Справедливости ради

      В который раз выбираю делать так, как сказал Эрик — и это, по правде сказать, начинает уже бесить. Получив на прощание новую порцию жирной мази на лицо и неаккуратный шлепок пластырем от медсестры, я выхожу из медпункта поднимаюсь на одиннадцатый этаж.       На брюках и рукаве пиджака пятна от грязного асфальта. Маме не понравится. Но она знает, что проще вымыть площадь возле главного штаба, чем заставить меня спрятаться у медсестер или — еще чего! — пойти домой переодеваться.       Одиннадцатый этаж, конец коридора. Начинаю привыкать к этому маршруту. Не пойму только одного — это ботинки так гулко стучат по полу или кровь в моей многострадальной голове.       — Ты не ушла домой, Лисбет? — спокойный вопрос Кана под кусачий взгляд миссис Ньют.       — Подумала, что это… не настолько серьезное ранение, чтобы откладывать наш разговор, — выдаю заготовленную десять минут назад фразу. — А до встречи по поводу представления кандидатов и подавно все пройдет. Когда она? В следующую среду, кажется? — делаю вид, будто и правда забыла.       — Я отложил до понедельника, — объявляет Кан, внезапно стушевашись.       — Да не нужно, все нормально.       Десять лишних секунд карие глаза буравят мои. Я не отвожу взгляд лишь по одной причине — была к этому готова. Спасибо, Эрик.       Как же меня это злит. Не Кан, Эрик. За пару встреч он разглядел то, о чем я и не думала годами. И еще это представление перед Энджи в палате… Интересно, она расскажет обо всем Мэтту, когда решит снова заглянуть ко мне и обнаружит его там?       Эрик. Думает, что самый умный и все держит под контролем. Интересно, понял ли он главное? На условия Бесстрашия я согласилась, но окончательно еще ничего не решила.       — У нас еще есть время, Джек. — Мама попивает кофе, откинувшись в кресле.       Я не могу удержаться и бросаю полный намеренного отвращения взгляд в ее сторону.       В Кане будто щелкает что-то — он на каблуках поворачивается к ней и чуть склоняет голову, будто объясняет маленькому ребенку:       — Миссис Ньют, — нарочитая пауза, — я боюсь, фамильярным обращением мы ставим Лисбет в неловкое положение.       — Ничего удивительного, наше положение отличается, — важно замечает она.       Я прохожу вглубь кабинета, показывая — я имею право быть здесь.       — А я думала, в вопросе, ради которого мы планируем тут собираться, мы наравне.       Честно, мне нравится, как Кан реагирует на мои реплики — усмехается с намеком на то, что соглашается. Но именно это одновременно не нравится. Не знаю, когда я перестану, глядя на него, вспоминать ухмыляющееся лицо Эрика и его фразу: «Что-то внезапное выбило из колеи, Лиззи?»       Смотрю на маму. Иногда мне кажется, я забываю, что эта женщина меня родила. Иногда я думаю, что у меня нет матери, или что мать — это что-то плохое. Иногда мне хочется от этого плакать.       Но не сейчас.       Она это видит. Оборачивается к Кану:       — Эрудиты как раз заканчивают работу над системой голосования.       — Что за система? — тут же спрашиваю я, но не у нее.       Кан наполняет еще две чашки кофе. Я смотрю на ту, что он предлагает мне — пар уже не идет, — и гадаю, не решил ли он и в этот раз сыворотки правды туда плеснуть.       — Эрудиты разрабатывают единую электронную систему, — начинает он, — которая позволит провести голосование максимально быстро и без путаницы. Ничего сверхъестественного — просто программа, которую запустят в день голосования. Всех граждан обеспечат безопасным и анонимным оборудованием, так что никому никуда не придется идти и устраивать масштабные сборища.       — Ничего сверхъественного? — вскидываю голову, перестав разглядывать кофе. — Такую систему за пару дней не придумать.       Мои собеседники многозначительно молчат. Ну конечно, Эрудиты были уверены, что продавят новый законопроект, пусть его в итоге и пришлось немного видоизменить.       — Но…       Тут же замолкаю. Фактически контроль за результатами полностью переходит в руки эрудитов. Не так ли? Заглянув в темные глаза Кана, понимаю, что все именно так. И все именно так и задумывалось.       — Она совершенно не готова, — вопреки моему пониманию разочарованно бросает мама.       Горло обжигает кипятком, и я неожиданно для самой себя рявкаю:       — Не тебе решать. — Ловлю очередной внимательный взгляд Кана, оценивающий, кто из нас с матерью ведет себя хуже. — Конечно, откуда мне было знать про все эти ваши хитрости и договоренности?       — Лисбет, — осадив меня, он продолжает: — нет ничего зазорного в том, что ты недостаточно посвящена в подобные вопросы. Но пойми, твоя роль здесь не анализировать…       Мой мозг сейчас взорвется.       Я уже не понимаю, где он говорит серьезно, а где — лишь фразы-прикрытия, чтобы моя мать не заподозрила, что я знаю больше, чем она ожидает.       Думаю об этом, бросив на нее очередной взгляд, и на секунду мне вдруг становится ее даже немного жаль — когда представляю, чем все закончится для нее, если все получится у меня.       Но все же я умолкаю, развалившись в кресле и принявшись за кофе. Раз уж мне дали негласный приказ помалкивать, будь в нем хоть целая чашка сыворотки правды — мне слова больше никто не дает.       Кан и моя мать еще раз коротко проходятся по планам эрудитов, о сути которых как раз мама и докладывает. Кажется, я начинаю понимать, почему он держит ее подле себя…       Потом он решает все-таки вернуть прежнюю дату презентации кандидатов, и, честно говоря, я тоже уже хочу поскорее с этим разделаться.       — После мы займемся предвыборными кампаниями, — напоминает он.       — Как? — если бы кофе не кончился, я бы им обязательно поперхнулась.       — Нужно, как минимум, отрепетировать речи, — спокойно объясняет Кан, катая ручку между пальцев. — Отдел связей с общественностью уже взял их в работу.       — Нам не дадут их посмотреть? Раз уж это «наши» речи.       Мою усмешку сбивает очередная реплика мамы.       — Ты переоцениваешь свою роль в этом деле, Лисбет.       Может ли столкновение двух стальных взглядов вызвать слышимое звяканье? Мне теперь кажется, что да. Но так же, как мамин взгляд раскаляет меня, так же снова остужает взгляд Кана. И я, вздохнув, не без сарказма отвечаю:       — Хорошо.       Поговорить наедине с лидером о нашем с ним персональном плане не получается — миссис Ньют никак не желает выпроваживаться первой, когда даже, казалось бы, поговорить уже оказывается не о чем. Так что я отправляюсь на свое рабочее место, не переставая по пути крутить в голове то, что узнала.       Голосование в руках эрудитов. Это значит, что план бесстрашных может сорваться — даже если Эрудиция пропустит меня, как кандидата с большим количеством голосов, Отречение с большой долей вероятности в Совет вообще не попадет.       Лифт впускает меня внутрь и движется вниз — на мой скучный шестой этаж.       Основная проблема в том, что бесстрашные не могут знать об этой новой системе голосования. И чем позже узнают — тем меньше останется у них времени среагировать.       В этом коридоре тоже пусто, и я могу задержаться и собрать мысли в кучу.       Но если я расскажу бесстрашным, то выдам Кана, с которым у нас, вроде как, тоже союз. Получится очевидным, что он тоже ведет какую-то игру.       Осекаюсь.       А кстати, какой план насчет этого у Кана? Эрудиты могут легко подсунуть кандидатуры мамы вместо меня. Или него самого.       Что за черт!       Не могу удержаться и пинаю плинтус у стены носком ботинка.       Я устала и хочу отдохнуть, тем более, голова все еще напоминает о себе на каждом шаге. Но мне нужно рассказать Эрику о том, что узнала, как можно скорее.       Но лучше не дергаться, пока не пойму, как будет действовать Кан. Придется с ним поговорить, но точно не сейчас — не когда миссис Я-Все-Знаю-Лучше-Вас там.       Энджи на своем рабочем месте. Как только я вхожу, забывает про монитор.       — А где Мэтт?       — А то ты не знаешь, — сладеньким голосом щебечет она. — В медпункте. Говорит, с Эриком повздорил.       