окончена. Лоренцо сдавленно выдыхает, приглушённо зарычав — почти зверем, почти на грани распада. Его тело замирает в последнем резком толчке, глубоком до предела, и он входит ещё раз… и ещё, медленнее, уже бессознательно — просто чтобы вжечься в это до конца. И вот он кончает. Глубоко. Сильно. Долго. Судорожно вздрагивая всем телом, впиваясь пальцами в талию Мори, опуская голову на его спину, чтобы не закричать слишком громко. Он чувствует, как всё внутри Мори горячо сжимается, принимает, втягивает, словно тело само требует этого — как будто и было создано именно для этого момента. И в эту же секунду — как молнией — проходит по телу Мори. Пробирает. До костей. До центра. До самого нутра. Глаза его распахиваются, зрачки расширяются, и он дёргается, не в силах себя удержать. Всё тело напрягается дугой, ноги дрожат, руки стискиваются в кулаки, а затем — внезапно, мощно, стремительно — из него вырывается сквирт. Брызжет горячо, хлестко, как реакция на всё, что было до этого — на глубину, на власть, на плоть, на боль, на унижение и на восторг. Он не может это сдержать. Просто льётся. На стол. На кожу. На ноги. На пол. Даже на руку Лоренцо, что всё ещё держит его за бедро. Мори стонет — приглушённо, дрожа — и почти плачет. Из его глаз вновь катятся слёзы, но теперь уже непонятно, откуда они: от оргазма, от перегруза, от себя. Мокрые следы на щеках, а под ним — уже не только пот, но и следы этого взрыва. Лоренцо замирает. Он всё ещё внутри. Всё ещё горячий, тяжело дышащий. — Чёрт… — выдыхает он. — Вот это, киса, было… Он замолкает. Потому что нет слов. Блейз тихо смеётся. Он уже не смеётся — он просто сидит, в изумлении. — Ты серьёзно? Сквирт? — он прищуривается, наклоняется ближе, словно рассматривая последствия, как на выставке. — Это было… великолепно. Он проводит пальцем по столу, где осела тёплая жидкость, смотрит на блеск, и щёлкает ещё один снимок. — Это, определённо, шедевр. Я распечатаю это как артхаус. Мори дрожит. Он всё ещё дышит слишком быстро. Щёки в слезах, рот заклеен, глаза стеклянные. И всё его тело — сдаётся. Но оно всё ещё живёт. Бьётся. Светится изнутри. Это — не просто оргазм. Это был выплеск, катарсис, прорыв. Молча, дрожа, он остаётся лежать. Ни один из троих ничего не говорит. Только тяжёлое дыхание. Мокрые пятна. Пульсация. И день, что ещё не закончилась. Лоренцо, тяжело выдохнув, наконец выходит из Мори — медленно, почти лениво, как хищник, насытившийся охотой. Он откидывается назад и садится на край стола, проводя рукой по волосам и наслаждаясь тем, как его тело пульсирует в такт остаточному напряжению. Мори остаётся лежать, влажный, дрожащий, обессиленный, тяжело вдыхая через нос. Лента с его рта всё ещё не снята, руки — в заклинании. Он едва может пошевелиться, а глаза всё ещё затуманены послевкусием и шоком. Тогда Блейз встаёт, неторопливо, с мягкой, почти ленивой ухмылкой. Подходит ближе и, прежде чем занять место Лоренцо, наклоняется к Мори. — Тш-ш-ш, — шепчет он, и его голос теплее, чем был прежде. — Всё хорошо, киса. Всё хорошо. Ты умница. Очень хорошо держался. Он проводит рукой по его талии, чуть надавливая, чувствуя, как кожа вздрагивает под его пальцами. Касается губами шеи, оставляя мягкий, влажный поцелуй чуть ниже уха, а затем медленно спускается к плечу. — Сперва... ты должен подышать. Я же не зверь. — Он усмехается и щёлкает пальцами. В тот же миг заклинание на запястьях Мори ослабевает, исчезая, и руки, наконец, свободны, пусть и всё ещё дрожат. Потом он осторожно касается его лица, и лепестки тишины — та магическая лента, что удерживала рот, — рассеиваются, как дым. Мори отпускает первый настоящий выдох — хриплый, протяжный, полный воздуха