Справедливости ради

‎      Чувствую на себе руки Мэтта — он пытается поднять меня, а когда у него выходит — трясет в своей излюбленной манере, и его веснушки яркой рябью мелькают перед глазами. ‎       ‎— Эй, ты в порядке? ‎       ‎— Буду в порядке, если ты перестанешь меня дергать… ‎       ‎Грязными руками стараюсь к лицу не прикасаться. Показываю Мэтту, что нужно убрать волосы, но он не понимает: то раскрыв рот смотрит на меня, то оглядывается в поисках той, кто меня ударил. ‎ ‎      — Кто это был? Что за девка? ‎ ‎      Рут. Быстро охватываю площадь возле штаба взглядом, но за вылупившимися на меня искренними никого похожего на нее уже не вижу. Она ведь не просто так меня ударила. «Завтра решение придет само», — сказала она вчера. И оно пришло — в виде нее. ‎ ‎      Глупая Рут.       — Лисбет, слышишь?       — Да слышу. — Выставляю руку, будто боясь снова упасть. — Не тереби меня.       Вспоминаю, что, вообще-то, вчера получила сотрясение, и вряд ли второй удар как-то помог.       Возле входа в наш штаб краем глаза замечаю сумбурное движение. И на его фоне — четкий силуэт, направляющийся прямо к нам.       Мама.              — Лисбет! — ее суровый обычно голос сейчас напоминает вороний крик: сквозь показательную строгость пробивается — мне не кажется? — тревога. Приблизившись, она тут же обращается к Мэтту, пока я тупо смотрю на рукав ее белого узкого платья. — Что произошло? Почему… откуда кровь?       Мэтт хочет что-то ответить, но запинается, уставившись снова на меня. Не хочу его мучить и все-таки выговариваю:       — Это... Рут. Я ее… — не знаю точно, должна ли я это говорить, — ...немного знаю.       — Рут? Что за Рут? — Мама с непониманием смотрит на меня, потом вертит головой.       Она делает это так быстро и резко, что у меня самой начинает плыть пространство перед глазами. Я бы, наверное, потеряла равновесие, если бы Мэтт меня не держал.       — Мэттью! — прикрикивает вдруг на него моя мать. — Объясни же!       Я только киваю, разрешая ему сказать. Осторожно, чтобы не трясти снова мозгами.       — Она… — Кажется, даже его веснушки от его страха побледнели. — Она, похоже, из бесстрашных.       Мама замирает, а глаза ее стекленеют. Будто у хищницы, почуявшей добычу.       — Бесстрашные? Были здесь?       — Нет. Мы вчера… слегка повздорили, — объясняю я, но говорить слишком сложно, так что я тихо произношу: — Миссис Ньют, не отложим этот разговор чуть на потом? Я пока не очень в состоянии объясняться.       Мама думает уже о чем-то своем. Махнув рукой, наказывает Мэтту:       — Отведи ее в медпункт, пусть вызовут врачей. Я сообщу Джеку.       Мэтт, неосторожно крутанув меня вокруг своей оси, ведет меня вперед, придерживая за спину. С его лица не сходит тревога, но я знаю, что втайне он радуется, получив недолгое освобождение от рабочих задач.       Вдруг хочу обернуться на маму. Джек? Она назвала мистера Кана… Джеком?       Почему-то мне становится обидно и мерзко. Уже и не знаю, отчего именно меня тошнит.       — Так что за Рут, Лисбет? — шикает Мэтт тихо, хотя миссис Ньют осталась далеко позади — я не слышу цоканья ее каблуков по почти уже опустевшей площади перед входом в штаб.       — Это бывшая Эрика, — честно отвечаю я и только сейчас до конца осознаю ее план. — Блин.       — Что? Это она так сцену ревности отыграла? — Мэтт помогает мне подняться по лестнице, так будто меня не по лицу ударили, а перебили колени. — Слушай, зря ты с ним вчера ходила.       Несмотря на произошедшее только что, я так совсем не думаю. Не совсем еще понимаю почему, но точно знаю, что не хочу разговаривать с Эндж, которая уже несется к нам от лестницы. Не хочу видеть, как на меня все пялятся, когда я перешагиваю порог вестибюля. Не хочу думать, что будет, когда Кан узнает обо всем. Единственное, что на какое-то время занимает мои мысли — бесстрашный на входе, который игнорирует сработавший на нас металлоискатель.       Энджи начинает верещать возле нас, но я даже не пытаюсь на ней сосредоточиться — просто хочу занять горизонтальное положение, и поскорее.       