Вороньи глаза внимательно следят за каждым моим движением. Я скидываю тревогу и набрасываю пренебрежения, двигаясь к своему столу.       — Сам виноват. Нечего было к нему лезть. Эрик солдат, а не мальчик для…       Не знаю, для чего.       — Плевать.       — М. — Энджи начинает крутить серебряный браслет на руке. — А что с Эриком?       Ее неловкость и неуверенность — нет, наоборот, осторожность, — слишком заметны. Так же, как и неподдельный интерес к тому, что она спросит дальше.       — С этой девчонкой, которая тебя ударила. Я слышала она высокая и… сильная.       — И очень недурна собой, — добавляю я, молясь, чтобы компьютер загружался быстрее.       Я долгое время считала Эндж почти подругой. Но сейчас, при ее взгляде на меня, чувствую, как пульсируют какие-то точки на затылке, словно огромное количество крови пытается быстро прилить в мозг и помочь мне понять: она все еще моя подруга, или почти шпион в маминых руках.       — Слушай, Эндж, — чуть усмехаюсь, будто то, о чем она хочет поговорить, совершенно меня не волнует. — То, что ты видела… это… я не знаю, — еще один дурацкий смешок. — Может, Эрик так хотел извиниться. Но у нас с ним ничего такого нет и быть не может.       — Почему это? — не унимается Эндж.       — Потому что… — делаю вид, что вижу что-то важное на экране. — Потому что у нас нет ничего общего.       Открываю локальную систему сообщений, организованную между компьютерами внутри компании, и на автомате нахожу в контактах Кана.       — И к тому же, он может пытаться меня использовать, — бурчу я, уже, кажется больше себе, чем ей.       «Когда сможем поговорить?» — пальцы печатают сами, пока я размышляю, кто именно использует меня с большей вероятностью.       — Мне кажется, ты надумываешь. — Энджи пытается продолжить разговор, точно не собираясь возвращаться к работе.       — Нет, я… — осекаюсь, когда на экране высвечивается ответ Кана.       «Твоя мать еще здесь».       — … скорее, осторожничаю. Эндж, — поднимаю на нее взгляд. — У меня сейчас много работы, правда. Кан поручил выучить речь, ее должны сейчас прислать из отдела по связям… а до этого мне нужно разгрести все старое…       Она вдруг кривится. Не показательно, но спрятать недовольство у нее не получается.       — Да, конечно. Не буду тебя отвлекать. — Отлепляется от своего рабочего стола. — Пойду гляну, как там Мэтт.       Может, она ждет от меня какого-то раскаяния, но не получает его. Потому что, снова опустив глаза в монитор, вижу:       «Квартиры сразу за Цитаделью. Двадцать седьмой этаж. Приходи к восьми. Сообщение удали».       Удалю, но только сначала вчитаюсь еще раз, чтобы осознать смысл написанного. Мистер Кан зовет меня… к себе домой?       Снова хитрое лицо Эрика врывается в воспоминания — если бы не его дурацкие слова, я бы просто спокойно сделала о том, что просит Кан, не вкладывая в это никакой смысл. Но теперь — теперь мне тоже придется это сделать, конечно. Но уже неспокойно.       Я делаю все так, как и сказал Кан — удаляю все сообщения, но сперва запоминаю — двадцать седьмой этаж и восемь часов.       Откидываюсь на стуле, радуясь, что снова одна, и особенно в такой момент. Прикрываю глаза, слушая свое дыхание. Пытаясь успокоить его и успокоить им себя.       Просто пережить еще один напряженный разговор.       Всю дорогу домой и мучительный час ожидания, выделенный мной под быстрый ужин, стараюсь крутить в голове только одну мысль: «Кан — не плохой человек, и он не будет превращать этот разговор в…»       Во что? Черт знает, во что.       Снова нахожу темные вещи, чтобы не привлекать внимание прохожих. Как-то неосознанно выбираю прямые брюки и джемпер с высоким воротом — нечто максимально неженственное. А брюки, к тому же, удачно прикрывают крепление ножа на ботинке.       Выхожу пораньше и иду чуть в обход, чтобы не встретить никого, кто мог бы задержаться на работе. За Цитаделью — а точнее, с моей стороны теперь перед ней, — одна из сохранившихся со времен своей постройки высотка, вроде той, где живут мои родители.       Но отчий дом — через дорогу, а я вхожу в чужое логово.       