и дрожи. Он шевелит губами, кашляет, пытается восстановить контроль, а затем срывается на ещё один резкий вдох, будто только что всплыл на поверхность. — Вот так. Тише, — Блейз продолжает гладить его, обхватив ладонью бёдро. — Ты просто… посиди так. Я никуда не тороплюсь. Он пока даже не трогает себя, просто стоит рядом, ощущая, как Мори постепенно приходит в себя. — Ты хочешь воды? Или пару минут покоя? — спрашивает он, без привычной насмешки, просто наблюдая, как Мори медленно оживает, всё ещё всё в слезах, но уже свободный. Мори лежал, тяжело дыша, лицо всё ещё было прижато к прохладной поверхности стола. Его щёки горели, будто кожа сама стыдилась того, насколько жарко было внутри. Сердце билось в горле, в висках, в пальцах. Руки дрожали, когда он медленно опустил их на столешницу, всё ещё не веря, что они свободны. Он пытался опереться, но тело тут же отозвалось слабым подламыванием — как будто всё в нём было разбито, растерзано и заново собранно. Он с трудом поднял голову, немного, лишь чтобы вдохнуть глубже, а потом опустился снова, уткнувшись лбом в сгиб локтя. — Молодец, — снова услышал он голос Блейза. На этот раз тот звучал приглушённо-тепло, почти… нежно. Теплые пальцы коснулись его лопатки, двигаясь медленно, успокаивающе, будто подбирая ритм его дыханию. — Ты выстоял. Ты был прекрасен. До последней капли. Мори с трудом сглотнул. Голос внутри него всё ещё кричал: «уходи, не давайся больше, не дай им сломать…» Но телу было плевать. Оно медленно погружалось в себя, в тяжёлую тёплую тень послевкусия, где всё звенело и вибрировало, где всё ещё чувствовался Лоренцо, будто он всё ещё был внутри. Слёзы текли, но он больше не пытался их остановить. Не хватало сил. Он просто лежал — слабый, разгорячённый, униженный и прекрасный в этой полной, абсолютной отдаче. Блейз тем временем подошёл ближе. Его движения были не спешны, почти уважительные, будто он понимал: сейчас переживалось нечто важное. Он наклонился, касаясь губами позвоночника Мори — медленно, будто целовал порцию боли, что осталась в нём. — Дыши, — снова прошептал он. — Это как после бури. Твоё тело гудит, да? Он усмехнулся: — Так бывает, когда оно кричит «хватит» и одновременно хочет «ещё». Мори сжал кулаки, но не ответил. Только вздрогнул. Плечи чуть вздрогнули, дыхание сорвалось — и он заплакал тише, почти неслышно, как плачут те, кто уже даже не борется с чувствами, а просто сдаётся в них. Блейз сел рядом, скрестив ноги, глядя на него со стороны. — Ты сильный, Мори. Он подался вперёд, снова касаясь ладонью его волос, поглаживая от корней к шее. — Ты не представляешь, насколько. И я, чёрт возьми, не устану это повторять. Тишина между ними длилась несколько секунд, наполненная только их дыханием. И только потом, не спеша, Блейз наконец встал и начал медленно расстёгивать свою рубашку. — Отдохнул? — спросил он мягко. — Я бы мог подождать ещё… но ты же знаешь, я нетерпеливый. И улыбнулся. Тихо. Чуть хищно. И с восхищением. Мори дышит уже чуть ровнее, хотя всё тело всё ещё ломит — от перегрузки, от слишком острого наслаждения, от чужого веса, от собственного бессилия. Он молчит, ощущая, как по волосам снова прошлись пальцы Блейза, но на этот раз уже не терпеливо, не похотливо, а почти… по-дружески. И тогда — как всегда в такие моменты, когда будто бы всё замирает — он приходит в себя. Медленно, с усилием, подняв голову и чуть скривившись, Мори вслушивается в слова Блейза. Про "сильный". Про "восхищаюсь". Про "не устану повторять". Он фыркает. Сначала глухо. Потом — чуть громче. — Твою ж мать, — сипло выдавливает он, голос всё ещё с хрипотцой, будто горло саднит. — Вы, ублюдки, не друзья, а просто проклятие. Он