Справедливости ради

      — Если нас увидят вместе — тут же решат, что мы что-то замышляем, — ровным голосом выговариваю я, вспомнив, как дышать.       — Кажется, ты не против что-то замыслить, Лиззи?       Эрик упирает локти в колени и наклоняется вперед. Я отклоняюсь назад. Быстро поправляю волосы. Все-таки указываю:       — Лисбет.       Перевожу взгляд на Макса — он выглядит куда более вменяемым собеседником:       — Почему решили принять правила игры? — он молчит, и я поясняю: — Проголосовали «за».       Непонятно, о чем он думает. Я видела в его лице интерес только однажды за сегодня — когда за мной болтала ногами Энджи.       — Тебе известны эти правила? — сухо спрашивает он.       Я только открываю рот, как Эрик со смешком протягивает:       — М… Она в ссоре с мамашкой. Глянь на ее ботинки, — мы все синхронно опускаем глаза на мои ноги, и я силой сдерживаюсь, чтобы не задвинуть их под сиденье. Серые глаза с невинным взглядом обращаются ко мне: — Туфелек подходящих не было?       — Хотел поменяться? — огрызаюсь я.       Оглядываю их обоих. Да пошло оно все. Я приподнимаюсь, собираясь выбраться из машины.       — Слушайте, найдите для своих шуточек кого-нибудь другого, а я…       Что-то еле слышно рассекает воздух и ударяет прямо передо мной. Я опускаю глаза. Рукоятка ножа торчит из сидения рядом.       Кошусь на Эрика и решаю, что с уходом можно и повременить.       — Мы не договорили, — ласково протягивает он.       Складываю руки на груди, пряча дрожащие пальцы. Я злюсь, но не на него, а скорее на себя — за то, что умудрилась оказаться в такой тупой ситуации.       — Так говорите по существу.       Макс подается вперед, наконец проявляя свою заинтересованность. Вероятно, знает вспыльчивый характер своего напарника. Если тот меня изрешетит тут, хорошим это для его лидерства не кончится. Я вдруг вспоминаю о словах Мэттью об Эрике — как тот безжалостно избавлялся от неофитов. И то, что я из другой фракции, больше не звучит, как повод не бояться.       — Нам не нужны места в Совете, — признается Макс. — Так же как не нужны там Эрудиты и Дружелюбные. Ну, и Ис…       — Так и что же? — я восклицаю, не дослушав. — Проголосовали бы против, и все!       Макс с Эриком переглядываются. Последний бросает:       — Я не обещал, что она окажется умной.       Мои губы непроизвольно дергаются, пытаясь изобразить отвращение, и я снова хочу что-то съязвить, но Макс вдруг резко посылает мне какой-то новый взгляд — как будто он увидел что-то, чего не замечал до этого.       — Так ты действительно против своего… начальства?       Осекаюсь. Так ли им нужно это знать?       — Ничего я не против. Просто не согласна.       Макс снисходительно кивает.       — Так вот, девочка, — он понижает голос, и теперь в нем слышится не только холодная властность, но и прямая угроза. — Никаких «и все» не было бы. Джанин уже не впервые пытается взять на себя управление городом. А теперь у нее еще и появилась подружка в виде твоей мамашки.       Приходится прикусить язык. Макс намного старше меня — ничего удивительного, что я не знала о прежних поползновениях Мэттьюз во власть. Но с тем, что мама с ней спелась, поспорить не могу. Джанин определенно не смогла подмять под себя Кана и решила действовать через мою тщеславную мать.       — Так и от меня что хотите?       — Сотрудничества.       Смешок вырывается сам.       — Много от меня пользы…       — Тебя выдвинут как кандидата, — напоминает Макс.       — Это еще не точно…       — Так, нет времени на эту болтовню, — он злится. Подается ближе и чеканит в лицо: — В восемь будь у восточного выхода из кварталов Искренности.       — С чего вы взяли, что…       Макс хватает меня за руку, другой — толкает дверь машины и одним движением вышвыривает меня на асфальт.       В проеме показывается издевательски довольное лицо Эрика:       — И надень черное.       Я раскрываю рот, чтобы спросить, с чего мне вообще делать так, как они просят, но он с мерзкой улыбочкой захлопывает дверь. Двигатель машины с готовностью рыкает, и мне приходится отскочить назад, чтобы не попасть под колеса.       