Внезапно на входе меня встречают консьерж и охранник, я не успеваю среагировать — пролетаю через очередной металлоискатель, такой же как в главном штабе.       — Стоять, — лениво бросает бесстрашный.       — К кому? — подхватывает консьерж, судя по всему, из Искренности.       Охранник меня досматривает, а я демонстрирую ему бляшку ремня.       Кан не дал никаких указаний насчет досмотра и допроса на входе. Так что я просто говорю:       — Двадцать седьмой этаж.       Бесстрашный отступает почти сразу, консьерж смотрит на меня еще несколько минут. Потом отходит, тычет пальцем в кнопку лифта, показательно не сводя с меня глаз. Под его надзором я вхожу внутрь, но когда двери лифта отрезают меня от его пристального взгляда, спокойнее мне не становится.       Напротив, я напрягаюсь еще больше, особенно оказавшись в коридоре одинаковых дверей двадцать седьмого этажа. Про номер квартиры Кан ничего не сказал.       — Лисбет.       Странно видеть его не в пиджаке, а в обычном джемпере. Так он выглядит моложе, но непривычно расслабленно. Я ныряю в открытую дверь — не потому что хочу, а для того, чтобы никто ненароком меня здесь не заметил.       — Скажите, что понимаете, чем чревата эта система эрудитов.       Начинаю прямо с порога — не хочу ни неловких приветствий, ни поддельного интереса при разглядывании квартиры Кана. Лишь краем глаза считаю количество комнат — кухня, гостиная. Дверь в еще одну комнату закрыта.       — Понимаю. — Жестом приглашает на кухню.       Мягкий свет падает на столешницу с двумя чашками кофе. Опять кофе. Взгляд скользит по окну и замирает — давно не видела город с такой высоты.       — Мы ведь должны это предотвратить верно? — все-таки делаю глоток. — Эти электронные выборы.       Кофе оказывается слишком горячим и крепким. Днем в кабинете Кана был удачнее.       — Да, было бы славно.       — И вы уже знаете как?       Еще глоток, и я поднимаю глаза. Столкнувшись с его взглядом, со смешком выдыхаю, дернув головой.       — Опять с помощью меня?       Кан прячет неловкую улыбку — у него редко такую заметишь.       — Прости, Лисбет. Но ты пока новая фигура для наших соперников, и в этом твое преимущество.       Киваю в чашку.       — И как же?       Жду, когда Кан изложит свой план, но он молчит. Тогда я снова смотрю на него, и снова темные глаза разговаривают со мной без слов. Будто признаются в чем-то. И даже будто меня жалеют.       — Что предлагали бесстрашные?       — Будут голосовать за меня.       Слова бесконтрольно вылетают изо рта, и я успеваю только клацнуть зубами, не сумев их поймать. Долбанный кофе.       От домашнего Кана остается только джемпер. Сам он напрягается и подбирается, приобретая деловой вид.       — С целью?       — Отодвинуть мою мать и Джанин.       Сыворотка правды заставляет меня отвечать на любой вопрос. Я быстро отставляю чашку подальше и поднимаюсь. Кан подается вперед, двигает рукой, но не решается меня удержать.       — Что насчет меня?       Как бы сильно я не пыталась сжать зубы, челюсть двигается против моей воли.       — Они рассчитывают, что вы сделаете упор на меня, а я не позволю вам себя контролировать. Три места займут отреченные и одно — кто-то из Дружелюбия или…       Мне нужно уйти. Но он все-таки хватает меня за рукав уже в прихожей.       — Ты согласилась?              Черные глаза — ледяные камни.       — Да, — честно отвечаю я. И так же честно добавляю: — но еще не решила.              Кан отпускает мою руку, и в этот момент все тело начинает дрожать — от напряжения, страха и даже стыда.       — Не отказалась от кофе, потому что планировала еще дела на сегодня? — голос Кана снова становится мягким, но эта мягкость многого ему стоит.       Я молчу.       — Лисбет.       — Да, — упираюсь взглядом в пол.       Я хочу попросить его остановиться, но понимаю, что это глупая просьба. Он лидер фракции Искренности. А для меня говорить правду — закон.       — Должна была встретиться с бесстрашными? С Эриком? Зачем?       