Медпункт в главном штабе Искренности небольшой — недалеко от здания есть полноценная больница, так что врачам, особенно по указанию моей матери, ничего не стоит быстро добраться сюда. А пока мы их ожидаем, медсестра обрабатывает мою рану на лице. На секунду она заглядывает мне в глаза, как будто намекает на очевидное — гематомы не темнеют за несколько минут.       От удара до сих пор болят даже зубы, и я искренне радуюсь, что Мэтт уходит, цепляя за собой Энджи у двери, и мне ни с кем не приходится разговаривать хотя бы некоторое время. Потом, правда, приходят врачи, и заставляют объяснять, как, когда и при каких обстоятельствах мне разбили лицо. Но тут уж, наконец-то, мне позволяют прилечь.       Я скидываю измазанный в крови пиджак, не боюсь помять белые брюки, запачканные теперь пылью, заталкиваю ботинки подальше под койку. Мне нужно — нужно подумать, что сказать Кану и матери, но сейчас просто физически не могу думать. В голове взрыв, лицо пульсирует под пакетиком охлаждающего геля, саднит ладонь, на которую я припала после удара.       А еще — в груди щебечет непонятное чувство, граничащее с восторгом, благодарностью и… не знаю. Чем-то таким же безопасным, как папин пыльный сарай.       Прикрываю глаза и просто ощупываю это чувство внутри себя, пытаясь понять, что оно значит.       Рут. К чему был этот ее благородный выпад? Это забота обо мне или…       Вздыхаю. Узнай мое начальство о моей вылазке в Бесстрашие — нам всем конец. Конечно, в первую очередь Рут думала об этом. Если вообще думала о чем-то другом.       Если бы кому рассказывала, тут были бы слова «и тут я вспомнила, что она была вместе с Эриком». Но дело в том, что мне нужно об этом вспоминать — мысль об этом маячит где-то рядом каждую секунду, когда я думаю о Рут. И от этого я испытываю что-то похожее на стыд или неловкость…       — Лисбет.       Я вздрагиваю и даже пытаюсь подскочить, но через пару секунд понимаю, что должна лежать. Голос Кана раздается в палате неожиданно, а еще он так же неожиданно спокойный и тихий. Заботливый и почти ласковый.       Но несмотря на внешнее спокойствие, Кан, как и моя мама, стоящая рядом, напряжен. Незримая аура недоверия — вот что наполняет воздух в палате.       — Как ты себя чувствуешь, Лисбет? — Кан подходит ближе, и от его проницательного взгляда мне уже совсем не хочется оставаться лежать.       — Нормально. Спасибо.       — Расскажешь, что произошло?       Мама пока молчит, сканируя меня взглядом. Она мне не доверяет, но с Каном у меня еще есть надежда.       — Эта девушка… — Я все-таки немного поднимаюсь на локтях и подкладываю подушку под спину. — Она… ну, насколько я поняла, она была с Эриком какое-то время… ну, знаете… в смысле, что…       — Ты сказала, ее зовут Рут, — резко вставляет мама.       Я осторожно киваю, дав себе еще немного времени.       — Она… представилась.       — Перед тем как тебя ударить?       Мне все еще страшно и неловко, но мое внешнее спокойствие начинает подтачивать раздражение от ее скептического тона. Меня злит то, что мама готова к тому, что я могу ее обмануть.       — Да, — за грубостью я пытаюсь спрятать собственную оплошность, когда сказала, что уже «немного знаю» Рут. — Представьте себе, миссис Ньют. Приревновала и дала знать, как ее зовут.       Замечаю, как Кан чуть отворачивается, пряча от нее ухмылку. Он явно относится к этой ситуации куда проще. Или, по крайней мере, не демонстрирует уверенность в каком-то заговоре, о котором тут же начинает говорить мама:       — Мне кажется, ревность тут не при чем. Джек, — снова она неосознанно бьет меня этим словом, поворачиваясь к Кану, — я думаю, это запланированное нападение.       — Какое нападение, мама!       Терпеть высокомерную манеру разговора миссис Я-Все-Знаю-Лучше-Вас уже не получается.       — Лисбет, ты как будто совсем разучилась критически мыслить, — ее глаза режут меня сталью. — Сразу после принятия закона на тебя нападает представитель недружественной нашим идеям фракции.       Твоим идеям, мама. Твоим.       — Она не представитель.       