Хочу и все!

Естественно, после завтрака Калашников добреть и не думал. Он вообще думал злеть — как видно потому, что еда даёт ему силы орать в три раза громче. Однако, его настроение меня мало ебало в тот момент, когда мы наконец, вошли в оружейную. Никогда, даже в детстве, при редких случаях, когда дядя решал, что некий детский магазин слишком зажрался и уже достоин пасть его жертвой, я не испытывал такого глубокого восторга, как при первой встрече с этим местом. Здесь ведь все настоящее и почти все стреляет, а что не стреляет, то делает врагам больно иначе! Главное, и за врагами далеко ходить не надо: вот они слева направо. Хотя у рыжего слишком растерянный вид, а Калашников быстрой смерти не заслужил. — Не перевозбуждайся, двенадцать, ничего нового ты и пальцем не тронешь ближайшие десять лет, — всем своим видом Калашников показывал, куда и насколько глубоко его надо послать на эти самые десять лет. Но не дождётся, потому что за утро и так ясно, что это работает не так, как надо. — Значит, я буду работать только с тем, что мне знакомо и не должен буду пытаться разгадать ваши гениальные конструкторские замыслы? — совершенно довольно уточнил я. Вообще-то мне и правда нравится, как даже самые бестолковые пушки у него со временем расцветают до оружия массового поражения. Да, было обидно, что я и не взглянул на минипулемёт, по причине его бесполезности, а у него оказались новые режимы, но… Когда это было? А поняв основное направление мысли, можно считать, что разберёшься и после. Я разберусь точно. — Чтобы их разгадать, нужно быть глубоким человеком, а не хватающим все, что блестит. — А когда это я схватил то, что блестит? — дядины ограбления, естестественно нередко касались драгоценностей, но дядя ерунду никогда не брал с собой, и никому из нас не позволял тоже. — Начал со Злата. Тварь. Тем не менее, почва та самая, которая нужна: чтобы давать ощущение, что никогда я от дяди и не отказывался, при том ни словом этого не подтверждая. И я улыбнулся, глядя ему в глаза. — А нужно было выбрать вас, да? У вас все было бы по-честному? — сразу же с демонстрации мразотности бы и началось. Интересно, сколько у Растяпкина вычли из первой зарплаты за разбитые машины? Если ему вообще платили — академия делала вид, что она только учит и про первые зарплаты я ни с кем поговорить не мог, а до получения аттестата не дотянул… Может быть, пришлось бы пожить ничуть не более сыто, чем после второго дядиного ареста… — По-честному того, кто списал и использовал краденое следовало запереть в блоке тринадцать, но не сидеть, а мыть камеры зубной щёткой. Плохо вы меня знаете — такое название меня бы даже немного успокоило. Не сильно хуже, чем ломать учебные манекены; правда, щеток ушло бы ещё больше, раз в десять. Что ж, придётся нарваться, чтобы все было «законно», когда станет совсем невыносимо. Сделать это легко… — Ну по вашему-то предмету я и правда был лучшим. Уверен, я им и остаюсь, поэтому вы так злитесь: трудно найти достойного ученика и преемника, — когда ты гремлин с пирсингованным хуем, конечно. Кто будет слушать лекцию, если в голове только страх и омерзение? Точно не Растяпкин. — Ни в коем случае, — отрезал Калашников. — Четырнадцатая понимает материал куда глубже. Блять, ты специально заставляешь меня находить двойной смысл? Конечно, чтобы сделать вид, что это я испорченный. Ну это ничего, о том, что меня испортили был целый суд! — О, и насколько глубоко? — я улыбнулся на грани между невинностью и пошлостью. — До задней стенки дула скоро… СМП? — это было кое-что новое. Кое-что, заставившее дядю хохотать. Правда, я уверен, по причине того, что Растяпкин использовал неправильно. Дуло тут было короткое и не такое уж толстое, а чем оно должно было плевать, мы так и не выпытали у рыжего — потому что он явно забыл сам. Во всяком случае, в нас оно точно стрельнуло несколько раз чем-то сравнительно-белым и скользким, что нихуя до нас не долетело. Выглядело это как… Не самое лучшее состояние мужского здоровья. — СМП? — казалось, Калашников