морщится, чуть приподнимаясь на локтях, щурясь на Блейза, который как раз стягивает рубашку с плеч. — Какая, нахрен, поддержка. Какое "сильный". Ты сейчас говоришь как училка на выпускном, которой по барабану, кто ты, лишь бы фото получилось приличное. Блейз тихо смеётся. Мори закатывает глаза. — Лоренцо меня чуть не трахнул до потери сознания, ты сидел и фоткал, как будто это галерея современного искусства, а теперь, блядь, гладишь меня по голове и дышишь мне в ухо, как отец года. Он шумно вдыхает, проглатывая остатки дрожи в горле. — Знаешь, если вы меня не убьёте этим всем — я вас сам прокляну. И тебя, и Лоренцо. В бессонницу, импотенцию и зависимость от жабьих яиц. Он кашляет, почти посмеиваясь в голос. — Только дайте воды сначала. Он всё ещё дерзкий. Всё ещё с язвой. Всё ещё — Мори. Даже в разбитом состоянии, даже с красными глазами и следами на шее, он ни на секунду не сдаёт свою суть. Блейз подходит ближе, присаживаясь рядом, подавая флягу с водой, которую достал, как ни странно, из ниоткуда. — За жабьи яйца спасибо, конечно. Запишу себе. Но ты, киса, просто божественен, когда злишься. Он чуть щёлкает его по носу. — Так и знай: я тебя просто обожаю. Особенно в такие моменты. Мори пьёт, шумно. Потом сплёвывает. — Тьфу. Маслом от тебя воняет. — Это потому что я пахну победой, — Блейз самодовольно улыбается. А потом — наклоняется. И целует его в висок. Блейз, уловив момент — то самое хрупкое равновесие между насмешкой и слабостью, между огрызанием и тем, как Мори машинально прижимается к его касанию, — не торопясь, поднимается. Серьёзность в его глазах вспыхивает почти неуловимо, как отсвет пламени в глубине янтаря. Он берёт Мори за запястья, осторожно, не сдерживая, просто направляя, чтобы тот сел прямо, опираясь на край стола. Сам Мори при этом фыркает, но послушно двигается, пока дрожащие колени не касаются боков Блейза. — Вот так, — шепчет тот, глядя ему в лицо. — Красавец. Он наклоняется, касаясь губами его щеки — почти нецелуя, почти просто дыша кожей. А затем, с мягкой настойчивостью, проводит ладонями по его бёдрам, раздвигая их чуть шире. — Ну что ж, — голос его становится ниже, плотнее, и в нём снова проступает тот самый оттенок, от которого у Мори в животе всё сжимается в тугой узел. — Моя очередь. Мори вскидывает взгляд — и встречается с глазами Лоренцо, который всё это время сидел в стороне, будто охотник, уже насытившийся, но всё ещё наблюдающий за игрой. Он лениво облизывает губы и, заметив, куда скользнул взгляд Мори, ухмыляется, слегка мотнув головой, будто благословляя на продолжение. Блейз между тем устраивается ближе, одной рукой обнимая Мори за спину, подтягивая к себе, а другой — сжимая его бедро, ощущая, как мышцы под пальцами вздрагивают. Его член уже твёрд, пульсирует с нетерпением, прижавшись к разгорячённой коже Мори. — Знаешь, — выдыхает он ему в губы, проводя носом вдоль его щеки, — ты такой вкусный, когда ломаешься. Он приподнимает Мори чуть выше, усилием, будто бы невесомого, и усаживает на край стола окончательно, чтобы их тела сомкнулись. — Надеюсь, ты не сильно скучал по мне, пока Лоренцо делал всю тяжёлую работу, — усмехается он, а его рука скользит вниз, к промежности Мори, и замирает там, тёплая, широкая, с давлением, от которого тело Мори вновь начинает сдаваться волне. — Потому что я, киса, соскучился. Очень. И сейчас я хочу всё. Он толкается вперёд, раздвигая его ноги шире, прижимаясь ближе, и Мори, несмотря на язвительность, всё же прикусывает губу, прерывисто выдыхая, когда снова ощущает — горячий, твёрдый, тяжёлый. Лоренцо, лениво откинувшись назад, наблюдает. Его рука скользит по собственному бедру, а губы чуть приоткрыты — не от