Вываливает сразу несколько вопросов, потому что не хочет тянуть время. Я тоже не хочу, поэтому действию сыворотки уже не сопротивляюсь.       — Сообщить об этой системе голосования, о которой вы сегодня рассказали. Чтобы они успели подготовиться.       — Ты рассказала о моей задумке?       — Нет.       Стены прихожей давят на меня холодом. Свет сюда попадает только с кухни — и то его почти целиком заслоняет фигура Кана.       — Ты пойдешь, — тихо произносит он. — Расскажешь о системе эрудитов, прикинешь вместе с ними, как им помешать. Но о том, что я все знаю, им не скажешь ни слова.       — Что?              Громко выдохнув, решаюсь, наконец, заглянуть в его лицо. Опять показательно спокойное. Уточняю:       — Прикажете лгать?       — Ни слова, Лисбет, — вбивает слова мне в голову таким проникновенным голосом, чтобы я точно запомнила. — Иначе я об этом узнаю.       Три секунды молчания, чтобы я успела осознать сказанное. Один громкий смешок, которым я показываю, что поняла.       — Будете давать мне задания, а потом поить сывороткой, чтобы проверить, как я их исполнила?       Не могу скрыть издевки в голосе, да и, по правде говоря, не стараюсь. В какой-то момент я подумала, что Кан на моей стороне, но теперь уверена, что сильно ошиблась.       — Фракция превыше всего, — напоминает он. Как своевременно.       Эрик тоже здорово облапошился. Кан что-то испытывает? Хрень. Кан не испытывает ничего, кроме чувства долга, которое сам же себе и придумал. И ради которого идет на все эти схемы и даже принуждение.       — Эрик сказал, вы ревнуете, — выплевываю я, и, если честно, не знаю, что подстрекает меня к этому больше — злость или сыворотка правды. — Меня к нему. И к Мэтту.       Его лицо не меняется. Лишь застывает на несколько секунд в том же каменном выражении и с тем же ледяным взглядом. Даже… нет, взгляд становится еще холоднее.       — Спасибо за честность, Лисбет, — приближается и тянет за ручку дверь за моей спиной. — Увидимся в понедельник.       У меня все-таки получается совладать со своим телом, и я делаю широкий шаг назад, переступая порог квартиры. Кан не перестает смотреть мне в глаза, пока глухо хлопнувшая входная дверь не оставляет меня в коридоре одну.       Я ничего не понимаю. Главные постулаты Искренности — честность и справедливость. Но справедливость оказалась субъективна, настолько, что благо от неочевидной лжи способно искупить грехи того, кто лжет — так считает Кан.       Моя мать честна в своих намерениях, но следует правилам фракции лишь потому, что помалкивает. Она справедлива? В идее о честных выборах — да. Но не в том, что прогибается под эрудитов.       Кан ошибся в самом начале. Он считает справедливым то, что несправедливо само по себе, и это делает его цепочку действий настолько запутанной, что я уже вижу — она перетрется и порвется в какой-то момент. И потянет нас всех в бездну.       Пока лифт везет меня вниз, я мысленно бьюсь об его стены.       Это неправильно.       Это нечестно.       Кто вообще придумал про троих кандидатов? Почему не по одному?       Джанин. Джанин. Джанин.       Жадная до власти тетка. Настолько, что способна сломать весь город, смять его, как карточный домик.       Поздно уже об этом думать — Макс уже проголосовал «за».       Макс. Он убьет меня, если узнает, что Кан все разведал. Кан уничтожит меня, если я расскажу все Максу.       Самое страшное, что времени на принятие решения нет.       Двери лифта открываются, приглашая меня к выходу. Мне все равно, так или иначе придется отправиться к Бесстрашным, и лучше с этим не тянуть.       Так что, покинув логово Кана, отправляюсь прямиком туда — от Цитадели назад, к восточному выходу и к реке. Я не знаю, как именно добраться до штаба Бесстрашия, но их территория сразу за рекой. Так что можно перейти мост, для безопасности, а потом разузнать у патруля, куда двигаться дальше. Они расхаживают по районам, и обычно на них не сложно наткнуться, особенно в позднее время.       Я прибавляю шагу, иначе рискую добраться до Бесстрашия, когда все уже будут спать. Если там вообще кто-то спит по ночам.       