Хочу и все!

Вообще-то, я не такой уж неадекватный. И знаю, когда стоит искушать судьбу, а когда лучше поостеречься. Но иногда очень трудно удержаться. Кроме того, как говорят умные люди: если ты уже заебал себя сам, пойди и заеби кого-нибудь ещё. Так что не слишком рассуждая, я вломился в тёмную дядину комнату, на ходу руша её душноватый покой. — Дядя! Дядя! Просыпайся, уже скоро обратно ночь настанет! — мой голос с самого утра это вообще то, что мало кто хотел бы услышать. Но вот именно поэтому я своего и добьюсь. С постели донеслось пока ещё вялое ругательство. О, я знаю, что вчера дядя толком не ложился, но при этом времени на разговор ему все равно не хватило. А ведь я ждал до последнего! — Вставай, уже десять утра! — Десять утра!.. — у дяди будто даже голос сел от невозможности произнести сразу все ему известные ругательства на тему "раннего" подъёма. — В Академии встают в шесть. — Иногда, — судя по всему, дядя просыпался, — мне очень хочется ебануть одного знатока Академских законов чем-то тяжёлым. — Истребителя сначала ебани, потом поговорим, — усмехнувшись, огрызнулся я. Недовольная голова дяди, наконец, вынырнула из подушек. Удивляюсь его способности выглядеть восхитительно даже с утренним хаосом вместо волос. Ладно, теперь, когда он не спит, можно уже не доставать его слишком сильно. — Противный мальчишка! Я подошёл и без промедлений забрался к нему в постель, чтобы усесться прямиком на живот. Одеяло же тому, кто встаёт ни к чему, да? — А тебе что, хороший нужен? Чтобы он тебе читал морали: ой, дядя Злат, все что мы делаем — аморально! — я широко раскрыл глаза, как будто придя в ужас... От своего расписания на день. Дядя, наконец, тоже соизволил улыбнуться. — А вот мне нужен, — продолжил я. — Хочу его! — собственно, поэтому я и пристаю к дяде. Дядя недовольно фыркнул. — Так пойди и возьми, неужели я должен тебя учить?! — А ты дай мне совет! — я наклонился к нему, чтобы смотреть в глаза. — Как его так заманить, чтобы он сам взялся! И не говори, что Истребитель к тебе не приходил для допроса с пристрастием! — Хочешь допрос — так попадись. Но смотри!.. — судя по мрачному прищуру, он хотел сказать, что вытаскивать меня не станет. Но я в этом был не склонен ему верить. — Ну он же не директор, дядя, его еще не пустят, а то и прогнят на самом интересном! — Ну так и ты у меня, вроде, не идиот. Ты ему лично попадись, а там дело за малым — раздражать людей ты умеешь! Если ты, конечно, хочешь, чтобы он был главным. Я дёрнул плечами. Как будто быть главным можно только вставляя. Не-е-е-ет, дядя, я тебя знаю, ты сам так не думаешь. — Конечно, хочу, а то он начнёт жаловаться, что ничего такого не хотел и его заставили! Дядя засмеялся. — Хорошие мальчики только так и делают, главными они были или нет! — Отвратительные! — Ну так и с чего тебе понадобилось?.. — я бы подумал, что это ревность. Ревность в том, как незаметно сжались его пальцы на моих запястьях. Ревность в том, как сощурены его глаза. Ревность в том, как холодна его улыбка. Но. Настоящую дядину ревность не так уж легко заслужить. — Хочу и все! — подавшись к нему всем телом, ответил я. В последовавшем поцелуе хватало недовольства, но мне того и надо было, чтобы лучше думалось. Затем дядя попытался сесть, а после и уложить меня под себя. Но скажем прямо, без моей помощи, это ему бы не удалось. Все-таки дядя всегда больше работает умом, а тела… В общем всегда можно найти где-то около помоек. Так что гимнаст из него так себе. Тем не менее, сделать вид, что он меня поймал, мне это не мешает. Есть в этом что-то… Сладкое. Дядя склонился совсем низко, обжигая дыханием мою шею. — Наказать бы тебя как следует, чтобы было неповадно будить меня почём зря, — его голос любую глупость и любую угрозу сделает восхитительными. И я не собираюсь сдерживаться или притворяться, что испугался. Вместо этого, я прижался к нему бёдрами, признавая только, что он все ещё… Слишком легко может меня получить. — Снова стащил мою рубашку? — Хотел вернусь из стирки, — сам-то дядя ничем таким заниматься в этой жизни не планировал. Ну а его рубашки... Мне велики. Поэтому под них можно ничего не надевать. — Понесешь обратно, — незаинтересованно сказал дядя. Ему все же пришлось выпустить мои руки, чтобы приподнять рубашку. Прикосновение двумя пальцами — я подался навстречу, показывая, что легко могу их впустить. — Готовился. — Ну я же у тебя действительно не идиот, — чтобы раздражать дядю и не быть готовым... Нужно быть Истребителем. К рукам не вернулся. Крепко сжал бедра, впиваясь ногтями, но вошёл все же медленно. Я закричал, раза в два громче, чем чувствовал... Как будто это могло сделать все ещё лучше. Некоторые из наших сообщников до сих пор думают, что... Ну разве не идиоты?..

