Под волчьей шкурой спряталась овечка

      Вечерний свет мягко струился через высокие окна в спальне Аканэ, окрашивая стены в алые и золотые тона. В его особняке царила гробовая тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаги. Он сидел за своим письменным столом, изящным движением вскрывая конверты за конвертом. «Ториясу-сан, ваша улыбка для меня как солнце...» «...Когда вы проходите мимо, мое сердце замирает...» «...Я мечтаю стать той, кто сделает каждый твой день счастливым...»       Он читал строчки, написанные дрожащими от волнения руками, но его собственное лицо оставалось совершенно бесстрастным. Ни тронутости, ни раздражения, ни высокомерия. Пустота. Эти слова были обращены не к нему, а к тому идеальному образу, который он носил как униформу. «Какие же они все наивные», — промелькнула холодная мысль. – «Верят в сказки. Видят принца, но не замечают зверя за маской».       Методично, не спеша, он собрал все письма в аккуратную стопку. Белые, чистые листы, пахнущие духами и глупыми надеждами. Затем он достал из кармана зажигалку — дорогую, серебряную. Щелчок. Язычок пламени затрепетал в полумраке.       Аканэ поднес огонь к уголку стопки. Бумага обуглилась, почернела и вспыхнула ярким желтым цветом. Он наблюдал, как огонь пожирает признания одно за другим, как слова о вечной любви превращаются в пепел. Пламя отражалось в его открытых глазах, но не могло прожечь дыру в его равнодушии. Он ронял горящие клочки на металлическую тарелку, пока от писем не осталась лишь небольшая кучка серого пепла, пахнущая горелым.       Сделав это, он отошёл от стола и откинулся на спину на широкую кровать, уставившись в идеально белый потолок. Физическая усталость накатила на него волной, но ум был тревожно ясен. «Они невинны. Глупы и слепы, но невинны. Им будет больно. Очень больно и страшно, если они увидят то, что скрывается за моей улыбкой.»       И тут, словно капля яда, просочилась мысль. Мысль не о самом факте, а о последствии. О том, как исказятся их милые личики от ужаса. Как слезы потекут по их щекам. Как дрогнут их голоса.       И вдруг... он почувствовал это. Теплую, темную волну, поднимающуюся из самых потаенных глубин его существа. Это было... приятно. Сладко и запретно. Это ощущение было похоже на внутреннюю улыбку, на странное, извращенное удовлетворение.       Он пришел в себя от этого ощущения резко, словно обжегшись изнутри. Сердце забилось чаще, но не от страха, а от осознания. – Нет, — прошептал он в тишину комнаты. — Это неправильно.       Он сел на кровати, сжимая виски пальцами. «Мне не нравится насилие. Мне не нравится причинять боль. Эти люди... они ни в чем не виноваты. Они не заслужили страданий. Я не должен... Я не должен так думать.»       Он пытался гнать эти образы прочь, вспоминая улыбки одноклассников, влюбленные взгляды поклонниц, серьезное лицо Куроко, фыркание Аой. Они были нормальными. Они не заслуживали того, что рождалось в его сознании.       Но затем в памяти всплыло другое лицо. Со светлыми волосами, карими глазами и шрамом в виде креста на щёке. Осоро Шидесу. «Корень зла», — сказал Аой.       Аканэ медленно выдохнул, опуская руки. Она. Она была другой. Она не пряталась. Она была волчицей, которая не надевала овечьей шкуры, а гордо носила свою шерсть и клыки на всеобщее обозрение. Она не играла в доброту. Она была честна в своей тьме.       И в тишине его роскошной комнаты, пахнущей пеплом сожженных надежд, зазвучал новый, тревожный вопрос, родившийся в глубинах его души: «А она... она заслуживает?»