Хочу и все!

Дуло плавало. Растяпкин почти плакал и губы у него дрожали. Мог ли он решиться? Конечно, не мог. Нет уж, рыжий, ты не будешь тут решать в одиночку. Я подался ему навстречу резко и опасно. — Ну так что, рыжий? Промедлишь ещё, я успею зарядить другой. Но он даже не пошевелился. Глаза отчаянные, и дуло плавает все заметнее, а все равно, как будто твёрдо решил. Как будто наконец и правда понял, с кем и с чем имеет дело. Неужели, спустя шесть лет! Нет. Нихуя он не понял, иначе стрелял бы уже без остановки, пока не увидел бы наконец, что не шевелится даже прядь волос! Я вскочил с места и добрался до него в один шаг. Он вскрикнул, отшатнулся… И проиграл. То есть, наебнулся прямо на спину, вместе с пушкой, которая оглушительно хлопнула и въебала по потолку. Потолок уцелел. Даже не почернел. Значит, и меня таким не убить. Я мрачно хмыкнул и опустился к рыжему, чтобы его поднять. — Ну что, доволен, тринадцатый? Но он доволен не был! По его мнению, хуйни случилось слишком мало! Выронив оружие из рук, он схватил меня за воротник, притянул ещё ниже к себе, и поцеловал. А я возражать не стал. Ещё не хватало, отбиваться от Растяпкина! В конце концов, может быть, такое озарение у него снова случится нескоро! Забрался на него, лишь смутно понимая, насколько это могут посчитать противоречащим образу!.. Чтобы ровно через секунду… — Вы что здесь устроили?! … быть поставленным на ноги твёрдой рукой прямо за волосы, в одно движение. Я даже не закричал. Вместо боли тело прошивала чужая ярость. Та же ярость будто прибила Растяпкина к полу. Несколько секунд я верил, что Калашников сейчас ударит его. А после — не верил только потому, что очнулся достаточно, чтобы его остановить. Я дернулся и вырвался, но не каждый волос за мной последовал. Похуй. Калашников все ещё стоял и гнев сочился и капал вокруг него. — Поднимайтесь, — отчеканил он, и, конечно, рыжий нихуя не мог подчиниться! Он испугался ещё сильнее, совсем не вдыхая. — Сейчас же поднимайтесь! Бесполезно. Я сам наклонился, но тут же был схвачен, теперь за шиворот. — Тринадцатый! — но в этот раз я не собирался так легко поддаваться. Рыжий трудно моргнул, и лишь затем схватился за мою ладонь. Но казалось, не я помог ему, а нас обоих снова поставил Калашников. Может, он и был злым всегда, всегда!, но такого я от него не видел. Он и правда тёк с дядиных издевательств, и с каждого попадания в плен! А сейчас!.. — Какое неожиданное развлечение для невинных жертв сексуального насилия! — он не просто кричал. Он крошил слова. Он откусывал их из воздуха. Я открыл рот, чтобы послать его туда, куда он с радостью пойдёт, но он не дал мне даже секунды: — Нет. Обсуждать это я буду только с директором. И вы оба — тоже! Даже не стесняясь, он погнал нас, как школьников, подгоняя в спины. Нужно было сказать ему. Нужно было сопротивляться. Но все-таки, он вёл нас к Истребителю, а пробиться через настолько твёрдый гнев трудно было даже мне. Кажется, и дядю до такого не доведешь. Никого не доведешь! Чтобы это было так холодно и так резко! Это даже не страх, бояться ведь здесь нечего. Это что-то хуже страха, трещит по всему телу и колет в животе. У самого кабинета Истребителя Растяпкин запнулся — чудо, что впервые за весь путь — и чуть не въебался носом в дверь. — В чем дело, тринадцатый?! Потаскухи разучились ходить?! — Это надо спросить у вас! — не сдержался я. На миг казалось, что сейчас мы всерьёз сцепимся, и следующий раз увидим друг друга в карцере блока тринадцать. — Что происходит? — но ничего не случилось, потому что Истребитель открыл дверь.