Я бы нашла еще что возразить, но меня останавливает мягкий вопрос Кана:       — Лисбет, где ты была вчера вечером?       Чувствую, как кровь приливает к щекам. Отвертеться не получится.       — Ходила к отцу.       Не подумав, отворачиваясь, потому что чувствую, что пытаюсь соврать. Не договорить. Потому что знаю, что после этого он спросит:       — А потом?       — Была с Мэттом.       Такой ответ внезапно сшибает с него маску спокойствия.       — С Мэттью? Миллером?       — Да, — приходится прочистить горло. — Мы вроде как… встречаемся.       На несколько мгновений в палате повисает неловкая и тупая тишина. Будто отношения с Мэттом — худшая из глупостей, которые я могла совершить. Хочу уже об этом спросить, чтобы не пришлось слушать звон в ушах, но Кан, найдя слова, наконец, тихо произносит:       — Я не знал.       У меня тут же вырывается:       — Зачем вам знать?       Кан не отзывается, разглядывая стену над моей головой. Я чувствую себя еще более странно: не понимаю, что такого в том, чтобы встречаться с Мэттом. И зачем Кану об этом знать. Пока я об этом размышляю, мама начинает высказывать свои очередные глупые размышления и предложения.       Вызвать Макса. Или даже самого Эрика. Вызвать Рут и заставить ее объяснить свой поступок. Зачем? Она ведь скажет то же самое. Впрочем, пусть. Это был ее план, пусть теперь выкручивается.       Мама говорит, говорит и говорит. Кан, кажется, сам ее не слушает, как обычно задумавшись о чем-то с непроницаемым и спокойным лицом. Я ищу в нем поддержки или пытаюсь взглядом призвать не слушать маму, но он на меня не смотрит — просто стоит, вытянув руки по швам пиджака.       Пиджак его, как обычно, сидит точно по фигуре. Мне на глаза попадается нитка, высунувшаяся снизу. И я почему-то начинаю думать об этой нитке и загадываю: если я дерну и смогу ее вытащить — значит это небольшой фабричный брак, а если не смогу — значит, скорее всего, пиджак шился на заказ специально для него.       Я не отрываю глаз от торчащей нитки, под монотонное инструктирование Кана моей мамой, и мне хочется, чтобы нитку получилось вытащить. И, как раз, когда мама делает паузу, я протягиваю руку — и тут же подтягиваю ее обратно к себе.       — Лисбет, — мама удивленно отступает, хотя Кан остается недвижимым.       — Просто нитка, — я прячу дурацкую улыбку, раскрывая ладонь и показывая ее им.       Нитка скользит между пальцами и падает куда-то вниз.              На секунду кажется, что меня обвинят в ребячестве и инфантильности, но Кан только вздыхает — тихо, пряча мягкий смешок.       — Отложим нашу встречу на потом, Лисбет. Оставайся пока здесь. Если не сможешь пойти домой, Энди о тебе позаботится.       — Хотелось бы в выходной проснуться у себя дома, — бурчу я, хотя понимаю, что еще пару часов точно проведу на больничной койке.       — Миссис Ньют, — Кан оборачивается к маме. — Вызовите, все-таки, Эрика. Понимаю, что это не его вина, но ему, как лидеру, стоит внимательнее следить за своими подчиненными, и… — темные глаза находят мои, — бывшими девушками.       — Я могу требовать от него извинений? — усмехаюсь я, закидывая руки за голову.       Мама стремительно краснеет, но не успевает ничего сказать: ее определенно точно удивляет, что Кан бросает спокойное «да», перед тем как выйти за дверь.       — Что такое? — пытаюсь быть спокойной, когда смотрю на застывшую возле моей койки миссис Ньют.       Она поворачивается, будто хочет уйти, но что-то не позволяет ей сделать это, не спросив:       — Что с тобой, Лисбет?       Ладони под моей головой холодеют.       — Все нормально. — Она молчит, и я серьезно смотрю на нее, вспоминая слова отца. — А что? переживаешь, что что-то забыла проконтролировать?       Тонкие губы стягиваются в ровную линию, на мгновение дрогнув.       — Я не только твоя начальница, Лисбет. Но и твоя мать.       Не могу удержаться и не скривиться.       — Помнится, ты сама просила называть тебя миссис Ньют. — Убедившись, что она ничего не ответит, продолжаю: — Не оставляй Энджи без работы. Не то ей показалось, что ты очень ценишь ее способности.       