Гляжу вслед удаляющейся машине, остолбенев от возмущения. Как вдруг меня окликает Мэтт.       — Лиз! Вот ты где! Кан тебя ищет.       Все мое внимание переключается с бесстрашных на него.       — Кан?       Вот и пообедала. Неужели сейчас же начнет грузить этим дурацким выдвижением в Совет?       — Ага, — Мэтт тянет меня в сторону входа. — Идем быстрее. Ты с бесстрашными разговаривала?       Дергаю рукой, вырываясь — достали таскать меня, как котенка.       — Да.       — О чем это?       Мэтт сперва искренне изумляется, а после в его взгляде появляются шкодливые огоньки:       — Уж никак младший лидер на свидание пригласил?       Искренне радуюсь постановке вопроса. Нарушать правила фракции не приходится, когда я отвечаю простое:       — Ну да, вроде того.       Мэтт аж останавливается, снова хватая меня за рукав.       — Да ладно? Бесстрашный? Эрик? Тебя?       Сейчас взорвусь.       — Руку, Мэтт, — толкаю звук сквозь зубы. Боюсь, что если разожму их — отгрызу другу пальцы. — И мы вроде торопились.       Тот срывается с места.       — Да. Кан у себя ждет. Я пойду к Энджи. Твоя мама обещала подкинуть нам работенку после обеда.       — Не вздумай разболтать Эндж, — тихо предупреждаю я, когда мы оказываемся в лифте. Хотя тут никто не сможет подслушать.       Мэтт ненатурально улыбается.       — Мы же не хотим, чтобы к вечеру вся фракция вас поженила? — лифт останавливается на шестом этаже, и он спешно выходит. Обернувшись, сжимает кулак в ободряющем жесте. — Удачи.       — Что-то твое «удачи» мне пока не помогает, — успеваю съязвить я до того, как двери лифта закрываются.       На одиннадцатом этаже тихо, как и должно быть там, где обитает лишь начальство. Никакой суеты и беготни — лишь средоточие и степенность. У меня нет каблуков, как заметил Эрик, но шаги все равно слышатся в пустом коридоре слишком громко.       Два долгих выдоха перед дверью в самом конце коридора. Стучу и толкаю дверь после громкого «войдите».       — Мэтт сказал, вы меня искали.       Не знаю, что еще сказать, вдруг оказавшись с Каном наедине. Он поднимается из-за своего стола — массивной конструкции, занявшей всю дальнюю часть кабинета, и жестом приглашает меня в зону с креслами, разделенными кофейным столиком.       — Хочу обсудить с тобой мое решение выдвинуть тебя в Совет, — спокойным, ничего не выражающим тоном говорит он.       Я не могу удержаться и выпаливаю:       — Ваше?       Мы не успеваем сесть. Так и остаемся стоять, а Кан внимательным взглядом находит мои глаза. В его — поблескивает злость, но он все тем же ровным голосом отвечает:       — Мое.       Мне становится стыдно за свой вопрос, и я молчу, глядя, как он подходит к столику и наполняет черным кофе две чашки. Все-таки подхожу и опускаюсь в кресло прежде, чем он делает то же самое.       — Ты, наверное, хочешь спросить о своей матери.       Меня пугает его спокойствие. Странное, угрюмое и даже почти тоскливое.       — Хочу, — резко отвечаю я и прочищаю горло. Силой заставляю себя говорить мягче и продолжаю: — Вы же не думаете, что я не понимаю, что происходит? Чего вы добиваетесь…       Кан берет чашку, задерживает у лица, но тут же мягко ставит ее на блюдце, пока я слежу за его руками.       — Твое мнение?..       Я теряюсь на секунду. Он же прекрасно знает мое мнение.       — Я… — заставляю себя посмотреть в его глаза снова. — Я уже сказала, что считаю справедливым позволить участвовать в выборах всем. Но, — щелкаю пальцами, — еще справедливее было бы оставить все, как есть.       Он молчит, и я не нахожу ничего лучше, чем продолжить.       — Смысл Отречения — самоотверженность и неподкупность. Их единоличное правление городом…       — Ты нравишься мне, Лисбет.       Я мгновенно вспыхиваю и даже неосознанно дергаюсь дальше от столика, упираясь в спинку кресла. Кан не настолько старше меня, чтобы не бояться быть неправильно понятым. Но все-таки он смотрит не так, как обычно смотрят мужчины, говоря нечто подобное. Это не флирт, а подножка.       — Альтруизм — это очень похвально и удобно, — Кан встает, не приглашая за собой, и двигается вокруг кресел, словно раздумывая на ходу. — Но разве не справедливость должна стоять в основе управления? Или, если хочешь, справедливость и альтруизм. Вместе.       