Справедливости ради

      Вечером мы с Мэттом выходим из Главного штаба едва ли не самыми последними. Мама прислала правки своего законопроекта только после обеда, и Мэтту пришлось долго все сверять. Я практически не готовилась — фактически изменилось только одно — количество допускаемых к голосованию фракций. Остальное — трудности перевода с человеческого на бюрократический.       Мне остается только перешагнуть порог вестибюля, как мы с Мэттом синхронно вздыхаем от громкого и тяжелого:       — Лисбет!       Я только киваю Мэтту, мол, иди — этот бой только мой.       — До завтра, — шепчет он, и шкодная улыбка трогает его широкое веснушчатое лицо. — Желаю удачи.       — О, она мне понадобится. — Я оборачиваюсь и хлопаю руками по швам. — Да, миссис Ньют?       Миссис Ньют резво подлетает ко мне на своих ноголомательных шпильках и хватает за рукав.       — Завтра никакого паясничества, поняла? — я позволяю своему телу безвольно бултыхаться в ее истеричной руке. — Выйдешь, спокойно расскажешь текст, и все — никаких гляделок с бесстрашными!       Я вскидываю брови. Ах вот оно что.       — Камеры, мама, — тихо говорю ей.       Миссис Ньют нервно дергает челюстью и разжимает тонкие цепкие пальцы, измявшие мой пиджак.       — Не думаю, миссис Ньют, что вы верно поняли мой диалог с эм… мистером Эриком.       Я одергиваю пиджак, а мама, кажется, еле сдерживается, чтобы не вздернуть меня.       — Лисбет, — рычит, как собака. — Я все прекрасно поняла. Скажи спасибо Кану, что он не отправил тебя в подвал перебирать архивы.       Я оглядываюсь.       — Хм. Ладно. Скажу завтра. Прямо на презентации, может?       Ее трясет. Ух, как же ее трясет.       — Чего ты добиваешься, Лисбет? — проталкивает мое имя сквозь зубы.       Ну наконец-то, мне дали слово. Я приближаюсь. Мама кривит лицо — она хочет отшатнуться, но держится.       — Скажите-ка мне, миссис Ньют — нет, мама — почему именно я презентую твой проект?       Кровь внезапно хлещет ее по впалым щекам.       — Не потому ли, что после завтрашнего тебя выдвинут как кандидата в Совет? Я — твой готовый проект? Портфолио? Расстроилась, что оно неудачное?       Она молчит. О, я мечтала об этом, но не сейчас!       Заглядываю ей в глаза, так будто хочу ее ударить. На самом деле, я бы даже хотела, чтобы она ударила меня. И я чувствую, что она сделает это — просто не кулаком.       — Я не инструмент для твоих амбиций, мама.       Голос дрожит. Черт.       Я отстраняюсь. Мне не нужно ждать ее ответа — она не ответит. Соврать не может. Признаться — стыдно. Если ей вообще может быть за что-то стыдно.       — Спокойной ночи, миссис Ньют.       Разворачиваюсь — и еле сдерживаюсь, чтобы не пересечь лестницу от главного входа вниз бегом. Правда, ноги звенят, отказываясь держать тело ровно.       Я только сейчас понимаю, почему она так усердно и упорно стремилась оставить меня во фракции. Держать под рукой, не позволить наделать глупостей в другой фракции — это нормально для родителей из верхушек. Но использовать? До чего же противно.       Дерьмо. Я же взрослая и не должна плакать. Но глаза щиплет, как от песка, и мне приходится отойти на достаточное количество шагов, чтобы из панорамных окон вестибюля не было видно, как я вытираю слезы.

