Хочу и все!

Калашников нас бросил. Сбежал, похоже, в свой кабинет. Но дверь запер, и наружу — тоже. Тварь конченная, как будто специально прячется, чтобы мы ничего о ней не знали… Ничего, мы его оттуда ещё выцарапаем. В своём гневе он как-то забыл, что оставил Растяпкина в своём бесценном арсенале. И меня ещё к тому же. — Ну что, Растяпкин, готов к волшебному превращению в агента, умеющего стрелять? Нет. Нихуя рыжий не был готов. Смотрел как-то особенно противно на меня и не мигал. — Слава… — Не хочу тут до ночи торчать, а всю ночь — тем более. Так что давай, посерьёзнее. Я очень бодро направился к стойке, хотя чувствовал не только упрямое желание рыжего мне мешать, но и собственное глубокое раздражение — без Калашникова оно отказывалось прятать свою мерзкую голову. А ведь времени всего только восемь утра, а то и меньше… — Женя правда очень талантливая, — совершенно ни с чего уронил рыжий глухо и виновато. Зубы чуть не треснули. Но я не повернулся. Вот нашёл время! И вообще — тему! Как будто я не знаю. Как будто она не мешала нам с дядей, даже будучи ученицей! — Ну и ебись с ней, дальше-то что? Только вот нихуя не Женя сейчас здесь. Нихуя не Женя огребла за попытки тебе помочь. Нихуя не у неё отняли вообще все, включая воздух. — Но… Даже если она правда знает больше об оружии, это совсем не значит, что ты хуже или не нужен! Я холодно выдохнул. Выцарапать бы тебе глаза, Растяпкин! Хотя, лучше же вырвать язык. Точно. Да. — Часто так себя утешаешь? Сейчас брось это, я тебя научу, как вместо самоутешения работать. Иди сюда, — вот и проверим, вот и посмотрим. Если я справлюсь, это будет значить намного больше. Ошибка с СМП рядом не стоит с тем, чтобы проебланить целого единственного ученика, оставшегося работать в академии. Семен подошёл, но, блять, конечно, не с адекватной готовностью изучить предмет! Вместо того, он схватил меня за руку и склонился к самому уху. — Если ты так и будешь себя вести, ты только подскажешь всем, куда бить, чтобы точно попасть. Я стиснул зубы. Хотелось его послать. Сломать ему пальцы один за другим. Как будто впервые за долгое время я вспомнил, чем он меня так раздражал! Вспомнил, почему мы враги, кроме вопроса сторон! Вечно он лез и смотрел, как будто мог правда что-то увидеть!.. Но я молчал, дырявя ногтями лишь свою руку. Рыжий не ошибался. Иначе я был бы спокоен! Достаточно, чтобы покоя лишился сам Калашников! Нужно выдержать. Нужно перестроиться! Я вырвал вторую ладонь из его и отшатнулся. — От учёбы это тебя не освобождает. Соберись, займёмся делом. Но дело у нас нихуя не шло. То есть, с оружием проблем не было. Я отлично все помнил, с одними игрался постоянно, другие разглядывал, отбирая у того же рыжего. И естественно, все своё держал в порядке — новое нечасто получалось достать, да и вообще, бардак раздражает. Но вот рыжий — рыжий нихуя учить не хотел. Он и слушать не хотел. Только смотрел на меня все хуже и хуже, как будто нарываясь! Естественно, такой ученик тянул ко дну и меня, а иногда мелькавший Калашников лишь подтверждал своим видом, что нихуя я не выгляжу раздражающе-веселым, лишь пытающимся не ебануться без успеха. Нет. Калашникова не победить, преподавая, как он! А по-другому с рыжим не получается — он будто на уже готовое раздражение сыплет противным, першащим порошком. Тогда я решил не преподавать ничего вообще. Разделить задачи на две. Просто чистить оружие оказалось приятно, намного приятнее. Это вводило в состояние вроде транса. Все человеческие проблемы — мимо, остались только детальки. Дула, ёмкости для всевозможной дряни, курки, стволы. И мне действительно удалось. Я забылся, растворился почти целиком, пока рыжий не тряхнул меня за плечо. — Калашников сказал, что отведет нас на обед. Я резко взглянул на него, так резко, что он отшатнулся. Ему не пришлось жаловаться — я и так понял по его глазам, что все это время он мялся рядом и не знал, куда себя деть. Долбаеб. Как будто у агента мало дел! Да ладно, дел, хоть бы книжку себе на браслет поставил, может, поумнел бы в процессе поисков способа это сделать. — Ладно, пусть ведёт. Я определённо чувствовал себя лучше, и когда Калашников оказался рядом, задумался, наконец, как бы его рядом и оставить. Нельзя же изучить того, кого нет. И разозлить… Хотя нет, разозлить можно, а вот пронаблюдать последствия не выйдет. А он и сам был не против поплевать ядом. — Как-то очень сомнительно ты выполняешь приказы, двенадцать. Я не вижу блестяще обученного тринадцатого, готового понять из