желания вмешаться, а от смакования вида: как Мори, дрожащий, всё ещё с красными глазами, снова принимает. А Блейз, уже чуть дрожа от возбуждения, проводит ладонью по животу Мори, чуть надавливая вниз, туда, где всё и так звенит. — Дыши, — говорит он снова. — Мы не закончили. Ты же знаешь. И толкается вперёд. Медленно. Сладко. И до дна. Блейз входит в него медленно, с наслаждением, будто смакуя каждый миллиметр, каждый вдох, каждый отклик. Его движения — тягучие, вязкие, как мёд, и в этом нет ни капли спешки. Он словно продолжает игру Лоренцо, но делает это по-своему — жарче, глубже, ближе. Мори сначала сдавленно выдыхает, голова запрокидывается, пальцы сжимаются в воздухе… но уже в следующий миг он с рывком притягивает Блейза к себе — обвивает руками за шею, прижимая его ближе, крепче, будто удерживая на месте. Он зашипел сквозь зубы, почти зло, но голос дрожал от наката: — Твою мать… вы даже внутри по-разному двигаетесь… Пауза, короткий вдох, и он почти зло прошипел ему в ухо: — И шириной отличаетесь. Пиздец как. Лоренцо — как клинок. Ты — как, блядь, таран. Блейз усмехается, горячее дыхание скользит по щеке Мори: — А тебе, киса, всё мало. И то, и это — и ты всё ещё сдыхаешь по ощущениям. Он толкается чуть глубже — сильнее, вызывая очередной сдавленный звук из груди Мори, и при этом проводит ладонью вдоль его спины, придерживая. — Скажи ещё раз, кто из нас "отец года", а кто — просто галерея современного траха? Мори судорожно втягивает воздух, когтисто сжимаясь за его плечи: — Ты — хреново оформленная экспозиция, — выдавливает он, почти сквозь стон. — Очень навязчивый артхаус. Блейз хохочет тихо, хрипло, и двигается глубже, чуть резче: — Тогда я выставлюсь у тебя внутри. Полной серией. И двигается дальше. А Мори — с яростью, с дрожью, с пульсацией от каждого толчка — всё ещё держит его за шею. И не отпускает. Блейз входит медленно, но с каждой секундой глубже, сильнее, шире, пока тело Мори снова не выгибается в дрожи — уже знакомые, уже почти родные, но всё равно обжигающие. Его дыхание срывается, кожа под ладонями Блейза пульсирует, будто в ней всё ещё живёт остаточный ток от Лоренцо — а теперь накладывается и другой ритм, другой почерк. Грубее. Глубже. Теснее. Мори сдавленно стонет и снова цепляется за шею Блейза, крепко, будто это единственное, за что он может держаться в реальности. Пальцы скользят по вспотевшей коже, вцепляются в волосы на затылке. Он почти шепчет, но с ядом, с тем характерным мори-поцарапанным голосом, в котором сквозит всё — и отчаяние, и возбуждение, и злость: — Пиздец вы разные… Он дергается на толчке, глаза полузакрыты, губы дрожат. — Лоренцо входит, как будто высчитывает каждый миллиметр… а ты просто… Он зашипел, вцепившись в плечи Блейза. — …вламываешься, как будто это не я, а хренова дверь в бар. Блейз наклоняется ближе, зарываясь носом в шею, язык проходит по вспотевшей коже, оставляя влажную дорожку. Он улыбается, губы касаются мочки уха: — А может, ты и есть моя дверь. Он вдавливается в него до самого конца, глухо выдыхая: — Только вот ты не скрипишь, киса… ты поёшь. Мори срывается на стон, одновременно захлёбываясь в нём и выдыхая сквозь стиснутые зубы: — Ты чёртов ублюдок. Это не комплимент. — А я и не просил, — почти мурлычет Блейз, двигаясь теперь в ритме — плотном, обволакивающем, как жар от камина. — Но приятно, что ты замечаешь нюансы. Особенно размер. Мори мотает головой, откидываясь назад, поддерживаемый только руками Блейза. Его спина выгибается, тело дрожит, бёдра снова слабо сдвигаются, будто инстинктивно хотят закрыться — но Блейз тут же придерживает, не позволяя, заставляя Мори оставаться открытым, уязвимым, горящим. — Твою мать, — сквозь