Мне не хочется говорить плохо об Энджи, но я слишком сильно хочу припомнить маме ее выдумку с манипуляциями над Максом.       Острый подбородок дергается вверх, глаза, блеснувшие слезами, смотрят на меня почти высокомерно.       Мама не говорит никаких слов поддержки, не роняет никаких надежд о моем скором выздоровлении. Молча уходит, лишь на пару секунду повременив с разворотом напряженных плечей.       Я тут же позволяю телу расслабиться и растечься по простыни, раздавив нагретый собственным напряжением матрас. Есть несколько часов, чтобы отдохнуть, прежде чем в штабе снова появится Эрик, как и новый повод для переживаний.       Я не уверена, что правильно повела разговор. Что верно интерпретировала план Рут. Я даже протягиваю руку к пиджаку — проверить, не оказалось ли в его кармане какой записки с инструкциями.       Бред полный. Снова откидываюсь на подушку. И зачем я вообще в это ввязалась? Какое мне вообще до всего этого дело? Ах, ну да, я же «сама искренность во плоти», как сказал Кан. Просто он не знает, сколько раз мне пришлось соврать за последние двадцать четыре часа.       Какая ирония! Символ искренности — самый неискренний человек во всей фракции.       Мысли в голове водят панические хороводы, пока я все-таки не проваливаюсь в беспокойный сон.       Просыпаюсь от жажды и даже, наверное, от голода. Судя по солнечным бликам на стене, уже как раз приближается обед.       — Энди? — тихо зову я. Потом громче. — Есть кто?       Никакой Энди тут нет.       Сажусь на кровати, придерживая рукой голову, будто она может случайно отвалиться. Перед глазами все слегка расплывается, но, кажется, в большей степени из-за незапланированного сна.       Ныряю ногами в ботинки, пожевав сухой язык, нахожу бокал воды на столике и оглядываюсь в поисках зеркала, как вдруг в дверь ударяет что-то так, что я вздрагиваю. Ручка двери прыгает вниз, вверх и снова вниз, перед тем как заставить ее открыться.       На пороге оказывается Мэтт… и Эрик.       И они явно не планировали встретиться.       Мэттью бросает быстрый затравленный взгляд на Эрика, но все же проходит внутрь первым.       — Как ты?       — Да нормально… а… — не могу совладать со своими глазами, которые мечутся от одного парня к другому, — … а что случилось?       Эрик молчит некоторое время, глядя точно на меня, будто Мэтта здесь не существует, и сложив руки на груди. Опередив Мэтта, когда тот наконец решает мне ответить, тихим и ровным голосом произносит:       — Попроси дружка зайти позже, Лиззи, — насмешку в его голосе, кажется, слышу только я. — Надо поговорить.       — Как же! — вдруг вскрикивает Мэтт так, что я неосознанно дергаюсь назад, упираюсь ногами в кровать и снова медленно опускаюсь на нее. Веснушки на его лице сваливаются в кучу, от того, как он морщит нос. — Один вечер в твоей компании — и теперь у Лиз и у всех нас куча проблем. Кану пришлось отменить встречу на следующей неделе, и…       — Слушай, бойфренд, — Эрик поворачивается к нему всем телом, голос его становится еще тише: — угомонись.       Я пока не решаюсь ни встать, ни подать голос. Мэтт хоть и немного выше Эрика, но точно не сильнее. Однако отступать он не собирается и делает шаг вперед, но с таким лицом, будто сам удивляется своей смелости — на миг он цепляется взглядом за кобуру на бедре Эрика, затем снова упирается в его лицо.       — Мэтт, — все-таки зову я, но никто не слышит. Или делает вид, что не слышит.       — Хрена с два я угомонюсь, Эрик, — выдает вдруг Мэтт. — Не знаю, что ты там задумал, но…       Стоит мне увидеть, как Эрик закатывает глаза, я Мэтта уже не слушаю — резко подскакиваю, но ровно в тот момент, как Эрик выбрасывает перед собой ладонь.       — Ты!..       Замираю с вытянутой рукой, когда Эрик отталкивает меня от них обоих коленом, пока ловит оседающего на пол Мэтта.       Открываю рот, поняв, что мой друг без сознания, но Эрик, лениво оттащив его к двери, быстро шикает.       — Ни звука.       