Хочу и все!

Но уже у двери из шкафа, я повернулся. — А как там дядя? — и сам чуть не плюнул от того, как жалко это звучит. Как-то по-детски даже. Как будто с вопросом, а можно ли спросить. Истребитель тяжело посмотрел на меня. — Плохо. Я тут же шагнул обратно, хотя тут почти не было места. — Его побили?! — это ещё мягкое слово, конечно для того, что его могло там ждать! — Нет. В блоке тринадцать все в порядке с дисциплиной. Хотя, конечно, это тяжёлое испытание для всей Академии. И для охраны блока тринадцать в том числе. Прежде они имели дело с ним, как с интересным противником, чья цель всегда абсурдно стремилась к шоу, а не самому преступлению, но теперь перед ними насильник, в том числе, напавший на их коллегу, которого они знали с шести лет, — и Истребитель тоже смягчает. Дядя привык плавать в чужой ненависти, что и говорить, но я сомневаюсь, что ему приятно на этот раз! Потому что на этот раз он не заслужил… — Тем не менее, они все ещё держатся. А вот Злат — нет. Нет?! На миг я почувствовал себя ровно так беспомощно, как в детстве, когда дядю только заперли, и толпа безразличных агентов стала единственным окружением, которому нельзя себя выдавать! Нет. Нормально. Мы поймаем того, кто в этом виноват, и дядя успокоится! — Он пытался вскрыть замок? — Нет. Он пытается вскрыть каждого, кто к нему приходит. Так. Рука непроизвольно потянулась к сережке, но стоило её коснуться, как ухо заныло. Все это время я не успевал обратить внимание… Дядя становится таким, когда что-то идёт не по плану. Когда то, что казалось идеальным, идёт по пизде. — Он что-то упустил? — почти не вдыхая, почти не отпуская серёжки из пальцев все равно, процедил я. — Кое-что существенное. Вы с агентом тринадцать здесь в полной безопасности, потому что окружены следящими устройствами. И сам Злат в полной безопасности от того, чего ждёт, тоже: никто из высших, хочет того или нет, теперь уже не войдёт к нему. Никто не займётся с ним сексом, потому что теперь он в совсем другом статусе. Блять, ну конечно! Но ведь Истребитель мог сказать! — Почему вы его не предупредили? — Всё-таки, основная идея кажется мне рабочей и тратить время на наставление Злата бессмысленно. Так что я советую не столько концентрироваться на злости высших, сколько на внимательном наблюдении. Если не тебе, — я точно читал между этих слов «если ты не в силах», — то тринадцатому. Как будто много можно увидеть, когда человек прячется в своём кабинете! Но ничего. Увидим. И про самого Истребителя достаточно, чтобы дяде не было нужно с ним встречаться ближайшие несколько лет. — Попробуем. Я пошёл. И уйти-то я ушёл, но приглушенное, пущенное в спину, все-таки попало и резануло: — На самом деле, интересно видеть, как сильно ты меняешься в зависимости от места.

***

Вопреки привычке, запереться все-таки хотелось. Ото всех. От всего. Как будто кто-то обещал прийти. Я забрался глубоко в постель, и закрылся от комнаты как мог, но её запах и пустота никуда не пропали все равно. Надо же, уметь создавать такую атмосферу невыносимости! Мысли не хотели идти своим чередом. Я насильно тянул их к Муромцу, но они скакали от Семена к Калашникову, и от Истребителя к дяде. А так же от желания вгрызться зубами в вены до желания уйти глубоко под воду без единого звука. Конечно, дядя не в себе, ведь он ничего не может сделать! И конечно, ебаный Истребитель рад видеть, что в его ебаной Академии я перестаю быть мной! Именно! Конечно! И тогда ясно, что вернуться к дяде я хочу. Просто мне этого здесь не почувствовать! Лучше не становится. И все яснее, что я здесь снова один. Ничего. Вообще-то, лучше быть одному. Когда ты один, все зависит от тебя. Но тут!.. Все зависит ещё и от рыжего, и от Истребителя. Хуже не придумаешь, дядя постарался! Одно из своих желаний я частично исполнил. Вонзил ногти глубоко в запястье. Муромец. Муромец. Муромец! Как можно на нем сосредоточиться, если он наименее вероятный из всех?! Что о нем говорил дядя? Что говорил дядя? «Учти, будешь трахаться с Растяпкиным на каждой поверхности, домой без глубокой промывки не вернёшься». Блять… Только не представлять. Все равно, единственные, кто здесь будет трахаться, видимо, моя голова и стены! Но все же… Это значило бы, что дядя не отпустит, пока сам не повторит каждый раз и каждую позу?.. Я с трудом вдохнул. Яркое пятно перед глазами вспыхнуло. Нужно сосредоточиться. Дядя ведь дал инструкции для каждого. Но Муромец… Ему не нравится. Муромец… — Слава. Я подскочил. Растяпкин. Естественно, Растяпкин! Я тебе сейчас глаза вырву. — Что? — Я хотел… Прости меня, — он вошёл, будто не видя ничего вообще. — За что? Вроде, стрелять друг в друга у нас с тобой норма. И поверь, я далеко не сразу перевёл попытки сделать это всерьёз в шутку. Естественно, убивать его на самом деле я уже давно не собирался. Ещё до того, как дурь ударила в голову лезть в постель. Хотя рассуждать всегда было весело. Растяпкин так глупо моргнул, что я не смог удержаться. — Только не говори, что ты не заметил. — Нет, я заметил, Слава, — таким тоном, будто для него это что-то плохое, даже хуже некуда, выдал он. — Что ты перестал относиться ко всему всерьёз. — Всерьёз к чему, блять? К говорящему хомяку, который теперь человек, или к секретной организации, которую может наебать шестилетний? К чему тут серьёзно относиться? И как, а главное, нахуя? — Всерьёз к жизни. — Так это и есть наша жизнь! — Да. Вот именно. И если тебя убьют, ты умрёшь. — Вот это, блять, новость! А я и не догадывался! Ну и что? Кто расстроится-то?! — сорвалось это как-то само, мимо головы, но и отступать было ни к чему. Я сам едва ли расстроюсь… — Я! — А если бы я все ещё был преступником?! — это единственный способ напомнить ему, что все так и есть! — Тогда я бы расстроился ещё больше! Преступников меньше не стало бы! — удивлён, что эта мысль до него вообще доходит! — А вот тебя уже бы не было! — Дальше-то что?! — я сам не понимал, почему так трясёт. Просто наизнанку вытягивает. Хотя, разве я уже не изнанка?! — Что во мне хорошего, чтобы это считать плохой новостью?! Казалось, рыжий собирается кричать дальше. Но он вдруг замолчал. Замер. И улыбнулся так же пугающе, как его мать. — Ты ведь все равно не поверишь, если я отвечу. — Ты становишься до противного проницательным! — А ты мне ничего другого и не оставляешь… — он подошёл ближе, слишком спокойно, похоже, только чтобы посмотреть мне в глаза. — Так что можешь считать, Слава, что я просто не хочу, чтобы ты умирал.