хриплый выдох. — Даже внутри ты… — он судорожно хватает воздух, — …ты как будто больше. — Я и есть больше, — довольно шепчет Блейз. — В отличие от Лоренцо, я не просто оставляю следы. Я переписываю твою память. Он толкается ещё — глубже, жёстче, чувствуя, как под ним трясётся каждый нерв, и как Мори сдавленно стонет, уже не сопротивляясь, но всё равно фыркая сквозь стоны: — Господи… хватит говорить, ты как рекламный буклет с членом. — И всё же ты меня читаешь, — усмехается Блейз, вжимаясь лбом в его висок, — до самой последней страницы. И двигается. Всё быстрее. Горячее. Ритм сбивается, становится хаотичным, как импульс. И Мори больше не цепляется за слова. Он уже не язвит — лишь цепляется за плечи, будто тонет. Грудь ходит ходуном, губы влажные, по подбородку снова ползёт слеза — уже не от боли, уже просто от перегрузки. Блейз не отводит взгляда. Не выпускает. Не отпускает. Он будто вбивается в саму суть Мори, добираясь до того, что пряталось под колкостями, под бравадой, под всей этой шипящей яростью. Он видит, как Мори дрожит. Как дрожит не тело — всё. И вместо слов он только шепчет: — Я здесь. Я держу. Ты не развалишься. Пока я в тебе — ты собран. И Мори, впервые, не отвечает. Он только крепче обнимает его за шею. Без яда. Без слов. Просто — держится. Блейз, вглубившись до самого конца, не сразу двигается дальше. Он замирает — чтобы почувствовать. Всё. Как Мори дрожит на нём. Как его внутренности сжимаются — медленно, судорожно, будто не хотят отпускать. Как тело Мори само откликается на каждое движение, даже мельчайшее. А потом, не отрывая взгляда, он медленно скользит ладонью вниз, к его животу, задерживается там, чуть надавливая, будто чувствует, как сам себя ощущает внутри… и уже затем — ещё ниже. Пальцы находят клитор с уверенностью и вниманием, которого от Блейза обычно не ждут. Он касается не резко — но намеренно. Кругами, мягкими надавливаниями, как будто будто знает, что в этом месте всё давно пульсирует в ожидании, звенит. — Вот он, — выдыхает он, — твой центр вселенной. Смотри, как он дрожит. Ты весь тут. Мори выгибается, почти резко, будто пронзённый током. Губы его распахнуты, дыхание рвётся из груди с хрипом, а внутри — всё становится узким, тесным, горящим. Он сжимается на Блейзе, словно невыносимо терпеть всё сразу — проникновение, движения, пальцы, этот голос, жар, и ласку, и боль, и этот чертовски интимный контроль. — Х-хватит… — сипит он, но голос срывается. — Блейз, блядь, я сейчас... — Вот именно, — мурлычет тот, всё ещё двигаясь в нём. — Давай. Разнеси меня изнутри, киса. Он усиливает нажим, чуть ускоряя круговые движения пальцев, чувствуя, как клитор отзывается почти судорожно, как всё тело Мори начинает вибрировать. Его мышцы сжимаются на Блейзе, будто в пульсациях, будто ураган надвигается изнутри. — Чувствуешь, да? — прошептал он, касаясь губами его щеки. — Как ты становишься ужасно тесным, как будто хочешь раздавить меня собой. Мори стонет — низко, почти глухо, дрожа, будто в огне. Всё его тело сотрясается в темпе, который диктует Блейз: толчки в глубину, надавливания пальцами, дыхание в ухо, слова — липкие, обволакивающие, которые прилипают к сознанию, расплавляя остатки сопротивления. — Ты сжимаешь меня так… — Блейз шипит, зарываясь в его шею. — Ещё чуть-чуть — и я сам сорвусь. Мори ничего не отвечает. Только крепче вцепляется в его плечи. Только выгибается сильнее. Только стонет уже без контроля, без фильтра — хрипло, с надрывом. Он не может больше держаться. Он чувствует, как всё в нём горит. Как клитор ноет от сладкой пытки. Как член Блейза двигается глубоко, стабильно, с той самой шириной, что он сам проклял минуту назад… и теперь — благодарен за неё. И он рвётся. На грани. Сжатый, мокрый, горящий — как точка невозврата, в которую его вогнали, оставив держаться лишь за чьё-то дыхание. Блейз знает. Он это чувствует. Он не отпускает. Он толкается глубже, надавливает сильнее, прошептывает с жаром: — Давай. Рви меня. Закричи моим именем. И мир в этот миг для Мори действительно рушится. Мори действительно рушится. Всё в нём трещит — но не от боли, а от невозможности удерживать. Мышцы подрагивают в волнах, будто в теле открывается новая глубина, новая истерзанная нота, натянутая до скрежета. Он не то чтобы кончает — он взрывается. Всё сжимается на Блейзе — всё. Внутри — судорожно, мощно, с безжалостной пульсацией, будто его организм мстит, прожигая изнутри ту самую ширину, что он только что проклял. А пальцы на клиторе — не отпускают. Не позволяют ускользнуть от финального толчка. И он кричит. — Блейз! Имя вырывается на вдохе, захрипевшее, сорванное, будто не голосом, а самым нутром. Горло саднит. Глаза в слезах. В теле — огонь, хлещущий сквозь кости. А Блейз — замирает на долю секунды. Его глаза расширяются, дыхание срывается, и он чувствует это полностью. Как Мори пульсирует на нём. Как всё внутри сжимается так, что даже он — этот самодовольный хищник — вдруг рвано выдыхает, зарываясь лицом в шею Мори, приглушая собственный стон. Он едва удерживается. Он стиснул зубы. Его движения становятся короткими, сбивчивыми, уже без насмешек. Ритм — животный. Давящий. Безмерный. — Чёрт… ты… сжимаешь меня как капкан… Он едва может дышать. Но продолжает двигаться — всё ещё в Мори, всё ещё внутри этой дрожащей, разорванной оболочки, которая всё равно не сдалась. Только позволила. Только на секунду. Только потому, что сама захотела. Мори, задыхаясь, всё ещё дрожит. Его руки слабее, но не отпускают. Он всё ещё обнимает Блейза за шею — теперь почти без сил, но не сдавая хватку. Он уткнулся в плечо, губы влажные, дыхание рваное. И всё, что он может прошептать — это хриплое, почти выдохом: — Ненавижу тебя… Блейз смеётся. Не громко, не издевательски — глухо, как будто его и самого шатает. — Я тоже тебя люблю, киса. Он двигается ещё. И ещё. До конца. Пока не чувствует, как сам накрывается — стремительно, неудержимо, сжимающийся в точку. Толчок. Рывок. Глухой, сдавленный стон прямо в шею Мори. И он замирает внутри — полностью, глубоко, тяжело — кончая с дрожью, с отдачей, с жаром, который будто пронзает их обоих. Некоторое время они не двигаются вовсе. Только дыхание. Смешанное. Пульсирующее. Мори чувствует, как горячая сперма заполняет его. Как пульсирует внутри. Как тело до сих пор реагирует — мелкими, остаточными спазмами, подрагиваниями, будто до конца не отпустило. А Блейз, всё ещё в нём, обнимает его за спину, чуть наклоняя, прижимая к себе лбом. — Ну вот… — шепчет он, выдыхая сквозь дрожь. — Теперь мы оба развалились. Мори шевелится, тихо, лениво. На его губах — бледная ухмылка. — Только не падай на меня, конь ты ебучий. Я и так поломан. Блейз смеётся. Тихо. И аккуратно отстраняется, но не выходит сразу. Только гладит его по спине, медленно. — Ммм… нет. Ты не поломан. Ты идеальный. Мори фыркает, закрывая глаза, но голова остаётся у него на плече. — Если я идеальный — значит, у тебя чертовски хуёвые стандарты. — Зато стабильные, — Блейз касается губами его виска. — Я в тебя влюбляюсь с каждым разом всё глубже. — Ой, блевану, — сквозь хриплый смешок отвечает Мори. И всё же не двигается. Не отталкивает. Только дышит рядом. Живой. Целый. И всё ещё — с характером, из которого не выбить даже любовью. Тишина между Мори и Блейз была плотной, вязкой, насыщенной жаром и остаточным напряжением. Они оба едва дышали, обмякшие, влажные от