***

— Это всего лишь стереотип! Реакция после насилия может быть совершенно разная, вы сами нам это объясняли на занятиях! Истребитель хладнокровно молчал. Нихуя он нам такое не объяснял, конечно, он нас и словам-то таким не учил. Но, похоже, не спорить с этим он готов только чтобы... Не начать орать тоже. — Дисциплина в общественных местах — тоже всего лишь стереотип? — медленно спросил он. Как будто арсенал — общественное место! — Но мы… — Это абсолютно недопустимо, двенадцать. И это не обсуждается. — Да, лучше обсудить другое, директор, — вмешался Калашников. Он стоял чуть за нами, и не потухал ни на минуту. Но Истребитель, все ещё, даже злясь, помнил, что здесь происходит. — Верно, Калашников. И мы обсудим это, но только завтра утром. Прошу вас сегодня идти. — Но!.. — Уже очень поздно, дела ещё есть. Мне нужно разъяснить с двенадцатым и тринадцатым ещё несколько моментов. Калашников мрачно вдохнул. — Хорошо, Истребитель. Хотя я бы хотел, чтобы среди этих моментов первым была отправка двенадцатого туда, где ему место: в блок тринадцать. — Ни в коем случае, — холоднее прежнего возразил Истребитель. — И не пытайтесь склонить никого к этому, Калашников. До завтра. Дверь хлопнула. Минута. Две минуты. Из огня да… Ну, не в полымя, а в ледяную воду. Истребитель тоже был в ярости. Он встал из-за стола и прошёл по кабинету до одного из шкафов. Открыл дверцу, что-то нажал. Звука почти не было, но задняя стенка отъехала. Всего один кивок. Нервно и спешно мы прошагали к нему, а затем куда-то, в шкаф. Нихуя там была не Нарния. Свет слишком яркий, а сесть толком негде. Ни окна. Стены серые. Мало места для троих. Рыжий сжался весь и даже на меня не смотрел, а Истребитель прислонился к стене, как будто ему вдруг стало тяжело с нами. — И что это за бункер такой? — спросил я, раз уж остальные не спешили. — Коробка без прослушки. Ты заставил нас постараться, чтобы перенести её со старого места сюда. Блять. Значит, орать будет? Это редкость. Большая редкость. Можно сказать, уникальное достижение, правда, у рыжего такое уже есть, благодаря таланту и чуть-чуть мне. Но Истребитель не спешил. Может, из последних сил, но спросил ровно: — Ты жертва, Орлов, или соучастник? Ну, блять, хороший вопрос. Жертвой быть поганее некуда, я и так со скрипом согласился! — Соучастник. — Какая была цель? — Вывести Калашникова. Как видите, удалось. — Я не о поцелуе. Об этом, — на агентских часах Истребителя появилось изображение. Растяпкин, пытающийся собрать волю в кулак, чтобы меня пристрелить. — Какая была цель? — повторил Истребитель. Тут даже я не знаю, что соврать. Проверяли, желает Калашников мне смерти или долг агента для него сильнее эмоций? — Тринадцать, что это было? — Истребитель все правильно понял. Но рыжий сжался ещё и молчал. — Тринадцать. Всхлипнул. — Тринадцать, я требую, чтобы ты ответил! — Истребитель повысил голос. Рыжий всхлипнул ещё раз, громче. — Я понял… Я понял, что… Слава никогда не вернётся. Он не останется здесь! Он снова уйдёт к Злату! Вот тут охуел даже Истребитель. Он молчал почти минуту. — Как и было оговорено сразу, — наконец произнёс он. Что-то в его тоне мне пиздец как не понравилось! Как будто он это для меня сказал, а не для рыжего! — Но вы же были в суде, вы же видели! Ещё одна пауза. Вздох. — Я видел это и раньше, тринадцатый. — Что?.. — По намёкам Злата и виду самого Орлова, я видел эту ситуацию и раньше. — И вам было все равно?! — не поверил рыжий. Я молчал, однако зубы уже скрипели. Что доебались-то, блять?! — Нет. Но я понимал то, чего ты не понимаешь, тринадцатый. Как сейчас, так и тогда убедить хотя бы одного из них в том, что это ненормально, было нельзя.