Справедливости ради

      — Таким образом, законопроект позволяет уравнять в правах лидирую…       Я прерываюсь, отрываюсь от зеркала и заглядываю в планшет. Так и написано? «Лидирующие фракции»?       Возвращаюсь к зеркалу, в котором вижу себя с недорисованной стрелкой на глазу.       Черт, это же полный бред. Звучало нормально и почти льстиво, пока я не знала, что на сегодняшней презентации будут все фракции.       Интересно, есть ли скрытый смысл в том, что выступать буду я, а не Мэттью? Я бы не удивилась, узнав, что честолюбие моей матери заставило ее использовать меня как продвижение самой себя. Правда, продукт продвижения вышел не очень.       Отстраняюсь от зеркала. Черный карандаш обрамляет серые глаза. Хорошо хоть, глаза у меня не черно-белые. Странно, что у мамы они тоже серые.       Мне, в целом, плевать, что там в этом законопроекте. Плевать, кто займет места в Совете, и даже плевать, если из-за этого начнутся политические войны.       На секунду задумываюсь, что будет, если начнется гражданская война. Ну, может, будет не так скучно.       Подхватываю планшет и, влетев в ботинки, выхожу. Путь до штаба выучен наизусть — могу пройти с завязанными глазами. В воздухе клубится пыль и липнет на белые рукава. Возле штаба уже угрожающими великанами чернеют машины бесстрашных. А они ранние пташки.       Сегодня тот же охранник, что и вчера. Он выглядит куда свежее: еще бы, его начальство приехало. А мне вдруг становится жутко до звенящего чувства в коленях, и я радуюсь, что не позавтракала. Иначе, не сомневаюсь, свои ботинки почистила бы зря.       — Лисбет Ньют, — тянет бесстрашный, намекая на вчерашний провал.       — Привет.       Не знаю, что еще сказать.       В вестибюле вижу маму. Смотрит строго, но без обвинения — за опоздание не предъявить, я пришла вовремя. Рядом с ней чернеет пиджак мистера Кана, и ярким синим пятном покачивается Джанин Мэттьюз. Она высокая, и ей приходится наклоняться к миссис Ньют. Я еще ниже мамы.       Рядом с ними двое бесстрашных в черной солдатской одежде. Один — темнокожий мужчина — главный лидер Макс. Я видела его на экранах, но вживую — ни разу.       Второй, тот, что помоложе, видимо, и есть тот «новенький» лидер, о котором говорили вчера Эндж и Мэтт. Новеньким он, конечно, не выглядит — спину держит ровно, так что даже у причудливых татуировок на шее не кривится рисунок. Еще какие-то лабиринты набиты на руках, которые он закладывает за спину, перед тем как обернуться на звук.       Я тоже смотрю в сторону входа — представительница Дружелюбия мадам Рейес пришла не одна — с ней пара ее помощников в разноцветной одежде. За ней смыкается небольшой отряд бесстрашных и остается на улице. Вооруженных бесстрашных.       Не хочется думать, что они могут сделать, если их начальникам вдруг не понравится наш законопроект. Представлять который предстоит мне.       — Готова?       Я аж подскакиваю от неожиданности, но это всего лишь Мэтт. Он тянет меня к лифтам — мы должны подготовиться до прихода всех представителей в переговорный зал.       Там мы быстро подключаем аппаратуру — нужно демонстрировать отчеты и графики по удовлетворенностью населения властью, падению некоторых показателей и прочей чуши, которую Мэтт старательно подбивал под один, выгодный только нам, знаменатель.       — Голова закружилась от обилия персон? — усмехается Мэтт, замечая мою растерянность.       Я только морщусь — мне не нравится мысль, что приезд представителей разных фракций сбивает с толку лишь меня. Мэтт встревоженным или сильно впечатленным не выглядит. Он расставляет воду на столе у каждого места за столом и заканчивает как раз в тот момент, когда все входят.       Мистер Кан посылает мне какой-то непонятный долгий взгляд. В нем — наставление и предостережение. Мама не смотрит.       — Маркуса нет, — хриплый будничный голос раздается со стороны бесстрашных. Это Макс.       — Не уверена, что есть смысл его ждать, — Джанин разбавляет мягкий голос неприкрытым ехидством, расслабленно опускаясь на свободное место. — У нас не так много времени.       — Это прямо касается Отречения, — возражает Макс, подаваясь внушительным корпусом вперед, будто уже готов напасть на Джанин.       — Мы отправим им текст позже, — вмешивается моя мама.       Джанин кивает. Кан усаживается за стол, выражая согласие и готовность начать.       Макс смотрит на маму, будто не понимая, откуда звук. Я чувствую, как рубашка под пиджаком липнет к телу.       — Миссис Ньют, главный секретарь фракции, — мама смотрит прямо на Макса, не дожидаясь вопроса или представления Кана.       Я вдруг вспоминаю о советах не смотреть долго животным прямо в глаза.       — Я помню, — коротко отрезает Макс.       Хочется глубоко вздохнуть. Или спрятаться под стол. Или убежать. Еще можно выкинуться из окна, но тут невысоко — большого толку не будет. Смотрю на свои руки с планшетом и текстом законопроекта и просто представляю конец этой встречи.       — Это Эрик, мой напарник, — Макс, сложив руки на груди, кивает в сторону.       Я смотрю на второго бесстрашного, и в этот момент мы встречаемся взглядами. Его — не выражает ничего. Он медленно моргает и заинтересовывается Мэттом, который молча улыбается чему-то в противоположном углу.       Мистер Кан пользуется тишиной.       — Мисс Ньют, начнем?       — Ньют? — вдруг с высоким смешком встревает Джоанна Рейес и оборачивается к моей матери. — Вы родственницы?       Мама успевает побагроветь за долю секунды. А ты как хотела?       — Однофамилицы, — резко бросаю я.       — Лисбет! — шикает мама.       Я закусываю губу. Черт, мы же искренние, нам нельзя лгать.       — Шутка, — пожимаю плечами.       Я выхожу перед столом, безуспешно пытаясь сбросить кретинскую улыбку с лица. Замечаю, как Эрик отклоняется в сторону и опускает взгляд на мои ноги. Следом за ним это делают все присутствующие.       Повисает неловкое молчание, и я болтаюсь в нем, как в петле из маминых фантазий. Она сидит так ровно, будто ей вбили флагшток в позвоночник, а красное лицо точно не соответствует черно-белому дресс-коду.       Самое время начать.       Мэтт выводит на экран графики, а я начинаю рассказывать об опросах населения, которые проводил отдел анализа статистических данных. За последний год доверие к власти снизилось на двенадцать процентов. В основном из-за того, что отреченные пытаются всем навязать аскетичный образ жизни — это говорю не прямо, но намеки сквозят в каждом нейтральном слове.       Открываю рот, чтобы продолжить, как воздух рассекает поднятая вверх рука. Смотрю на широкую открытую ладонь и вдруг понимаю, что она могла бы влегкую открутить мне голову.       — Мне казалось, мы узнаем текст закона, а не фактики, собранные неизвестно кем.       Голос, громкий и четкий, скользит по подстеленной обладателем усмешке. Эрик смотрит прямо на меня, как будто это я решаю, что, когда и как говорить.       Одно это меня бесит.       Я выбираю не искать помощи у мамы или Кана и отвечаю сама:       — Любой закон должен отвечать какой-то цели. «Фактики» расскажут, какой.       Рука опускается и ныряет под другую, уложенную на широкой груди. Взгляд же остается недвижимым, когда я продолжаю:       — И нам известно, кто собирает эти «фактики» — наш отдел анализа статистических данных.       — И какие гарантии, что этот ваш отдел не искажает факты? — встревает Макс, и я понимаю, что они уже что-то знают об этом законопроекте и определенно против него.       — Мы же в Искренности, — я поворачиваюсь к нему почти по-солдатски. Почти — потому что я не солдат. Хотя чувствую себя на поле боя. Бью следующим: — Честность — превыше всего.       Молчание стелется по кабинету чем-то тяжелым.       — Могу продолжить?       Никто не спорит, и я перехожу к сути. Она мне не нравится до того, что сводит зубы, но здесь я ничего не решаю.       — Предложенный нами проект предполагает прекращение единоличного занятие Совета города представителями фракции Отречения. Эрудиция обладает достаточной экспертизой в области развития различных отраслей и улучшения качества жизни своих подчиненных, поэтому возможность выделения им мест в правительстве — справедливое предложение со стороны Искренности.       Выговариваю это и стараюсь максимально незаметно, но глубоко вдохнуть.       — Говоря об Искренности, — Джоанна Рейес ковыряется под ногтями и не смотрит в глаза. — Вы сами, мисс Ньют, как относитесь к этому законопроекту?       Кан пытается перехватить слово, но Рейес, с присущей ей плавностью и обманчивой мягкостью, не позволяет. Она поднимает взгляд, и белки ее глаз до жути четко выделяются на ее темном лице.       — Вы, Лисбет, считаете его справедливым?       — Нет.       Стук моих зубов слышно, наверное, из коридора, когда я заставляю себя захлопнуть рот, но — поздно. Я это уже сказала. Не решаюсь посмотреть куда-то в сторону от Джоанны. «Честность превыше всего», верно?       Чувствую, что должна пояснить, но молчу, ожидая прямого вопроса. Оправдываться в духе «это не мой законопроект» или «я не имею права высказывать мнение» бесполезно и глупо.       Наконец, Джоанна, насладившись, видимо, тем, как отливает кровь от моего лица, тихо спрашивает:       — Почему?       