пота, сбившиеся в один неразделимый ком из тел, дыханий, пульсаций. Воздух был густым от запахов — спермы, тела, магии, злости и чего-то почти нежного. И тут — голос. Хрипловатый, ленивый, со знакомой мерзкой ухмылкой, растягивающий слова, как будто их можно было намотать на палец: — Это, чёрт возьми, было лучшее порно от первого лица, которое я когда-либо смотрел. Мори дёргается. Резко. Как будто кто-то плеснул на него холодной водой. Он шумно выдыхает, отстраняясь от плеча Блейза, а потом медленно поворачивает голову — и видит Лоренцо, развалившегося в кресле, всё это время сидящего в тени, одну ногу перекинувшего через подлокотник, а руки сцепленные за головой. На его лице — самодовольная ухмылка. Взгляд ленивый, тяжёлый, почти блудливый. — Вам, двоим, только шлем с камерой не хватало, — продолжает Лоренцо, качая головой. — Блейз, ты бы мог целый канал открыть. "Мори: полевые испытания. Новый выпуск каждую неделю." Мори, красный от перегрузки, от слёз, от эмоций — теперь ещё и от злости, шумно вдыхает. Но голос его всё ещё охрипший, низкий, будто треснутый. — Ты… — он на секунду зависает, — …ты сидел и всё это время смотрел? — Ммм, да, — Лоренцо даже не пытается оправдаться. — А что? Должен был выйти покурить и упустить лучшее? Блейз смеётся, сдавленно, но видно, что он и сам едва держится от усталости. — Признайся, ты дрочил под нас, — подначивает он, не поднимая головы с плеча Мори. — Было бы странно не дрочить, — Лоренцо зевает, беззастенчиво. — Я сдерживался исключительно из уважения к искусству. Знаешь, как критики в театре. Сижу, наблюдаю, делаю мысленные заметки. Вот здесь — хорошая подача. Там — слабый переход. Но в целом… — он вскидывает бровь, — шедевр. Мори прикрывает лицо ладонью. — Вы оба — просто… грёбаные извращенцы. Проклятые, чокнутые, самовлюблённые… — Горячие, — подсказывает Блейз, всё ещё внутри него, но уже почти расслабленный. — …горячие мудаки, — выдыхает Мори, уткнувшись лбом в чужое плечо. — Которые доводят меня до нервного срыва, а потом ведут себя как зрители в кинотеатре. — С попкорном, — добавляет Лоренцо. — Только солёным. Твоё выражение лица на последних минутах — это надо запечатлеть. Прямо шедевр. Я бы на подушку напечатал. Мори поднимает голову, взгляд у него потусторонний, уставший и одновременно полный ярости: — Подушку я тебе засуну знаешь куда? — сипит он. — Прямо в эхо твоего самодовольства. Блейз хохочет. Лоренцо аплодирует. — А вот теперь ты точно восстановился, — довольно замечает он. — Добро пожаловать обратно, Мори. Нам тебя не хватало. Особенно твоей поэзии. Мори закатывает глаза, откидываясь назад, тяжело вдыхая. — Вы оба — наказание. Вы — не мужчины. Вы — испытание на выживание. — Но ты выдержал, — мурлычет Блейз, целуя его в шею. — А значит, ты снова прошёл тест на прочность. — На следующем этапе, — добавляет Лоренцо, потягиваясь, — мы завяжем тебе глаза и дадим тебе угадать, кто из нас в тебе. Только по ширине. Мори застонав, падает на Блейза грудью. — Убейте меня. Просто убейте. — Не раньше следующего раунда, — ухмыляется Блейз. — А пока ты слишком хорош, чтобы тебя отпускать. И в воздухе снова повисает то самое — искрящееся, хищное, пахнущее потом, сексом и чарами — напряжение. Потому что этот день ещё не закончился. Пахло пылью, старой магией, сырой древесиной и… совсем немного — ими. Это был тот самый старый кабинет, который давно превратили в кладовку, но Мори, как староста, периодически использовал его для "нужд факультета". Иногда — чтобы спрятаться. Иногда — чтобы кого-нибудь допрашивать. А сегодня… Сегодня здесь будто прошёл ураган на фоне эротического кошмара. Блейз, полузастёгнутый, с рубашкой, заправленной кое-как, водил