Быстро оглядываю лицо Мэтта: он будто уснул прямо за секунду. Но никакой нездоровой бледности я не замечаю.       — Какого хрена ты творишь? — говорю я теперь шепотом, будто боясь его разбудить. — Ты вообще в курсе, что это смертельно опасный прием?       Конечно, он в курсе, что таким ударом можно серьезно навредить. Отец показывал мне его как-то, но потому и наказал использовать только в крайнем случае. Самом крайнем. И хорошо, что теперь для самого крайнего случая у меня есть нож.       — Сядь. — Эрик не дожидается, что я его послушаю, и сам буквально толкает меня обратно к койке. — Все с ним будет нормально. У нас есть пара минут, прежде, чем он очнется и начнет опять петушиться.       Тут же кривлюсь, поднимая взгляд от груди Мэтта, — проверила, точно ли он дышит, — к лицу Эрика.       — Он просто волнуется…       Эрик прикрывает глаза и снова тем же опасно спокойно голосом выговаривает:       — Теперь коротко и емко. Рут. Что вы с ней задумали? Цель представления?       Осекаюсь на секунду. Даже как будто вздрагиваю и переключаюсь — этот его отрывистый и ровный тон определенно заставляет собраться.       — Вчера она упомянула, что вы встречались. И когда она ударила меня утром при всех, я сказала, что из ревности.       Эрик переминается с ноги на ногу. Обычный жест, но раньше я за ним такого не замечала. Наоборот, меня удивляло, как он может не менять одну и ту же позу долгие минуты.       — Получше чего не могла придумать? — насмехается он, но ответа на этот вопрос не ждет. — Поверили?       — Нет, — тут же отзываюсь я, отвернувшись. — Мэтт, может быть. С Каном непонятно — он, как обычно, себе на уме.       — Он ревнует.       Я поднимаю взгляд, чтобы увидеть, насколько серьезно его лицо.       — Кого? — я даже не сразу понимаю, что услышала. А когда до меня доходит, тут же отмахиваюсь. — Херню не неси.       — Я бы на твоем месте не избегал истины, Лиззи, — протягивает со смешком Эрик, чуть покачнувшись на месте. — Чтобы однажды что-то внезапное не выбило тебя из колеи.       Язык кажется чем-то большим и чужеродным во рту, так что я даже не могу что-то возразить. Я заставляю себя серьезно задуматься о Кане: до этого момента я рассматривала его пару раз как потенциального любовника мамы, но никак не…       Тряхнув головой, все же возвращаю разговор обратно к проблеме.       — С мамой хуже. Она считает, что Рут — прямая политическая угроза.       Эрик утвердительно мычит, оглядывается на Мэтта, проверяя, не начинает ли тот приходить в себя.       — Что с ней будет? — я слежу за ним взглядом. — С Рут?       Эрик безразлично пожимает плечами. Показательно безразлично. И я впервые за эту встречу внутренне усмехаюсь.       — С меня потребовали ее наказать, — он оборачивается, а я опускаю взгляд в пол, закусив щеку изнутри, чтобы не позволить ехидной ухмылке растянуться до ушей. — Искренности выплатит штраф.       Последнюю фразу он говорит с таким холодом в голосе, что мои щеки резко расслабляются. Вдыхаю поглубже.       — Я не знаю, как бы выкрутилась, если бы не она.       Тычет в меня пальцем.       — Именно. Ты еще ни к чему не готова, Лиззи.       Смена тона с покровительственного на откровенно насмехающийся вдруг выводит меня из себя. Но сказать он мне не дает.       — Ты даже придумать лучше плана, чем замутить с кем-нибудь, не можешь.       Тут же вспыхиваю. Про Мэтта — так это вообще был не мой план. А что касается самого Эрика — это придумала его бывшая! Пытаюсь сложить негодование в возмущенные слова, как меня остужает стук в дверь — мгновенно, будто окунули в ванну со льдом. Эрик ястребом оборачивается на вход.       — Лиз, ты не спишь?       — Это Энджи, — тихо шепчу я, даже не пытаясь стереть волнение с лица.       — Длинноногая блондинка с презентации?       Я киваю под неугомонное «Ли-из?..» из-за двери.       — Она с моей мамой… я не знаю, я…       Теряюсь, бросая быстрые взгляды то на Мэтта, по-прежнему прислоненного без чувств к косяку двери, то на свои ботинки, то на незастеленную койку и Эрика, склонившемуся надо мной. Все это через пару секунд увидит миссис Ньют глазами Эндж, если мы срочно не придумаем что-нибудь.       