Под волчьей шкурой спряталась овечка

      Сознание возвращалось к Осоро медленно и мучительно. Первым пришло ощущение — тупая, ноющая боль во всем теле, а главное, жгучая резь в глазах, заставляющая зажмуриваться даже в полутьме. Мир плыл перед ней мутным, расплывчатым пятном. Она пыталась пошевелиться, но не смогла.       Ее руки были грубо затянуты за спиной, ноги согнуты и тоже скручены той же веревкой. Туго, до онемения. Она лежала на животе на холодном, гладком полу. Осоро дернулась, пытаясь разорвать путы, но лишь больнее врезалась в них — веревка не поддавалась, узлы были какими-то хитрыми, мертвыми. «Связана... как животное на убой, блядь», — пронеслось в голове с ясностью, от которой похолодело внутри.       Она попыталась сообразить, где находится, но зрение подводило. Смутно угадывались очертания большой, темной комнаты. Пахло пылью и чем-то еще... сладковатым, химическим. Духами.       И тут она осознала другое. Сквозь жгучую пелену в глазах она почувствовала холодный воздух на коже. С нее сняли куртку с рванным плащем. И... рубашку, которая является частью школьной формы. Даже шортики под юбкой. Даже ее верные бинты, всегда скрывавшие шрамы. На ней остались лишь нижнее белье и школьная юбка, беспомощно подобранная к бедрам. Она была обнажена не просто физически — она была лишена своей брони, своего щита. – Ториясу... Этот рыжий ублюдок... — выдохнула она с такой ненавистью, что казалось, воздух вокруг закипел. Это мог быть только он. Тот, кто подошел с дурацкой улыбкой, пока какая-то кошка... О, черт. Кошка тогда почуяла. Она пыталась предупредить.       Осоро снова рванулась, издавая низкое, хриплое рычание, похожее на звук, который издает загнанный в угол зверь. Но веревка лишь глубже впивалась в кожу.       Внезапно в комнате щелкнул выключатель, и дверь открылась. В потоке мягкого света с порога возникла знакомая силуэт. – О, дорогая, ты очнулась? Наконец-то пришла в себя, моя плохая девочка.       Голос Аканэ был таким же сладким и ласковым. В его руке болтался небольшой пакет. Осоро зашипела, изогнувшись в его сторону, словно змея. – Отпусти меня, тварь! — прохрипела она. — Или я тебе твое милое ебало разобью!       Аканэ лишь рассмеялся — тихим, бархатным смешком. Он подошел ближе, и его тень накрыла ее. – Я снял с тебя все эти грязные бинты... — продолжил он задумчиво. — Признаюсь, я не думал обнаружить под ними такое... полотно страданий. Столько шрамов. Старые, новые... Ты словно книга, испещренная историями драк и боли.       Он присел на корточки рядом с ней, и впервые за все время Осоро увидела его глаза. Они были открыты. И они не были добрыми. Они были холодными, пронзительными, цвета хурмы, и в них светился такой бездонный, хищный восторг, что у нее перехватило дыхание. – Знаешь, — его голос стал тише, интимнее, полным ужасающей откровенности. — Это даже лучше. Я смогу с чистой совестью и большим удовольствием нанести на твое тело новые шрамы. Какая, в сущности, разница, от кого ты их получила? От уличных хулиганов... или от меня? Твое тело уже привыкло к боли. Оно наверняка ее помнит.       Его палец медленно, почти нежно, провел по одному из старых шрамов на ее спине. Осоро вздрогнула от прикосновения, как от удара током. Не может в свою защиту ничего сделать.       Девушка замерла. Весь ее гнев, вся ярость куда-то ушли, сменившись леденящим, абсолютным потрясением. Она смотрела в эти открытые, безумные глаза и, наконец, по-настоящему увидела того, кто стоял перед ней. Это был не милый и добрый парень из Студенческого совета. Это было нечто иное. И оно смотрело на нее как на холст, готовый для новой, ужасной картины. И впервые за долгие годы настоящий, леденящий ужас начал медленно подниматься по ее спине, затмевая даже жгучую боль в глазах. Осоро дергалась, пытаясь разорвать веревки, чувствуя, как грубые волокна впиваются в кожу, но узлы, завязанные с извращенным знанием дела, не поддавались. Все, чего она добилась, — это онемели конечности от нарушенного кровообращения и на плече проступила алая полоса от трения. Её ярость была слепой. – Успокойся, дорогая, — голос Аканэ звучал сладко и ядовито, как испорченный мед. — У нас впереди так много времени, чуть ли не целая неделя. И у меня такие большие планы на тебя.       Он потряс небольшим полиэтиленовым пакетом, который держал в руке, с легким шелестом. Осоро замерла, ее звериный инстинкт учуял новую, неизвестную опасность. Она прищурила воспаленные глаза, пытаясь разглядеть, что у него там.       Аканэ медленно, растягивая момент, засунул руку внутрь. Его пальцы вытащили длинную, свернутую в рулончик пластиковую полоску. Он держал ее перед самым ее лицом, так близко, что ее затуманенное зрение смогло разглядеть отдельные квадратики в прозрачных ячейках.       Презервативы. Целая лента. – Видишь? — прошептал он, и в его открытых глазах плясали насмешливые огоньки. — Это не пакетики чая. Я купил их сегодня ночью, специально для тебя. Нужно же мне как-то защитить себя.       