чего стреляет с завязанными глазами. Ты его и с развязанными стрелять не научил, даже из крайне знакомых пушек. Ну да ладно. В этот раз я сохранил серьёзное выражение. Противно, все сильнее оно прилипает ко мне. А я ведь тут всего-ничего. — Простите, Калашников. Ваш вопрос меня удивляет. Вы ведь давно учите, и знаете, что нельзя начинать урока, не подготовившись самостоятельно, — и лишь потом посмотрел ему в глаза. Тухлее некуда. Иногда мне казалось, что он вламывается в класс прямо с миссий, начинает с порога и рычит на всех, кто в учебнике прочитал не так, как он в спешке перепутал. — И сколько же ты будешь готовиться? Пока Злат снова не сбежит? — Вы сказали, что у меня времени до утра. Похоже, это достало его лучше, чем намёк на халатное отношение к работе. Понятно. Пробовать потоньше не надо. Нужно снова улыбаться. — То есть, ты ожидаешь, что я стану сидеть всю ночь и следить за тем, как вы вдвоём портите достояние Академии? Теперь уже достояние Академии. Так красиво звучит. — Но вы же сами нам это приказали, — я продолжал смотреть ему в глаза. Я все ещё не улыбался, но чувствовал, что ехидное выражение появляется само собой. Естественно, вовсе не случайно здесь все звучит так, будто нам приказали «портить достояние». Испортить все запросто, нужно только после чистки дать Семёну самому все собирать обратно. С инструкциями и чутким руководством. Кстати, идея мне нравится… — Ты должен закончить до одиннадцати вечера, двенадцать. — Я закончу. Это физически невозможно сделать. Даже не из-за рыжего. Арсенал-то это не два доисторических пистолета! Но закончить ещё не значит доделать. Да если бы ему и нужно было, чтобы арсенал сиял как будто с целью всех ослепить, он бы позвал куда больше людей. — Да? Неужели? — Как только скажете, сразу закончу, — согласился я, наконец приподняв уголки губ. Нечего им опускаться. И не с чего. Это ведь их со мной заперли. Хотя, конечно… Истребитель точно не может протолкнуть любую хуйню, если помнить о судьбе Жнеца. В Академии есть кому сожрать своих… — Значит, всплеск талантов у тринадцатого ждать не приходится. Предсказуемо. Предсказуемо, да. Но один талант хотя бы начать откапывать придётся. Начал я ровно тогда, когда мы сели за стол: — Ну что, достаточно насиделся, а, рыжий? Растяпкин уныло кивнул. — Но разве это то, Слава? — Это то, — отрезал я. Пусть только заикается, что послать Калашникова нахуй, это не то, что мы должны сделать. Очень даже, раскроем матерный потенциал, докажем, что из нас не самая ужасная команда. Судя по наскальной живописи у меня на груди, мой успех разозлит не только Калашникова, но и маньяка, а успех рыжего — косвенно тоже. Как возвращение ощущения собственной полезности, хотя бы минимальной. Он ещё мне будет говорить… Хм! — Так готов ты или нет? — Я… Я готов, Слава. Но даже с твоими шутками про оксихуйтрон, — похоже, он с трудом вообще это произнёс, а агенты, сидевшие достаточно близко помрачнели — похоже, от старания не смеяться. Терпите-терпите, кирпичики, скоро ударим ещё сильнее, там вам эмоций будет не сдержать, — я не уверен, что запомню. Есть такие предметы… Которые не твои и все! — А… — я с ложной небрежностью дёрнул плечами. — Меня так не учили. — А как учили? — Есть такие предметы, которые не твои, поэтому ты просто идёшь и воруешь их. Растяпкин распахнул глаза, хотя куда ему их ещё распахивать, и так огромные. А мог бы догадаться. Как будто взял и забыл, кто я на самом деле, и кем был в любом случае, даже если бы правда тут исправлялся. — Но знания-то не украдешь… — Вот уж нет, сейчас это один из предметов краж, да и раньше был, поэтому и Академия существует, и все ей подобное. Знания ещё как можно украсть, а тебе так вообще дают бесплатно. Бери. Все равно нет выбора. Он вяло и виновато улыбнулся. — Тогда, зачем ты спрашиваешь? — Так пока ты не со мной, ты ничего не запомнишь, как и у него, — противный Калашников, конечно, опять сел как можно дальше от нас. — Я с тобой! Я с тобой, Слава… Я постараюсь. — Надеюсь. Тем более, идея простая — ты справишься. Ну… Не то, чтобы он мне поверил. Себе он верил ещё меньше. Ничего, главное, что я верил, и не собирался его отпускать просто так. — Садись. Разбираю прямо при тебе, называю детали вслух, — впрочем, выбрал я самые простые варианты. Но, опять же, судя по успехам рыжего в моей поимке, Калашников и того не достиг. — Запоминай, но не спеши. Их тут достаточно, чтобы запомнилось и начало тошнить от повторений. Ага? — Ага… — А потом, я буду их собирать, строго в