пальцем по раме окна, будто хотел стереть с неё не только пыль, но и последние следы всего, что тут произошло. Лоренцо, уже собравшийся, с идеальной причёской (и парой невидимых чар, чтобы скрыть царапины на шее), стоял у двери, проверяя, нет ли лишних шагов снаружи. Мори же сидел на заваленном мешками стуле, завёрнутый в чужую мантию, с лицом, напоминающим смесь проклятого святого и уставшей горгульи. Волосы растрёпаны. Губы покусаны. Слова — на языке, но он их сдерживал. Почти. — Кто вообще додумался до такой отмазки? — мрачно прорычал он, морщась, когда Блейз помогал натянуть на него ботинок. — “Пойдём, Мори, ты должен проследить, чтобы мы убрались в старом классе”. Вы что, в десять лет застряли? — Работает же, — пожал плечами Лоренцо. — Том кивнул, будто всё понял, Драко скривился, Тео хмыкнул, а Маттео закатил глаза. Но никто не остановил. — Потому что они все знают, что если я сказал “убраться”, значит дело будет пахнуть кровью или сексом, — прошипел Мори. — Или и тем и другим. И всегда не вовремя. — Вот видишь, они адаптировались, — весело сказал Блейз, подхватывая Мори на руки. — Команда у нас слаженная. И, кстати, ты с занятий сегодня — снят. Официально. Декрет. Или… терапевтический отпуск. — Я тебя сейчас задушу, — буркнул Мори, закутываясь в мантию ещё глубже. — Прямо здесь. Пусть эта старая мебель станет нашей братской могилой. — Боже, как романтично, — ухмыльнулся Лоренцо, выходя первым. — Пошли. До Слизерина — два поворота и лестница. Главное — не встречаем преподавателей. Или… никого, кто умеет складывать два и два.

***

Коридоры были почти пусты — большинство всё ещё на занятиях. Только изредка слышались отдалённые шаги, и каждый раз Блейз сжимал Мори крепче, а тот — только ворчал громче. — Ты выглядишь как будто унесён драконом, — тихо прокомментировал Лоренцо. — Только дракон — это Блейз. И он тебя не ест… пока. — Он меня сожрал, — прошипел Мори сквозь зубы. — А ты стоял рядом, комментировал и снимал, как проклятый режиссёр. — Ну прости, это был артхаус, — усмехнулся Лоренцо. — Я обязан был зафиксировать визуальное заявление. Хотя бы в памяти. Когда они свернули в последний поворот к гостиной Слизерина, у входа уже маячила знакомая четвёрка. Том — с вечно спокойным лицом, но с тем лёгким приподнятием бровей, которое означало “ну конечно, я знал”. Драко — скрестив руки, с выражением “я бы и сам не отказался, но, блядь, почему не я?” Маттео — задумчиво жевал что-то, явно уже смирившись с хаосом факультета. И Тео — при виде Блейза, несущего старосту как самую расфырканную и раздражённую принцессу, даже слегка прыснул. — Ну, — протянул Том, не задавая лишних вопросов. — Мы уже сказали профессору Синестре, что Мори не придёт. Сказали, что он… — …проверял чары хранения и попал под выброс, — вставил Маттео. — Гениально, между прочим. Особенно если посмотреть на него сейчас. — Ага, — кивнул Тео. — Он точно выглядит так, будто его выкинуло из пространственного разрыва. Мори только застонал, уткнувшись лбом в плечо Блейза. — Когда-нибудь вы все сдохнете. Каждый. По очереди. Я приду в виде злобного духа и буду портить вам зачарованные постельные белья и чай. — Уже жду, — мечтательно произнёс Тео. — Гостиничный уровень проклятий, — кивнул Драко. — Всё будет нормально, — спокойно сказал Том, открывая проход в гостиную. — Только иди уже отдыхать. А то ты совсем не похож на того, кто обычно ломает другим позвоночники взглядом. Блейз проходит первым, неся Мори. Лоренцо следует за ним, сдержанно улыбаясь. А друзья остаются в коридоре. Они не спрашивают. Нет осуждают. Не удивляются. Потому что это — Слизерин. И у них всё всегда чуть темнее, глубже и страннее, чем кажется.