Хочу и все!

— Знаете что, идите нахуй, вдвоём. Истребитель меня игнорировал. С рыжего не сводил глаз. Ждал. — Я не понимаю, — жалобно прошептал Растяпкин. Я тоже не понимаю. Чего дядя вообще добивался, говоря обо мне Истребителю? Давал понять, что у него есть вариант помоложе?.. — Тринадцатый… Я полагаю, это упущение Академии, что тебе не объяснили, что смерть не помогает человеку исправиться. Я нервно прыснул. Но ведь не собирался же рыжий меня исправлять, неделю назад точно! — А он это из милосердия, чтобы долго не мучился, — мрачно протянул я. Сам ведь просил, правда, не сегодня и тогда, когда было нужнее! — Я… Нет. Я был в отчаянии… — Ты что, меня первый раз видишь, Растяпкин? Я думал, это пройдено ещё тогда, когда мы встретились в банке, лет шесть назад, ну? — Нет! Тогда я только узнал, какой ты на самом деле! И… — он осекся, замолчал совсем жалобно. Я резко подался к нему, не сводя с него глаз. — И что, рыжий? Этого мало было? А разве не ты сказал, что понимаешь, что этого не исправить?! — Дело не в исправлении! — он даже прозвучал возмущённо. — Конечно, ты останешься таким же!.. Но это не значит, что тебе нельзя помочь! — Помочь в чем, блять?! — так все намного проще! Нашёл принцессу! Может ещё и от дяди вздумал спасать, как от дракона?! — В том… В том, чтобы успокоиться и не делать вообще все, только бы Злат был доволен! Ну да, а то ведь дядя так доволен всем, что я делаю, особенно, тем, что бегаю к тебе! — Выстрел этому все ещё не помог бы, агент тринадцать, — Истребитель прозвучал как отдаленный гром. Неожиданно, но не слишком громко, и все же сильно. Растяпкин сник, опустил плечи, повернулся к нему. — Я бы не выстрелил. Я даже не знал, как и чем это оружие стреляет. Не выстрелил бы. Хотя по глазам было похоже, что в душе пристрелил меня раз десять. Чисто в назидание. — Я тебе битый час объяснял, как и чем оно стреляет, — все-таки процедил я. А затем глубоко вдохнул. — Ну не понимаю я, Слава! Оружие не могу и все… Ты сам тоже много чего не понимаешь. — Например? — Того, где находишься, — снова прогремел Истребитель. И правда. Мы увлеклись. — Извините, — поживешь в Академии, вспомнишь такие слова! — Давайте вернёмся к делу. Я не против быть застреленным, но только не раньше, чем местную тварь поймают и, желательно, казнят, желательно на электрическом стуле с пиками и хуями. — Вы что-нибудь узнали сегодня? — словно и не слышал, ровно спросил Истребитель. — Что у Калашникова пирсинг… На половом органе, — не то, чтобы я смущался, но Растяпкин, судя по лицу, уже не выдерживает. А ему ещё отвечать за всю хуйню, когда мы наконец останемся вдвоём! Истребитель медленно вытянул без того бледные губы в полоску. — Каким образом вы это узнали? — Ну, он разозлился и вскочил с постели. Я бы сказал, что голый, но пирсинга так много, что язык не повернётся. Истребитель медленно кивнул и принял вид более спокойный… Чем уже. — Ясно. Я не считаю это допустимым поведением, но такое скорее говорит о том, что он невиновен. Иначе он вёл бы себя осторожнее. — Если только он не хочет себя выдать и отхватить по полной, — не согласился я. А он может! Ведь что это за удовольствие, наконец, явить миру свое настоящее лицо. — А я вообще не понимаю этот план… — вздохнул Растяпкин, но сейчас хотя бы виновато. Конечно, а зачем понимать. Дядя же для себя объяснял… Хотя, действительно. — Да все и так идёт не по плану, начиная с суда, — а ведь дядя правда готовил столько случаев, когда мои слова или действия можно было повернуть в пользу «не такого плохого человека»! Но нет, истерика — и… А что