сейчас ебанется, если он этого не сделал уже. И нависший глаз задергался. — Как ты узнал про СМП? — Увидел. Ещё услышал, как ваша Четырнадцатая кричит на тринадцатого: «Ты что, пришёл сюда с СМП?!» — Отличный вопрос, — забавно смотреть, как он почти взрывается от собственного яда. — Потому что СМП это не оружие. Это санитарно-мыльный помощник, который используют примерно как распылитель. Очевидно, он мог бы объяснить и получше, нахуя, а главное зачем, но был слишком занят прожиганием в тринадцатом дыры. Да я и сам был недалеко от глубокого ухода в ругательный астрал. Но вместо этого пытался не смеяться, от воспоминаний о том, как дядя настойчиво и упрямо приказывал рыжему показать, чем же его новое оружие стреляет… А потом пытался угадать, что означает «СМП». Сломали себе головы вдвоём, а надо было догадаться, что случилась очередная хуйня. — Они… Напали неожиданно, — сжавшийся рыжий звучал довольно жалобно. Ну что ты делаешь? Не надо относиться к этому так всерьёз. — Я взял то, что нашёл… Думал, испугаются. — А случай с минипулиметом тебя ничему не научил, — качая головой сочувственно-ядовито протянул я. — Нет, научил! — почти сердито ответил рыжий. — Я понял, что любое оружие — это оружие, если правильно использовать… Калашников издал сухой противный смешок. — Вы не в состоянии правильно использовать даже то оружие, которое лежит перед носом и полностью готово. Что ж, с этим нельзя поспорить… — А ты, двенадцатый, теперь уже точно мне доказал, что без хитростей ни на что не годишься. Четырнадцатая поняла, что это не оружие по одному только виду. Я сжал зубы, но улыбнулся. Выглядело наверняка как кошмар. Он сам сказал, что может лгать. И это неважно. Это не играет роли! Я не верю, что она угадала просто так. Наверняка, у неё было больше возможностей, о которых он просто не скажет. — Ну, если в ваших руках оно стреляло белой жижей, то естественно. Если бы оружие не работало хорошо в ваших, вы бы сразу начали ругаться, а вот для Семена… Тринадцатого, это норма. — Нет, она поняла это без демонстрации. Все возможно, когда ты пиздишь. Или ещё лучше — не договариваешь. — Может быть, единственный выход — испытать нас? — Нет нужды. Я и так прекрасно знаю, что она победит. И что с ней бы не случилось такой глупости. Охуенно, мне нравится. Особенно мне нравится сам смысл этих слов — с хорошими никогда ничего не случается. О, или случается, но они даже матом об этом сказать не могут, а то перестанут считаться хорошими, а хуже не бывает. — Вы уверены? — я приложил слишком много усилий к тому, чтобы звучать хотя бы отчасти грустно. Но я и правда не уверен, что насчёт Жени, а Растяпкин и не подумал подойти к ней сегодня за завтраком. Правда и я его не пнул, так что оба виноваты. — Я вот сейчас вспоминаю, что дядя совсем нехорошо на нее смотрел, пока она была у нас в плену, — главное, чтобы эта информация умерла в ядовитой среде разума Калашникова, и не пошла в мир даже как теория. Четырнадцатая дяде, конечно, ни капли не нужна, и если он и смотрел на неё «нехорошо», то от желания насадить на вертел и зажарить, с Одуванчиком вместе… Но её родители дело другое. Все-таки, и их дело иногда может быть нам выгодно, и они сами… — Что ж, сравним девочку, которая лишь начала учиться и тебя сейчас? Я вдохнул сквозь зубы. Сейчас? Сейчас?! Все верно, это случилось сейчас, но ему-то откуда знать?! Стараясь удержаться от скрипка зубами, я перевёл этот вопрос вслух: — Почему сейчас? Или вы думаете, то, что происходило остальное время было совсем неизбежно? — И даже в то время, ты был уже выпускником, и едва ли не обучался дальше, так что, вы были не равны. — Мы и сейчас не равны: кроме того, чему учили вы, я научился всему, чему можно, рядом с дядей, на практике, а не среди стеночек Академии, ведмомым за ручки. — Тем нелепее выходит твоя глупость. Я хотел было спросить, не слишком ли много удовольствия он получает, как один из секретных агентов за все хорошее, против всего, что любит дядя, но неожиданно, рыжий влез: — Слава, хватит. Ну давай, ещё