Быстрый шаг мешает мне окончательно упасть духом, потому что на самом деле я в растерянности. Я могу послушаться Кана и присоединиться к его игре — и вполне альтруистично пожертвовать свои личность и принципы на благо своей фракции.       Или поступить как бесстрашная — выложить все Максу и Эрику, да и пропади оно все пропадом.       Еще можно побывать в шкуре дружелюбной — хлопать глазками и быть не при делах, стараясь всем угодить.       Было бы у меня чуть побольше мозгов, я бы поступила, как эрудитка — придумала бы план, как обхитрить всех и не нарушить правил своей фракции.       Потому что в конечном итоге мне все равно придется кого-то обмануть, чтобы добиться настоящей правды.       Вопрос: кого?       Чувствую, как взмокла кожа между лопаток и одергиваю немного ворот джемпера, чтобы пустить под ткань прохладный вечерний воздух. Но шага не сбавляю. Я уже вижу мост и, хотя на нем явно что-то случилось с освещением — может, экономят, — уверенно иду к нему.       Время уходит быстрее, чем шагаю я, так что стараюсь шустрее передвигать ногами, вглядываясь в темный горизонт на том берегу реки. Мне бы отыскать патруль — уверена, еще придется потратить время, чтобы договориться помочь мне добраться до фракции Бесстрашия.       Поеживаясь от прохлады, хлынувшей ко мне с воды с порывом ветра, снова задумываюсь о выборе, который мне так или иначе сделать. В памяти вдруг возник тот самый, как мне казалось, судьбоносный день — когда семь лет назад мы со сверстниками проходили Тест.       Помню, как тряслась, собираясь тогда утром на этот экзамен. Казалось невероятно важным получить именно тот результат, который я хотела, и невообразимым — тот, что в итоге получила. Девушка из отречения сказала тогда…       Толчок.       Голова чуть не отрывается от тела, непроизвольно запрокинувшись назад, а грудная клетка больно выгибается, бросив назад плечи. Я пролетаю вперед, пытаясь удержать равновесие, опуская ноги на полную ступню.       Оборачиваюсь, но слишком медленно — тот, кто только что мощно толкнул меня в спину, уже рядом — хватает меня за ворот джемпера и тянет к ограждению. Лицо обдает речным холодом.       — Нет!       Я не вижу напавшего, но он многим выше меня, и ему ничего не стоит перегнуть меня через каменные перила.       — Нет…       И когда он перебрасывает мое тело целиком, я хватаю его не за рукав, а за шиворот и повисаю на нем всем телом.       Уже не понимаю, чего хочу — уцепиться, удушить, утащить. Пытаюсь закричать, но страх сжимает горло, а ветер хлещет по щекам, мешая вдохнуть.       Пальцы ломит от усилия, но я держу крепко. Так — что через секунду мы оба валимся вниз.       Вода ударяет по спине, обжигая сначала болью, а потом холодом. Все тело ныряет под воду, а после какая-то сила выталкивает меня обратно наверх. Всего мгновение, чтобы заглотить воздуха — а потом на плечо обрушиваются ладони, противник наваливается на меня, вжимая обратно под воду.       Темнота. Холод. Пена. В носу горит. Глаза щиплет. Легкие обманывают мозг, заставляя приоткрыть рот, а паника ему потворствует.       Нет!       Я пытаюсь вырваться, пнуть напавшего ногой, но под водой все конечности становятся медленными и тяжелыми.       Я задыхаюсь.       Я задыхаюсь.       Руки готовы окончательно сдаться. В локтях — странное звенящее чувство, будто кто-то ударяет по самому нерву. Но внезапно меня закручивает потоком, так что правое колено оказывается у груди.       Еще один рывок.       Одно усилие — рука скользит будто сквозь вату, я нащупываю нож и вытягиваю его из крепления. Второе — отталкиваюсь о водную массу, заставив ее выплюнуть меня на поверхность. Третье — размахиваюсь дрожащей рукой, несильно, несмело… неважно — я ударяю его по плечу.       Напавший сдавленно воет и уходит под воду. Я тут же, все еще сжимая нож в руках, стараюсь сделать несколько размашистых движений и оттолкнуться в воде от него подальше.       — Па… — воздух вырывается из легких вместе с огнем. — Помогите! Помогите!       