***

      Это утро такое же обязательное, как предыдущее. Только нервозность бьет по пальцам сильнее, чем вчера. Я делаю стрелки на глазах чернее. Больше не повторяю текст презентации. Не выглаживаю измятый рукав пиджака. Не драю ботинки, запылившиеся после ночной прогулки до дома.       Я не могу сделать все не так. И не хочу делать все так. Слова матери крутятся в голове, как заевшая пленка: по кругу и туда-обратно. И снова по кругу.       Решила, что я играла в гляделки с бесстрашным, конечно. Не моя вина, что мне ближе их точка зрения.       «Какая ты бесстрашная, Лиззи».       А что? Я как раз вчера думала, за кого бы мне выйти замуж, чтобы смотаться из фракции.       Тьфу. Сплевываю ополаскиватель для рта, едва не попав себе на грудь. Дура.       Мэтт сказал, что Эрик многих неофитов выгнал из фракции, сделав их бесфракционниками. Хотя мне-то что? Я не бесстрашная.       Усмехаюсь последний раз себе в лицо и отхожу от зеркала.       Пока добираюсь до штаба, представляю, как чертова презентация закончится. Я не хочу проходить через это снова. Считаю шаги от главной улицы до крыльца, а потом — количество ступенек до входа.       — Бесстрашная Лиззи.       Запинаюсь. Еще немного — и чиркнула бы носом по верхним ступенькам, но вовремя выставляю руку. Вот же…       Поднимаюсь, отряхивая ладони. Мне должно быть неловко, верно? Любому человеку в такой ситуации было бы неловко. Смахиваю челку с глаз и оборачиваюсь на голос. Губы бесстрашного вытянуты в ровную линию, но глаза безмолвно хохочат. Поблескивают так же дерзко, как пирсинг на чуть вздернутой брови.       — Эрик, верно? — как можно нейтральнее произношу я. Подбираю подходящее приветствие и, не придумав ничего лучше, бросаю небрежное: — Привет.       Такое же небрежное, как и мое умение смотреть под ноги. Я стараюсь сделать вид, что мое падение — запланированное.       Жду от Эрика хоть какого-то слова, но он лишь молча склоняет голову в насмешливом приветствии. Ладно.       — Фу-у… Догнал, — это Мэтт подлетает со спины. Тут же замечает Эрика и тянет ему ладонь.       — Мэттью Миллер.       Тот не раздумывая щедро награждает моего друга рукопожатием, хотя его молчание выглядит… высокомерным. Серые глаза снова находят мои, и мне начинает казаться, что бесстрашным известно что-то еще интересное про сегодняшний день.       — Что ж, увидимся на встрече, — Мэтт высвобождает ладонь из ручищи Эрика и подталкивает меня ко входу. У меня нет ни одной причины задержаться.       К нам бежит Энджи. Я, честно говоря, вообще забыла о ней вчерашним утром и до сих пор не вспоминала.       — Ну? Ну-ну-ну?       — Что? Что-что?       Трясу головой ей в такт. Надо сказать, это, по крайней мере, помогает немного стряхнуть тревогу.       — Видела его? Эрика? — щебечет Эндж, пока мы движемся по холлу.       — Да я его еще вчера видела, — мне почему-то хочется снова отряхнуть руки.       — Кстати, я бы не сказал, что он такой уж устрашающий, как описывала его Ханна… — тянет Мэтт.       Я не готова соглашаться с ним слишком быстро. Мама была права в одном — мы действительно переглядывались вчера, но не в том пошлом смысле, о котором она подумала. Эрик точно лучше меня понимает правила этой игры.       Меня начинает подташнивать — настолько сильно я не готова к очередному представлению.       — А ты куда?       Поднимаю голову — Мэтт осекается, глядя как Энджи проскальзывает в зал для переговоров. Когда мы входим за ней, она уже выглядывает из окна.       — О, вот и отреченные притащились.       Я замечаю, что на Эндж сегодня особенно высокие каблуки и особенно тесная юбка.       — Лучше тебе уйти уже, они сейчас поднимутся, — бросает Мэтт, снова пересчитывая бутылки с водой, но Энджи не двигается и делает вид, будто его не слышит.       — Ей велели присутствовать, — понимаю я, складывая руки на груди. — Кан или мама?       Эндж оборачивается, ее щеки трогает игривый румянец.       — Кан, — щиплет пальцами белую прядь.       Мама.       — Ладно. Вместе веселее, — хмыкаю, раскрывая свою папку.       Как раз в этот момент белый зал снова наполняется разными цветами. Мама и Кан заискивающе улыбаются, Джанин — кротко. Джоанна — самодовольно.       Я оглядываю Маркуса. Его каждый день можно видеть на экранах, но таким недовольным — нечасто.       — Что ж, давайте сегодня без прелюдий, — Кан тут же задает ускоренный тон встрече. — Мисс Ньют, начинайте.       Я кратко пересказываю вчерашний кусок, краем глаза отмечая, что Энджи каким-то загадочным образом оказывается на стуле недалеко от того места, где я стою.       Сегодня мне особенно неприятно говорить о неудовлетворенности населения отреченными. Лицо Маркуса сливается с его серой одеждой. На моменте, когда я завожу речь о преимуществах позиции эрудитов, Энджи перекладывает ногу на ногу, и я вдруг понимаю, что она делает это уже второй раз за пару минут.       Зачем мне об этом думать? Я запинаюсь, поморщившись, и все взгляды устремляются на меня. Кан вдруг коротко откашливается. Недоволен. Чем?       Обвожу всех быстрым взглядом и продолжаю. А в голове — «две фракции за, три фракции против».       Маркус сидит, опустив глаза в стол. Рейес смотрит на меня. Взгляд Макса блуждает где-то справа от меня — там, где сидит Энджи. И тут я снова говорю что-то неудобное, а Энджи снова медленно меняет положение ног.       Прячу смешок за кашлем. Не очень успешно.       — Простите.       Закусываю губу, судорожно пытаясь отыскать в планшете место, на котором остановилась. Почему придумали это — я уверена — Кан с мамой, а умереть со стыда хочется мне? А еще мне до дикости обидно за Энджи.       Макс ерзает на стуле, снова включая слух. Перевожу взгляд левее — Эрик сидит, откинувшись на стуле и сложив руки на груди. Смотрит прямо на меня, склонив голову чуть вбок. Насмешка из его взгляда никуда не делась. Он заметил. Знает, что я заметила, и что это мне не нравится.       — Я закончила, — не отрывая от него взгляда, говорю я.       Молчание тянется недолго.       — Итого, — Кан выпрямляет спину, — наш законопроект позволяет представить на выборы троих членов от фракции.       — Выходит, все трое могут занять места в Совете? — уточняет Рейес, не разделяя его воодушевления. — Учитывая, что в Совете всего пять мест…       — Каждое из них может занять отдельная фракция, — Джанин отрывает руки от подбородка и укладывает ладони на стол. — Все зависит от выбора горожан. Но разве это не справедливо?       — Но если одна из фракций получит все три голоса, она получит преимущество в Совете, — угрюмо проговаривает Макс.       Синие, как и ее платье, глаза Джанин смотрят на него с нисхождением.       — В чем несправедливость?       Маркус Итон впервые подает голос.       — Совет единогласно против.       Пиджак мистера Кана трещит шелковыми швами в его сторону.       — Совет не может быть единогласно против, если из голосов здесь только ты, Маркус, — снисходительно выговаривает он. — К тому же, здесь голосует не Совет, а представители фракций. В случае с Бесстрашием — один голос от всех.       Эндж поднимается и раздает всем планшеты с формой для голосования, особенно глубоко наклоняясь перед Максом. Я оборачиваюсь на окно и нахожу высокое здание Эрудиции, сверкающее стеклянным фасадом на горизонте, невероятно интересным.       — Эрудиция «за», — озвучивает Джанин, царапая ногтем планшет.       — Искренность «за», — я оборачиваюсь, когда слышу, как мама отвечает вместо Кана.       — Отречение «против», — Маркус как будто пытается пробить в планшете дыру.       Рейес поправляет шарф на плечах.       — Не думаю, что в моей фракции это оценят. К тому же мы никогда не стремились к власти. Лишь к миру и доверию, — она неопределенно качает головой. — Простите, Джанин.       Джоанна намеренно игнорирует Кана и мою мать, намекая, что прекрасно понимает схему отношений Эрудиции и Искренности, и от этого ее замечания кончики ушей Кана багровеют.       — Дружелюбие «против».       Все замирают, но ненадолго. Макс будничным тоном заявляет:       — Бесстрашие «за».       