***

— А может, просто убить его? — лениво протянул я, вглядываясь в потолок. Хм-хм… Ледяной, бледный Растяпкин, который уже определённо не сможет ничего уронить, ничего разбить, ничего прокричать… В особенности, про предательство, а то мне на эту тему уже не удаётся закатить глаза дальше. Дальше, чем оборот в триста шестьдесят градусов просто уже некуда! — Тогда он точно никуда от меня не денется… — Станешь мокрушником — обратно можешь не приходить, — так же лениво предупредил дядя, так и не выпуская меня. — Ой, а сам-то… — отмахнулся я. — Это была погрешность. — Это Растяпкины чуть не стали погрешностью, я про другое, — про то, что мне снится до сих пор. Как в невыносимой, расплавленной жаре изниоткуда дядя появился, и набросился… На своего брата. И душил, душил, душил… А я стоял, не мешал и не помогал, и не мог понять, сон это, видение от обезвоживания или реальность. Зато понял вдруг ярко другое. То, чего я хочу от дяди, и то, что так меня к нему тянет. Убить он, правда, не смог. Может, для этого нужны руки сильнее, а может, и желание тоже. Важно не это, важно то, что было в его глазах. Готовность. И ненависть. Потом я узнал, в чем было дело. Узнал, что дядю вовсе не смогли услать на Марс, но он очень уж хотел оставить их в счастливом наебе… И так бы и сделал, если бы не вопрос со мной. Вернее… С тем, что могло со мной случиться. Вовсе я не собирался, конечно же, исправляться или меняться, или радостно любить «папочку-который-осознал». Но плана придумать ещё не успел. А вот «папочка» как раз успел. Кто бы мог подумать! Записку даже оставил. Дескать, не может он жить с таким позором, и раз уж до брата не доберётся, то хотя бы до меня. Ну и до себя, заодно. Тоже мне, Пидорас Картошкин. И главное, просто задушить подушкой ему в голову не пришло, нет, он собирался увести меня так далеко от людей, что не вернёшься, и там уже… Сказать, что ни еды, ни воды, ничего… Ничего… Помню, меня ещё долго тошнило при мысли о такой смерти. Дядя, правда, благодарности слушать отказался. Принял их в другом виде. Неважно. Важно, что в тот момент я, наконец, понял, что тоже ему нужен. Не только как инструмент, всегда готовый к делу. И этого я не забуду. Никогда не забуду. Но это не отменяет дядиного скверного характера. Да и моего тоже. А что до Растяпкина… Во время учёбы он меня только раздражал. Он раздражал меня тогда, потом, и всегда, особенно, когда достал хомяка, но в какой-то момент… Да, в какой-то момент я обнаружил, что это раздражение тесно связано ещё и с удовольствием. И иногда, когда мы, сцепившись, пытались убить друг друга, уже без всякого оружия, оглашая округу кошачьими криками, у меня возникало желание… Впрочем, я очень даже ощущал, что с ним такое тоже бывало. Но, даже теперь, когда он стал больше походить на агента, чем на соплю на ниточке, он никогда не мог принять этого желания и убегал в тот же момент. Трус! Жалкий трус! Наверняка, ещё и хнычущий на эту тему, где-нибудь глубоко в академском душе. Или у мамочки на груди. Ну или у Жени — уж я не сомневаюсь, что он изо всех сил пытается убедить себя, что без памяти её любит. Ну ничего. Ничего, мой дорогой рыжий идиот. Скоро ты передумаешь.