Позади плеск — напавший вынырнул, и паника захлестывает меня новой волной.       — Помогите!!!       Губы сводит — от страха и холода, паника призывает обернуться, страх — быстрее плыть… куда?       Темная размытая картинка прыгает перед глазами на каждый удар сердца.       Шаги. Я слышу шаги, нет, топот на набережной.       — Кто-то в воде!.. — слышится оттуда.       — Помогите! — снова кричу я, и голос только сейчас начинает дрожать.       Гребу на голос из последних сил, вместо дыхания — рыдания, вместо крика — кашель.       — Цепляй… Ну…       Смутно вижу, как бесстрашный, прицепив снаряжение к ограждению, скользит вниз. Он пытается с размаху загрести меня, но его горячая ладонь скользит по мокрому джемперу.       — Хватайся! — грубо командует он.       Я, не зная, куда деть нож, быстро перекладываю его в другую руку.       — Что это у тебя? — он вдруг отмахивается от моей ладони, и на секунду я, рассчитывая удержаться за него, ныряю вниз.       — На меня на-напали. Там.       У меня нет времени оправдываться. Не сейчас. Лишь киваю куда-то назад и без спроса цепляюсь за шею парня.       Когда нас вытаскивают наверх, мне становится еще холоднее — озноб колотит меня так, что я не могу даже стоять ровно. Бесстрашный, который вытащил меня, трясет за плечо:       — Кто напал?       — Там. В в-в-оде.       Губы дрожат. И чем сильнее я пытаюсь заставить их, да и все мышцы, не дрожать, тем сильнее они сокращаются.       Еще один, тот, кто ждал наверху, быстро оглядывается, потом вскидывает винтовку и, приложив зачем-то запястье ко рту, двигается вдоль реки.       — Мне нужно, ну-ну-нужно к Максу.       Оставшийся оглядывает меня.       — Ты не бесстрашная. Что здесь делала?       Меня не пугает даже его суровый голос. Меня пугает мысль, что меня только что пытались убить.       — Я Лисбет. Свяжись… скажи, что я Лисбет.       Он просто смотрит на меня несколько секунд, пока я продолжаю раскачиваться и дергаться на ветру. Когда я уже собираюсь добавить «пожалуйста», он отходит на пару шагов и, не сводя с меня глаз, тоже поднимает запястье к лицу. Это рация.       Бесстрашный бросает что-то короткое, потом оглядывает меня с ног до головы, говорит еще что-то и, поискав взглядом товарища, подходит. Толкает меня в ребра:       — Пошли.       Я снова ничего не запоминаю. Куда мы идем, откуда берется машина и еще несколько человек бесстрашных. Что стало с тем, кто на меня напал — ищут его или нет. Точно ли меня везут в Бесстрашие.       Я просто сжимаюсь на сидении, вернув нож в мокрый ботинок, обхватив себя руками и скрючившись, чтобы сохранить хоть немного тепла. Утреннюю рану на скуле саднит. Прокручиваю в голове случившееся. Меня не столько изумляет сам факт того, что на меня напали. Меня ужасает то, что, похоже, это было спланировано. Дыхание становится холодным.       — Эй, нет разве чего накинуть? — слышится в салоне.       — Да почти приехали.       Кажется, здесь теплее. А возможно, это только ощущение. Но я вываливаюсь из машины, начав чувствовать себя почти в безопасности.       Во дворе перед штабом Бесстрашия людно — кто-то ковыряется в приподнятой домкратом машине, подсвечивая себе фонариком, кто-то пьет пиво, наблюдая за этим рядом, но не помогая. Группа людей оглядывается на нас и тут же забывает — издалека, думаю, не сильно видно, что я не из их компании.       От этой группки отлепляется фигура, одновременно с тем, как я замечаю выходящего из штаба Эрика, и движется ко мне. Это Рут.       — Твою мать, Лиззи! Я подумала, мне показалось!       В ее зеленых глазах ничего, кроме тревоги и удивления. Или удивления и почти тревоги.       — Какого?.. Черт!       Она хватает меня за плечи, и поняв, что я мокрая насквозь, подтягивает к себе.       — Как ты умудрилась?       Я смотрю через ее плечо на приближающегося Эрика и, поняв, что у меня есть всего несколько секунд, прикрываю глаза и утыкаюсь носом в кожаную куртку. Пару секунд. Всего пару секунд.       Глаза снова щиплет, и я громко вздыхаю, надеясь, что это каким-то образом удержит слезы.       — Подробности? — Короткое, хлесткое, почти безэмоциональное.       Солдат рядом со мной заметно напрягается. Отвечает Эрику:       — Говорит, на нее напали. Мы ее в реке выловили.       Эрик меня не осматривает — смотрит точно в глаза, когда я отстраняюсь от Рут и тут же об этом жалею. Она теплая.       — Искупаться решила, Лиззи?       На его усмешку Рут рычит:       — Ты не слышал? Она сказала…       Эрик медленно переводит на нее многозначительный ледяной взгляд, и она замолкает.       — Кто-то столкнул меня в воду, — решаю быстро пояснить я. Голос получается хриплым. — Я его за собой утащила.       — Потом? — Эрик как будто не верит, хотя придумать такое сложно. Да и кому нужно?       — Потом я его ножом пырнула.       Насмешка стирается с его лица. Взгляд застывает на одной точке где-то на моей переносице.       — Я Криса отправил проверить, — вмешивается солдат.       Эрик дергает бровью и анализирует все сказанное секунды две. Потом проходится взглядом поверх моей головы — все присутствующие выше меня, — и гаркнет:       — Свободны.       Когда мы с Рут делаем шаг за ним одновременно, он останавливается и снова одаряет ее тяжелым взглядом.       — Ты тоже.       Она хочет что-то сказать, возразить — но я сжимаю ее горячие пальцы. Наверное, это не самое приятное ощущение, если учесть, что я вся холодная, мокрая и в грязи. Но Рут все равно мягко улыбается и отступает.       — Спасибо за нож, кстати, — хмыкаю неуверенно я, когда Эрик ведет меня внутрь здания.       Он не отвечает — то ли чем-то недоволен, то ли занят какими-то мыслями. Мне бы согреться как-нибудь, но я пока не решаюсь на этот счет ничего сказать — так и иду за ним, хлюпая водой в ботинках, которые еще и начали натирать ступни.       Еще вчера, когда Рут тащила меня по коридорам — на мгновение изумляюсь, что это было вчера! — я не успела нормально разглядеть внутренности Бесстрашия. И, хотя, сегодня чувствую себя не лучше, а даже хуже, успеваю быстро оглядеться.       Повсюду железо и камень, влага и пот — так что я не чувствую себя особенно сильно не подходящей для этого места. Голоса раздаются откуда-то позади, из коридоров, но мы поднимаемся куда-то наверх по гремящей железной лестнице.       Там нас встречает серый и пустой коридор с чередой одинаковых дверей. Кручу головой, пока Эрик копошится возле одной. А потом он толкает ее и увлекает меня внутрь.       Это его… комната?       Я только успеваю шагнуть за порог, а он уже швыряет мне какую-то одежду. Черную, тяжелую, но главное — сухую и теплую.       — А где Макс?       Ну, явно не здесь.       — Он не в штабе, — подтверждает Эрик и кивает за мою спину. — Быстрее.       Окей.       За моей спиной еще одна дверь, уже внутренняя, и я выясняю, что она ведет в небольшой тесный душ. Вряд ли Эрик предполагает, что я тут решу освежиться, так что я просто кое-как стаскиваю свои тяжелые вещи, липнущие к телу, а потом с наслаждением натягиваю то, что Эрик мне сунул. Примерно такой же джемпер, только размеров на пять больше, и штаны из плотной, как будто прорезиненной ткани, которые у меня плохо получается подвернуть.       Свои вещи что ли дал?       — Долго ждать?       Ну ладно. Я быстро выжимаю в душевой свою одежду, подумав, бросаю ее на раковину. Усилием воли стараюсь не впустить в голову мысли о том, что мне неловко. Тем более что, кажется, после всего, что случилось за один день, моя голова к этому оказалась не готова.       Я выхожу, ступая босиком на каменный пол — это оказалось холоднее, чем ходить в мокрых ботинках, так что, когда Эрик кивает на свою кровать, я с большим энтузиазмом усаживаюсь, подтянув под себя ноги. Быстрым взглядом успеваю полоснуть по пустому рабочему столу с лампой и прикрытому жалюзи окну. Серо, темно, смутно. Но не жутко. Почти никак.       — Ну, — Эрик подходит, сложив руки на груди и выражая готовность слушать. — А теперь давай все по порядку, Лисбет.       Прежде, чем ответить, перевожу на него взгляд.       Лисбет.       Он, наконец, назвал меня Лисбет.