Я чувствую его за своей спиной. Он не хищник. Скорее — нравоучитель.       — Вы хотите сказать… что в Совете должны быть лишь представители Искренности и Отречения? — неуверенно выговариваю я.       — Именно.       Он произносит это низким довольным голосом и выходит вперед, так что я снова ловлю его взгляд.       — Честность и самоотверженность — звучит, как идеальный союз.       Мне кажется, что, говоря это, он идет на какие-то уступки самому себе.       — А самоотверженность об этом знает? — спрашиваю все-таки я.       — Сделаем им одолжение.       До меня доходит. Кан выдвинул меня как кандидата в Совет не потому, что в сговоре с моей матерью. А потому что против нее.       — Почему вы просто не сместите ее? Мою маму.       Его лицо расслабляется, темные глаза теперь — не ледяные камни, а теплые угольки. Кан опускается на подлокотник кресла напротив. Разговор становится откровеннее.       — Джанин. Твоя мать не лишена цепкого ума, в отличие от меня, похоже… — он качает головой. — Так что, когда я опомнился, было уже поздно.       Я усмехаюсь. Да уж. Она умеет заставить пожалеть о доверии.       — А ты, Лисбет? — я снова встречаю его проницательный взгляд. — Почему противишься ей?       Вздыхаю. Нет смысла скрывать то, что и так очевидно.       — Мы не в ладах еще с тех пор, как она всеми силами старалась удержать меня во фракции. Если бы я знала, чем это все кончится…       Смущенно шарю глазами вокруг и натыкаюсь на чашку кофе, из которой я не сделала ни глотка. Кто знает, вдруг там сыворотка правды. Кан тоже не пил.       — Видел результат твоего Теста, — как бы невзначай бросает он. Потом чуть помолчав, бодро продолжает: — Так что ты думаешь о нашем плане?       В голове показывается шальная мысль рассказать ему о бесстрашных. Но все-таки их цели расходятся, и я даже не до конца уверена в искренности Кана насчет отреченных. Но больше трех мест в Совете нам не занять…       — Вы хотите, чтобы в Совете от Искренности оказались мы с вами? — тяжело сглатываю. — Вдвоем?       — Я не смогу отказаться от выдвижения твоей матери, — кивает Кан. — Сделаем упор на тебя. Ты показательно непокорная, так что не будет ничего удивительного в том, что эрудиты не смогут на тебя повлиять. Правда, — он усмехается, когда продолжает: — мне придется продолжать делать вид, что я тобой недоволен.       — Я переживу, — небрежно бросаю я.       Мне становится обидно, что все те взгляды, которые заставили меня переживать, были спектаклем.       Мы договариваемся встретиться завтра, чтобы обсудить план действий. Весь путь до моего рабочего кабинета я проделываю в сомнениях. Может, стоило все-таки сказать ему о бесстрашных, пытающихся ввязать меня в какой-то свой план? Считается ли ложью недосказанность? А что если Кан тоже что-то просто недосказал?       Мэтт и Энджи весь день занимаются подготовкой презентации нового законопроекта, точнее, уже закона, горожанам. Мне вроде как работы не дали, так что остается провести остаток для в мучительных размышлениях, прежде чем я ухожу домой.       Выйдя на улицу, понимаю, что за весь день ни разу не увидела маму. Спокойствия это не прибавляет.       Не спеша иду в сторону дома, позволяя черно-белым пятнам обгонять меня. Я живу в западных кварталах — там невысокая плата, — но сейчас направляюсь не туда. Глянув на часы — четверть седьмого, — задумываюсь о назначенной бесстрашными встрече. Весь день я уговаривала себя, что не собираюсь идти, но разговор с Каном уверенности в этом решении не прибавил.       Макс утверждал, что видит в правительстве только отреченных. Кан же готов позволить отреченным разделить власть с ним. И первый вариант определенно нравится мне больше.       Вот родительский дом. Это высотка с панорамными окнами на ближнем к центру краю жилого сектора. Наверняка они строились, как кварталы богачей. С тех пор изменилось немного — сейчас тут живут влиятельные люди, вроде моей матери. Здесь же жила и я, до того, как от нее сбежала.       