обратном порядке. Потом, мы соберем один вместе, а потом, последний, соберешь один. — Злат… Учил тебя так? Я поморщился, как будто не хотел вспоминать. Ну а что тут вспомнишь, если последний раз дядя учил меня тому, как не ударить в грязь лицом, когда во рту хуй. При чем, предполагалось, что рыжего… — Ну… Он точно предпочитает практику, это да, — согласился я, и подавшись вперёд, к рыжему, продолжил мрачнее: — и не знает никакой пощады. Но рыжий вместо того, чтобы заволноваться как обычно, неожиданно улыбнулся. Улыбнулся, как будто даже радостно. Что за хуйня на этот раз?! — Я знал, — просто сказал он. Великое достижение, знать, что такой известный преступник, как дядя, не знает пощады, есть чем гордиться. — Было бы удивительно, если бы ты не знал. — Я знал, что ты сильнее, чем он. Я подавился воздухом и отпрянул от вкрай ебанувшегося рыжего. Блять, Калашникова мы должны ломать, а не друг друга! Ну, точнее, и не Калашникова, а всех, но на данный момент… — Ага, именно поэтому я сейчас здесь, — плюнул я, — не надейся, лесть тебе не поможет. — Но я не про то, Слава, — поспешно, но все равно весело отмахнулся рыжий. — Истребитель всегда говорит, что чем человек сильнее, тем больше он склонен к милосердию. — Ну тогда ты должен быть Суперменом, — ещё мрачнее бросил я. — Только у него все с памятью хорошо, а меня ты явно с кем-то перепутал. — А вот и нет. Мне тебя не с кем путать, да тебя ни с кем и не спутаешь… — Значит, ты себе что-то выдумываешь, — а ведь врал, что не надеется, что я стану лучше и все понимает. Нихуя он не понимает, слепой как был. Аж противно. — Но ничего, сейчас я тебя точно щадить не буду. Впрочем, он меня тоже щадить не собирался. Внутри свербило, хотелось все-таки переходить от одного к другому, но я держался. Калашников-то, небось, злился ещё сильнее. Но, мразь, так и не выходил к нам. А ведь казалось бы, я старался. Я нараспев повторял названия, да, но кое-что опускал: редкость и хрупкость. Рыжего нервировать незачем, а Калашников и без того знает, и должен психовать, когда что-то ценное окажется в таких руках. Нихуя. Вот с чего бы ему держаться? Разве что, заработался и не смотрит… В итоге, сдерживаться приходилось именно мне. Запоминал рыжий со скрипом, и при всех стараниях, все равно думал о чем-то ещё, постороннем. А я старался только не давать ходу мысли, что он себе мечтает о том, как я милосердствую. После ужина стало ясно, что удивить Калашникова придётся, разве что, парой простейших из его творений в памяти рыжего. Ещё спасибо, если не в кратковременной. Но идти на суд с видом проигравшего мне совершенно не с руки, и я растянул по губам улыбку. Было уже близко к одиннадцати. Слишком близко, чтобы продолжать. — Ну и ладно, а то ещё научишься на мою голову, а потом меня пристрелишь. Так и будет, если мир сойдёт с ума. По крайней мере, один из нас точно однажды добьет другого. Но Растяпкин так, очевидно, не считал. Он захлопал глазами. — Зачем, Слава? Мы же теперь на одной стороне. И самое противное, что сказал-то он правильно, но нихуя не потому, что пытался меня поправить. Нет, никакого соображения, просто чистая уверенность! Я снова заглянул ему в глаза, и все его едва ли не веселье тут же сошло на нет. Ну серьёзно, надеялся? Серьёзно? Лишь бы в камеру это не было таким понятным. — Конечно, на одной. Но вдруг тебе самому надоест быть хорошим? Или просто я так достану, что не выдержишь? Всякое бывает, — улыбка получилась темнее некуда. Его взгляд заметался. Так что я просто отвернулся, чтобы не доводить всего до конца. С соседней стойки ухмылялось рыло оксихуйтрона. Неужели, рыжий вдруг поймёт, что… Что все ровно так, как и было оговерно, блять! Что никакого счастливого конца не намечалось. Что все, что мы делаем, это вылезаем из ямы, да и то, чтобы он оказался снаружи. А я прыгну обратно, как только, так сразу. Хотя, разве дядя Злат — яма? Нет, ни в коем случае. Он — пропасть. В пропасти хорошо, уютно, красиво. Летишь себе, ветер, сверху звезды. Иногда радуешься, что оцарапал все руки и всю грудь — значит, до дна ещё остались выступы. Тем более, что это лучше, чем все время карабкаться на ледяную гору Истребителя, где ждет только серость и холод, без надежды ни на что хорошее. Просто чтобы самому быть как бы хорошим. Я улыбнулся совсем криво. И обернулся обратно на короткий, тревожный звук. Обернулся. И нихуя не удивился. Не испугался. Все было как надо. Рыжий держал только собранное оружие в руках. Чуть плавающее дуло смотрело мне прямо в глаза.