ты будь не со мной заодно! И все ради чего? Ради того, чтобы у Жени точно-точно не было проблем?! Ну да, это повод перестать вести дело, естественно! — Всё… Все это уже случилось. Никогда не… Никогда не повторится, но никогда и не отменится, каким бы кто ни был умным. Я вдохнул, но промолчал, как бы тяжело это ни было. А Калашников обрадовался: — Впервые за двенадцать лет разумная мысль, тринадцатый. В любом случае, даже СМП в твои руки не попадёт, двенадцать. Это тоже новое. Вот сильно же ты хочешь пойти нахуй. Пойдёшь. Но не так, как сам хочешь. — Ничего, зато смогу работать с теми, которые всегда любил. По многим скучал, — беззаботность не очень хотела выходить, но я не сдавался и закружился по залу, как будто ища то, с чем можно «поиграть». — Например, очень интересно, что стало с «Парализатором», — как будто совершенно рассеянно выдохнул я. Калашников, естественно, хмыкнул. — Лучшие ученики теряют память не только из-за Злата? Парализатор был списан ещё при тебе. — Нет, наоборот, я слишком хорошо все помню, — не смог себе отказать в выразительности, хотя, должно быть, не стоило. — Вы бережливы. Не выкинули бы его в пустоту, скорее, доделали бы, довели до ума, — и это правда важно. Если существует новая модель, Калашников точно не взял бы с собой старую. — А новая версия, двенадцатый, тоже новое оружие. Но даже старую ты бы не получил, учитывая все твои заслуги. Ну, это оскорбительно. Учитывая все мои заслуги, давать мне оружие… Или давать рядом с ним дышать, тоже так себе идеи. — Так новая версия существует? — Почему тебя это интересует, двенадцать? Кого ты собрался заморозить? — Себя, — видимо, я был слишком серьёзен, и нужно остановиться, не напрягая его. — При случае, если почувствую непреодолимое желание пойти и отомстить дяде лично, — именно так я бы и поступил, будь все правдой. И без посредника и помехи в лице академии. — Ах, вот как. Не нужно. Если почувствуешь такое желание, приходи ко мне, я помогу тебе намного лучше. Я остановился почти удивлённый. Ясно, что за этим стоит очередная недобрая шутка. — Правда? — но я все равно улыбнулся, широко и убийственно. — Правда. Я просто сразу отведу тебя прямо к нему в камеру. И больше её двери никогда не откроются. Я резко рассмеялся, почти чувствуя настоящее отвращение. Но на самом деле, на самом деле, это можно использовать как крайнее средство. Было бы, не будь его слова «шуткой». — Как щедро с вашей стороны… Спасибо. О, — мне даже не пришлось притворяться, я был в настоящем восторге. — Какая ностальгия… — и протянул руку, косясь на Калашникова. — Оксихуйтрон, — нависший глаз дернулся ещё раз, куда выразительнее. — Двенадцатый! — Что? — совершенно невинно, будто и не понимал «оговорки», улыбнулся я. — Кстати, тринадцатый, знаешь, как легко все это запоминать? Именно так: придумывать дурацкую версию названия и искать, на что похоже само оружие: например… — я сделал паузу, но недостаточную, чтобы можно было излить ярость, — оксихуйтрон так похож на свинью с дырявым рылом… — Орлов, — такое чувство, что мою фамилию не столько произнесли, сколько съели, кроша металлическими зубами. Но это забавно, что он, наконец, забыл про номер. — С таким неуважением ты останешься здесь на ночь, чистить… — Оксихуйтроны? — Вообще все. — Но мне же нельзя трогать… — Всё старое. Я опустил взгляд, как будто смутился. До самого нервнейшего тика, надо думать. — А тринадцатый останется. Он не будет помогать, только следить. А ты… Раз уверен, что так хорошо все помнишь, заново ему объяснишь, потому что за все шесть лет… — Вам это так и не удалось, — «сочувственно» окончил я. Но в этот раз не достал: Калашников улыбнулся противнее некуда. — Тем приятнее будет посмотреть на твой успех. Но, снисходя к ситуации, а ещё больше к себе, разрешаю начать прямо сейчас, а не ночью. И если что-то пойдёт не так… — то у всего, что он и так бы сделал, появится достойное оправдание. Тем не менее, я посмотрел ему в глаза. — Вы можете быть спокойны, — не так пойдёт все. Но вам будет придраться не к чему.