Огибаю стеклянное здание и иду дальше, скрываясь в тишине спальных районов. Если сейчас свернуть налево — попаду домой, но меня интересует то, что дальше. Неподалеку от районов бесфракционников раскинулись пестрые и кривые сарайчики и подсобки, на которые они часто устраивают набеги по ночам и пытаются что-то украсть. Повезет, если их отгонят бесстрашные, патрулирующие районы. Ну а если нет — спросить не с кого.       Подхожу к одному из таких строений и дергаю дверь. Сверху на нее наколотили досок для прочности.       Внутри, как обычно, пыль стоит колом, и темно так, будто лампочка на потолке висит для красоты. Вдыхаю поглубже и гаркаю:       — Па-ап?       Тут же закашливаюсь и слышу смешок из-за полок с генераторами, разными инструментами и другими мелочами, с которыми он вечно возится, и которые мама запрещает держать дома.       Папа выныривает из-за стеллажей. Я скидываю пиджак, чтобы обняться — он в грязной футболке, которую притащил, кажется, еще из Бесстрашия.       — Давно не заходила, Лисбет.       — Некогда было, мама завалила работой, — сую руки в карманы. — Ты же ее знаешь, отдохнуть не даст.       Я оглядываюсь вокруг, не решаясь столкнуться с ним взглядом. Говорить ему о выборах что-то не хочется. Мы пару минут обсуждаем его новый проект — после скучной работы в канцелярии он перебирает старый генератор и хочет перевести свою каморку на полное самообеспечение за счет солнечных батарей на крыше, — а когда тема себя исчерпывает, я осторожно спрашиваю:       — Слушай пап, а ты знаешь Макса из Бесстрашия?       Его вопрос искренне удивляет.       — Макса? Который лидер у них? Ну, — он вытирает руки и опирается на стол, целиком вникая в разговор. — Он стал лидером уже после моего перехода. Но от старых товарищей слышал, что он справедливый руководитель. Мне на него никто не жаловался.       — А Эрик?       — Ну тот вообще юнец по сравнению со мной, так что… Я могу узнать, если нужно, а что?       — Нет, — я мотаю головой. — Да просто они приезжали к нам в генштаб на днях…       Папа складывает руки на груди и хитро улыбается:       — Лисбет…       — Нет, папа, он мне не понравился, — мои мысли полностью заняты временем на часах, так что мне даже смущаться как будто некогда. — А о Кане что думаешь? Не кажется тебе, что мама слишком уж увлеклась работой?       Он качает головой.       — Увлеклась — да. Но на Кана не намекай. Он молодой, но очень здравомыслящий, я ему доверяю, — он помолчал. — А мать твоя всегда была немного… чрезмерно целеустремленной. Но за то я ее и полюбил.       Ох, ну для него прямо все хороши. Только почему-то все что-то да замышляют.       — Поэтому тут прячешься?       Отец молчит, и я не поднимаю глаз. Не ругается, просто потому, что уже бесполезно.       — Как только ты начнешь принимать решения сама, Лисбет, тебе перестанет казаться, что твоей жизнью кто-то управляет, — он берет инструменты, намекая, что разговор закончен. — Пора взрослеть, милая.       Он снова скрывается за стеллажами, и из-за грохота инструментов слышится:       — Я здесь по средам и пятницам.       Это было вместо «до свидания».       Пришла за советом, а ухожу с еще большими вопросами.       Смотрю на часы — половина восьмого. Я и при лучшем раскладе не успею вовремя, если все-таки решусь. Осознание бьет меня под коленки — весь этот день я пыталась решиться, а не решить.       Невольно улыбаюсь. Папа всегда таким был — строгость на минимум не выкручивал, но все равно помогал. Не приказывал, как мать, но и за руку не водил. Принимать решения самой? Окей.       Я прибавляю шаг и почти перехожу на бег, когда оказываюсь в своем районе. Влетаю на третий этаж по лестнице, со второго раза правильно ввожу код на двери.       Не включая свет, хватаю с вешалки черные брюки от другого костюма и быстро натягиваю черный джемпер. Успеваю глянуть в зеркало и прочесать пальцами волосы. Да пофиг, все равно растреплются, пока добегу на другой конец фракции.       Серые глаза смотрят из зеркала в мои. Я иду к бесстрашным не потому что верю им, а потому что пытаюсь научиться доверять себе.       Уже доходит восемь, когда я выхожу из дома. Надеюсь, они дождутся.