Эрик опять закатывает глаза, и я пугаюсь — что, он и Энджи вырубить решит?!       — Как же ты все усложняешь… — снова тихое, но на удивление не раздраженное. Скорее, усталое.       Ручка двери снова поворачивается, указывая теперь на четыре часа. Я открываю рот, чтобы сказать что-то… что-то. Безумное, нелепое объяснение тому, что здесь происходит. Одновременно с этим хватаю Эрика за штанину на бедре, останавливая его от очередного насилия.       Успеваю увидеть белую макушку Эндж — пока она стоит за дверью, не сможет увидеть Мэтта, но стоит ей шагнуть внутрь, и все пропало. Выражение ее лица быстро меняется с нейтрального на удивленное — а уже через мгновение от нее меня заслоняет Эрик.       Еле слышный выдох в момент, когда он наклоняется, обдает горячим воздухом мои щеки. На губах — жар и металл. На затылке — горячая ладонь, вдавливает мое лицо в его, намекая — «не тупи!»       Я двигаю губами — быстро, неаккуратно, нелепо. Задев острую, невидимую, но сейчас явно ощутимую щетину, царапнув его лицо сухими трещинками. Меня сотрясает внезапный и сильный удар озноба, когда Эрик сминает мои губы своими, углубляя поцелуй.       И это вдруг ощущается как ложиться в прохладную кровать после долгого дня. Я уже не думаю об Энджи, о выключенном Мэтте, о Кане и даже о собственной матери. Меня будто накрывает тяжелым одеялом — и в эту секунду существуют только горячие губы, запах пыли, металла и костра.       Проваливаюсь в это чувство на несколько секунд, но тут же усилием заставляю себя вынырнуть.       Мне нужно его оттолкнуть? Продолжить целовать? Что?       Что угодно, лишь бы шокировать Энджи и заставить ее уйти.       Дверь прикрывается, стирая Эндж из памяти этой комнаты. Поцелуй не длится ни секунды дольше. Волосы на затылке путаются, и его обдает холодом.       Серые глаза смотрят в мои. Абсолютно обычно.       Я сдерживаюсь от того, чтобы облизнуть влажные губы.       — Что-то внезапное выбило из колеи, Лиззи? — шепот прямо в лицо.       Вместо того, чтобы оскорбиться, я заставляю себя усмехнуться, не слушая сердце, кувалдой колотящее по грудной клетке.       — Уверен, что готов играть эту роль?       — Ты не оставила мне выбора, — Эрик выпрямляется, одергивает куртку. — К тому же, проблем у тебя явно больше, — кивает на Мэтта, — двое парней, какая неловкость.       Снова не дает и рта открыть, не то что ответить.       — С дружком своим сама разбирайся. А это, — показательно вытирает пальцем нижнюю губу, — переживу как-нибудь.       Не успеваю заметить, в какой момент все лицо начинает пульсировать от прилившего жара.       — Уговори Кана не тянуть со встречей, — резким голосом говорит Эрик, когда Мэтт вдруг шумно вздыхает на своем месте. — Эрудиты времени не теряют.       Я тут же переключаюсь:       — Что это значит?       — Сделай, как я сказал. Мы не можем ждать, — цокает и делает широкий шаг к двери, как раз в тот момент, когда Мэтт медленно открывает глаза.       Я остаюсь с другом наедине. Он несмело моргает, фокусируя на мне взгляд, и у меня есть еще пара секунд, чтобы скатиться с кровати и взволнованным голосом тихо завыть:       — Мэтт!       Цепляюсь руками за его плечи, успокаивающе тряхнув.       — Что случилось? — мямлит Мэтт, оглядываясь по сторонам и медленно поднимаясь. — Где Эрик?       Подвожу Мэтта к своей койке.       — Ну, вы немного повздорили. — Усадив, наливаю воды. — Болит что-нибудь?       — Вроде нет, — только отзывается он.       — Слушай, Мэтт, — пользуюсь тем, что он не может говорить, пока пьет, и вынужден слушать. — Он не причинит мне вреда, я же говорила. Но насчет тебя быть уверена не могу. Не нарывайся, не то будем лежать тут по очереди, — обвожу взглядом палату.       — Он меня вырубил? — Мэтт морщится будто от физической боли — наверняка прикладывает большие усилия, чтобы вспомнить, что произошло.       Сдерживаю непонятный смех — не сказать ли Мэтту, что он потерял сознание от нашего с Эриком поцелуя? А потом вздыхаю.       Черт. Я почти потеряла.