Осоро не сразу поняла. А когда поняла, то по ее телу прошел судорожный, омерзительный трепет. Презервативы. Он принес два десятка презервативов. – Я уверен, ты не будешь против, — продолжал Аканэ, его голос стал жестче, с оттенком брезгливости. — В конце концов, лидер правонарушителей наверняка спит со всеми парнями из своей банды. Или они делят тебя по очереди? У таких маргиналов, как ты, нет ничего святого. Вы же только и делаете, что избиваете, воруете, предаете... и трахаетесь с кем попало.       Это было уже не просто физическое насилие. Это было плевком в ее душу, в ее гордость, в ее кодекс. Он не просто связывал ее тело — он пытался связать и растоптать ее личность, приписав ей ту грязь, в которой, как он считал, она жила. – Мудак ёбанный... — выдохнула Осоро, и в этом слове был не мат, а нечто большее — клятва, проклятие, обещание возмездия. — Ты... ты ничего не понимаешь.       Правонарушительца снова рванулась, отчаянно, с силой, от которой хрустнули кости в ее запястьях. Но веревки держали. Кровь снова хлынула к онемевшим рукам и ногам, вызвав мучительное, колющее ощущение тысячи иголок. Она не чувствовала боли от веревок — ее затмевало жгучее, всепоглощающее унижение и ярость от его слов.       Ториясу не просто планировал ее избить. Он планировал осквернить. И впервые за всю эту кошмарную ночь Осоро почувствовала не просто страх, а леденящую душу горечь от осознания, что этот человек был куда более гнилым и порочным, чем все уличные банды, вместе взятые. Он был злом, прикрытым шелком и улыбками, и это делало его в тысячу раз опаснее. Шидесу, все еще пытаясь совладать с жжением в глазах и леденящим ужасом, прорычала сквозь стиснутые зубы: – За что?.. За что ты меня так ненавидишь? Что я тебе сделала, что ты хочешь... это? — ее голос дрогнул на последнем слове, выдавая страх, который она отчаянно пыталась подавить. — Неужели... всё это дерьмо только потому, что я избила того придурка, Аоя? Ты хочешь надругаться надо мной и изрезать меня в клочья... ради мести за своего дружка из Совета?       Аканэ смотрел на нее с тем же сладким, невозмутимым выражением, но в его открытых глазах вспыхнула искра холодного удовольствия. – Какая ты догадливая, моя плохая девочка, — прошептал он. — Да, именно так. Ты причинила боль моему товарищу. А за боль нужно платить. Это справедливо, не правда ли?       Но даже сквозь туман боли и страха Осоро уловила фальшь в его тоне. Это была не праведная ярость защитника. Это было что-то иное, более старое и гнилое.       Внутренний голос Аканэ усмехнулся:« «Месть за друга». Какой прекрасный, благородный предлог. Он оправдает любое мое действие в глазах всего мира, если они вдруг что-то узнают. Но мы-то с тобой знаем правду, не так ли, Осоро? Ты — просто ключ, отпирающий клетку с моим внутренним зверем. Ты — идеальный повод, чтобы дать ему наконец порезвиться». – Но знаешь, — продолжил он вслух, его голос снова стал мечтательным, — месть — это, конечно, приятно. Но мне хочется испытать кое-что... другое. Нечто более... интенсивное.       Он протянул руку и щелкнул выключателем. В комнате вспыхнул яркий, безжалостный свет.       Осоро зажмурилась от новой волны боли, но потом медленно, заставив себя, открыла глаза. И ее дыхание остановилось.       Они были не просто в подвале. Они были в... мастерской. Или в коллекции. Свет выхватывал из полумрака стены, увешанные орудиями. Не оружием в обычном смысле. Это были кнуты разных видов — от коротких и жестких до длинных, с хлыстообразными концами. Ремни с тяжелыми пряжками. Полированные деревянные палки. Странные металлические приспособления, назначение которых она боялась даже предполагать. В углу стояла кровать, но она была жесткой, функциональной, с кожаными ремнями на углах. – Нравится? — Аканэ обвел комнату широким жестом. — Это наша семейная комната для релаксации. Она — наследие моих дорогих родителей. Они... ценители. Как и я.       Его улыбка стала шире, почти экстатичной. – И да, — добавил он, словно читая ее самые страшные мысли, — здесь абсолютно звукоизолировано. Ты можешь кричать сколько захочешь. Никто не услышит. Никто не придет. Вид этого арсенала боли, холодное признание в наследии садизма и полная безнадежность ситуации обрушились на Осоро всей своей тяжестью. Чувство полной ловушки, физической и психологической, сжало ее горло. Следующая волна ярости была отчаянной, истеричной. – Ты... ёбаный псих! — выкрикнула она, снова дергаясь в бессильных попытках разорвать веревки. Ее тело пронзила острая боль от онемевших конечностей, но физическая боль была ничто по сравнению с нарастающим ужасом в душе. — Сумасшедший ублюдок! Отпусти меня!       Но ее слова лишь отскакивали от звуконепроницаемых стен, бессильные и пустые. Она была одна. Наедине с волком, который наконец-то сбросил овечью шкуру и готовился к пиршеству.