Все взгляды обращаются в его сторону. Энджи коротко откашливается — думает, что это ее заслуга, но нет. Бесстрашные даже не совещались. Точнее совещались — но не сегодня.       Я неосознанно посылаю Эрику непонимающий взгляд. Как будто он может мне ответить, в чем дело. Как будто мы на одной стороне. Однако он больше на меня не смотрит.       Рейес вскидывает брови, позволяя глазам округлиться. Еще немного — и они выкатятся и заскачут по столу перед ней. Лицо Маркуса искажает самая настоящая злоба. Он вдруг поднимается — а вместе с ним поднимается и Эрик — отводит руку к бедру, и я только сейчас вижу там кобуру.       Твою мать.       Инстинктивно шагаю назад и упираюсь бедром в стол позади меня.       Кан тоже встает, выставив руки перед собой в примирительном жесте.       — Маркус, успокойся. Это ведь голосование. Справедливое голосование.       Тот хочет что-то сказать — очевидно, поспорить, но не находит слов. Я тоже не понимаю: если с нашей фракцией и Эрудицией все ясно, то как можно было подкупить Бесстрашных?       Снова смотрю на них. Или им действительно предложили что-то особенное, или они ведут какую-то свою игру. Но какую? Ни один лидер не допустит, чтобы вся власть сосредоточилась в руках другой, единственной вооруженной фракции.       Пока я размышляю, Маркус немного успокаивается. Есть довольно большой шанс, что горожане выберут, пусть и не особенно радужную, но стабильность.       — Полагаю, нам нужно немного остыть, обдумать новую реальность и подготовиться к следующей встрече. — Оливкового цвета лицо Кана светится изнутри от удовольствия. — Решение принято. Предлагаю встретиться на следующей неделе, чтобы представить своих кандидатов.       Маркус падает на свое место, разбито и угрюмо. На секунду его взгляд задерживается на мне — но лишь на секунду, не более.       — Уже знаете, кого предложите, мистер Кан? — снова подначивает его Рейес, хотя тон ее дружелюбный. — Миссис Ньют, могу предположить?       Мама стягивает тонкие губы в самодовольную улыбку.       — О, я верю, что постулаты Искренности дают нам все шансы занять более одного места в Совете, — улыбается Кан.       Конечно — и фактически отдать их эрудитам, с которыми эти двое на короткой ноге. Джанин эта фраза даже нисколько не задевает. Кан продолжает:       — К тому же теперь у нас есть самый настоящий символ, — переводит взгляд на меня. — Сама искренность во плоти.       Его темные глаза ударяют меня двумя тяжелыми камнями. Стоит до меня дойти смыслу сказанного, как мой рот открывается сам по себе и изрекает булькнувшее:       — Нет.       Все замолкают, прерывая начавшееся обсуждение. Лицо Кана становится каменным — таким же недвижимым, как статуя Фемиды в вестибюле, сохранившаяся хрен знает с какого века.       Глаза Рейес норовят покатиться ко мне. Джанин прячет улыбку. Маркус смотрит на меня исподлобья — он точно не воспринимает меня всерьез. Макс о чем-то тихо переговаривается с Эриком.       Горло сжимается, и я не могу выдавить больше ни слова. Кан резко поворачивается к гостям.       — Что ж…       Он говорит что-то, что угодно, лишь бы все отвлеклись от меня и моей растерянности. Я перевожу взгляд на маму. Она довольна, зла и выглядит так, будто уже празднует победу. Над Отречением, системой и — мной.       Старая дрянь.       Я сжимаю кулаки и, убедившись, что представители собираются расходиться, со скрипом ботинок о мраморный пол разворачиваюсь на месте и выхожу из зала.       — Лиз!       Мэттью шикает мне и, почему-то пригнувшись, ныряет за мной в коридор. За ним я слышу цоканье каблуков. Легкое — это Эндж.       — Лиз…       — Мне надо на улицу, — я подношу дрожащую от злости и страха руку ко лбу. Воздух в коридоре слишком липкий и душный. Не хочу ничего говорить, но говорю: — Это конец… это конец…       — Почему, Лиз? Тебя выдвинут в Совет, это же круто! Ты станешь самой молодой в Совете. Вроде как Кан, он лидером стал, когда…       Мэтт шикает на Эндж. Она не понимает сути. Я останавливаюсь и, затолкав злобу поглубже, чтобы ее не обидеть, объясняю:       — Во-первых, они просто меня используют. Искренность не собиралась выбираться в Совет, понимаешь? Если они выиграют, то позволят эрудитам управлять нашими людьми. Во-вторых, Эндж, сама подумай — каждая фракция, пробившись наверх, будет тянуть одеяло на себя. Отреченные — единственные, кому логично иметь власть. Как и было изначально.       Она хлопает глазами и закусывает губу.       — М. Я не подумала.       — Ничего страшного, Эндж, — Мэтт издевательски похлопывает ее по плечу. — Что будешь делать, Лиз?       Я отворачиваюсь и дергаю плечами.       — Не знаю. Если все действительно так, то Кан захочет использовать меня в предвыборной гонке — это же по сути я предложила «справедливые» выборы. А мама… — вздыхаю, — мама еще и масла в огонь подольет.       Ребята молчат. Я не сомневаюсь, что они хотят меня поддержать, но сейчас мне хочется остаться с собой наедине.       — Я пойду хлебну воздуха, ладно? Если кто-то будет меня искать — я у главного входа.       Мэтт заботливо придерживает Энджи за плечи, не позволяя ей отправиться за мной. Лучше бы ее выдвинули в кандидаты в Совет, она бы точно сделала все так, как мечтает моя мама — молча, с улыбкой на лице и без лишних вопросов.       Оказываюсь на улице и вздыхаю — свежий воздух бьет по щекам и влажным ресницам. Энджи — моя какая-никакая подруга, и она ни в чем не виновата. Я уверена, что когда она все поймет до конца — точно не останется на той стороне.       Не хочу даже думать, что ждет меня дальше, но думаю неизбежно. Я противилась маминой власти так очевидно, что она вцепилась в меня лишь сильнее. Сжала, как в кулаке. И не отпустит, пока не раздавит.       Огибаю площадь у главного входа и опускаюсь на скамью у фонтана. Прохлада, исходящая от воды, слегка остужает рассудок. Черно-белые пиджаки проходят мимо меня. Они еще не знают, что я — символ их фракции. Усмехаюсь. А потом лицо тонет в ладонях. Я не хотела здесь оставаться. Зачем я осталась?       Даже если меня не выберут в Совет, то запомнят, как человека, который стремился захватить власть. Но она мне не нужна! Я просто хотела обычной спокойной жизни, скучной работы и какого-нибудь не сильно докучливого мужа. Мне бы, наверное, действительно больше подошло бы Дружелюбие. Ковыряться в земле, пить вино и спать на траве — прямо сейчас бы этим и занялась.       Я остаюсь на улице до самого обеда, никому, к счастью, так и не понадобившаяся. Скоро закончится не для всех радостный банкет по случаю принятия нового законопроекта, текст которого Мэтт наверняка уже подшил в черный переплет и положил на стол Кану. Мой желудок тоже взывает к еде, так что я все-таки поднимаюсь и двигаюсь обратно ко входу.       Машины бесстрашных возвышаются над тонкими машинками эрудитов. Черные кузовы раскаляются на солнце, и меня обдает горячим воздухом, когда я прохожу мимо.       Внезапно что-то налетает сзади и подхватывает меня за подмышки.       — Чего…       Я безуспешно дергаюсь и успеваю только пискнуть, когда мои ноги отрываются от земли. Болтаю ими в воздухе, когда меня, как игрушку, перемещают вверх и вбок — пока над головой не начинает темнеть крыша кузова.       Оказываюсь на сидении, и дверь захлопывается, погружая салон во мрак. Напротив плюхается Эрик, рядом с сидящим там же Максом. Тот разглядывает меня с интересом и одновременно недоверием.       — Макс, познакомься — это бесстрашная Лиззи.       Я даже не пытаюсь напомнить, что не давала права так меня называть. Перевожу взгляд с одного бесстрашного на другого. Вжимаюсь в твердое кресло, готовясь вскочить в любую секунду и биться за свою свободу. Эрик поворачивается ко мне. В его глазах пляшут хитрые искры, готовые мгновенно вспыхнуть огнем и — я уже вижу — спалить меня до тла.       Голос намекает — я была права, и наши гляделки точно не были флиртом:       — Есть разговор, Лиззи.       Я вздыхаю и расслабляю плечи. Мне больше нравилось, когда он молчал.