Я переношу вес с одной ноги на другой, чувствуя, как резиновая подошва ботинок пружинит на твердом полу. Мама хотела, чтобы я была искренней? Я буду искренней.       — Если вам интересно мое мнение, мадам Рейес, то я считаю, что было бы справедливо дать возможность всем фракциям поучаствовать в выборах на места в Совете.       Чувствую себя, как на расстреле. Или на позорной казни. Пару раз видела такие — сначала смертельно провинившегося закидывают оскорблениями, потом морят молчанием, а потом — пускают пулю в лоб без предупреждения.       — И почему же вы не внесли это в свой законопроект? — горько-сладкий, как первый глоток настоящего и потому невероятно дорогого вина, голос тянется по кабинету ко мне.       Я снова перевожу взгляд на Эрика. Ухмылка смягчает ровную линию высоких скул.       «Почему?» Мне-то откуда знать?       — Не подумала, — вопреки своим мыслям произношу я.       Скрип ботинок и ножек стула по полу намекает, что презентацию можно считать законченной. Макс встает.       — Позовите, когда добавите.       Джоанна шуршит складками цветной одежды. Накидывает на круглые плечи желтый платок. Джанин почему-то кротко улыбается. Она смотрит куда-то в угол комнаты, и в острых чертах ее лица чувствуется угроза. Будто она прямо сейчас готова распороть Макса кончиком своего недовольного носа.       Я просто хочу, чтобы они поскорее ушли.       Я не пытаюсь их остановить. Не пытаюсь продолжить говорить. Хочется прочистить горло, и под челкой чешется взмокший лоб. Но я терпеливо жду, когда останусь в зале с Мэттью и, может быть, мамой.       Лишь придвигаюсь ближе к двери, чтобы попрощаться, но пока получается только стоять молча, смотря каждому уходящему на колени. Одна пара таких задерживается возле меня.       — Какая ты бесстрашная, Лиззи.       Смаргиваю оцепенение и поднимаю взгляд. Эрик выше меня настолько, что ресницы цепляются за край челки, когда я на него смотрю. И шире точно раза в два. От него пахнет чем-то мужским, вроде кожи и металла, и даже землей. Ни один парень в Искренности не пахнет так: будто валялся в песке, после по нему проехался грузовик, а он встал и пошел на презентацию какого-то там законопроекта.       И все же я говорю — не так жестко, как хотелось бы, но твердо:       — Лисбет.       У него тоже серые глаза. Легкий смешок бьет меня по самолюбию:       — Об этом я и говорю.       Его взгляд падает вниз, снова к моим ботинкам. Ухмылка становится издевательской. Пока я решаюсь, стоит ли мне ответить что-то еще, Эрик проходит мимо. Он почти задевает меня локтем.       Все уходят, но мистер Кан, к моему удивлению, тоже не спешит. Он долго смотрит на миссис Ньют, как будто пытается что-то сказать ей без слов, потом его лицо вдруг искажает ненатуральная улыбка, и он странно дергает головой в мою сторону.       — Попробуем отыскать в этом плюсы, — неестественно ровным голосом говорит он. Дикторы по громкой связи в городе говорят эмоциональнее. — По крайней мере, мы тоже сможем выдвинуть кого-нибудь в Совет.       Я не понимаю, почему Кан говорит это мне. А может быть, он говорит это в упрек моей маме, цвет лица которой меняется за последние полчаса так часто, что я начинаю переживать за ее здоровье. Вдруг грохнется в честолюбивый обморок.       — Мистер Миллер, — Кан смотрит куда-то в пол, и Мэтт не сразу понимает, что тот обращается к нему. — Отправьте запрос во все фракции, что мы ждем их завтра в то же время. Отдельно проследите, чтобы Маркус… чтобы в Отречении получили сообщение.       — Да, сэр, — Мэтт вытягивается по струнке, дурацкая улыбка, поселившаяся на его лице с самого начала презентации, стирается.       Кан поворачивается к моей матери, но по-прежнему не поднимает глаз.       — Миссис Ньют, нужно до завтра переделать законопроект. Справитесь?       Последнее слово ударяет ее меж лопаток.       — Конечно.       — Мисс Ньют.       Кан вдруг обращается ко мне, и на этот раз его черные острые глаза бьют точно в мои.       — Будьте готовы выступить завтра.       У меня против воли вырывается:       — Я?       Снова странная улыбка кривит лицо Кана.       — А кто, если не вы? — что-то внутри снова заставляет его покачнуться. — Самый искренний представитель нашей фракции.       Он посылает мне последний долгий взгляд и, наконец, уходит. Теперь я могу хлебнуть побольше воздуха. Хорошо, что мама тоже не задерживается, и мы с Мэттом остаемся одни.       — Хотела побольше «потусить» с другими фракциями? — усмехается он. — Вот и потусишь.       — Пошел ты, Мэтт, — я, освободившись наконец от оцепенения, подхватываю папку с бумагами и собираюсь подняться в кабинет.       Думаю о завтрашнем. Мне страшно. Но почему-то сейчас — интересно.