дальше было, я и не слышал. — Но, суть его идеи простая: тот, кто тебя жаждет, сорвётся, если его постоянно дразнить. Раздражать в том числе, проверено дядей за шесть лет в блоке тринадцать, много раз. Я поднял взгляд на Истребителя, чтобы знать, что он думает. Ничего он, блять, не думает. Точнее, не выдаёт, конечно. — Я помню, что он говорил. Но я не понимаю. Все высшие очень разные! А Калашников… — он осекся, бросил виноватый взгляд на директора, и закончил все же: — Мне казалось, он хочет убить нас обоих, каждый раз. Я скривил губы и задумался. События дня не очень-то хотели нормально построиться в голове. Как будто ничего не случилось и все случилось. — Да нет… — все же протянул я медленно. — Он злился по-разному. Когда я кричал на него, он даже добрел, и дядин комплимент ему пришёлся по душе, — ещё бы, дядя помнит как был с ним и что ему нравилось. Немало, что и говорить. — А вот совсем вышел из себя он… Из-за поцелуя или из-за оружия, тут не могу определить. А еще… — но тут стало ещё сложнее. Как это назвать верно? — Сильнее всего его вывела твоя тупость про пирсинг от врага. — Уточни, двенадцать, — вмешался Истребитель. И кажется, я даже слышал в его голосе усталость человека, у которого болит голова, но которому ещё не скоро дадут лечь спать. — Тринадцатый подумал, что пирсинг — это пытка от врагов, и спросил об этом. Ещё так заботливо… Блик. Миг. Истребитель почти моргнул. Или открыл глаза шире, я не уверен. Тут и до меня стало доходить. Заботливо. Заботливо. Забота… Неужели, забота? Конечно. Да я и сам должен был догадаться, меня ведь всегда так выводило, если рыжий начинал, как сейчас, пытаться мне помочь! Конечно, что может быть хуже, чем жалость и сочувствие того, кого ты ненавидишь и презираешь?! Но даже я так не реагирую… Мне кажется. Почему Калашникова это настолько выводит из себя? — А что, что такого? Как будто о нем никто не заботится… — наших слов рыжий не дождался, но, как ни странно, мысль уловил. — Почему это важно? — А кто, по-твоему, о нем заботится? — тут же ответил я. — Ну… Я не знаю, высшие же… Совсем засекречены. Я дёрнул плечами. Совсем засекречены, да, поэтому дядя знает, где Истребитель живёт. Ну, Истребителю терять нечего, что и говорить. Да и судя по тому, что дядя их всех рассекретил… Мало там кто счастливый семьянин. Если хотя бы один. — Я думаю, ответ: никто. Вот отсюда такая реакция. Когда на тебя долго всем похуй, и тут вдруг… Это ощущается как удар в грудь. Рыжий поджал губы, и спрятал глаза. Но надолго его не хватило: — А если делать это чаще? Блять. Ну действительно, он будет что-то говорить мне про дядю! А потом жалеть тех, кто ругает его последними словами и заботиться о них! — По-твоему, он заслужил? — А я говорю не о нем!.. Я открыл было рот, но Истребитель решительно это прервал: — Достаточно. Если это все, что вы узнали за сегодня, вы можете идти. Завтра с вами будет Муромец. Час от часу не легче… Но я все-таки не хотел так и уйти. Отвернувшись от рыжего, я посмотрел директору в глаза. — А целоваться — можно? — Зачем? — На Калашникова же произвело неизгладимое впечатление. — Нет. Иначе высшие зададутся вопросом, почему вы систематически нарушаете одно и то же, и никак за это не отвечаете. — А мы будем не в учебных местах, а где-нибудь, где нас вроде не видно. Истребитель совсем немного нахмурился. — Хорошо. Но защищать вас я уже не стану. Тринадцатый, — рыжий вздрогнул. — Задержись немного. Меня беспокоит твоё состояние. Слишком поздно оно стало кого-то беспокоить. Ну что ж, ладно. Ладно. Завтра нужно выдержать намного лучше.