Хочу и все!

Стоило двери захлопнуться, как я повернулся к рыжему, который тут же, без единого писка, сполз по стене вниз, весь белый. Я торопливо опустился рядом, чтобы встретить взгляд… Невидящий взгляд ужаса. Очень это было не к месту, не вовремя и опасно! Но я, приблизившись к его лицу, спросил: — Что? Напоминает что-то? — почти без звука. Если бы рыжий вспомнил, если бы нашёл, можно было бы больше ни секунды не медлить. Но рыжий замотал головой, не решаясь, похоже, моргать. Ясно. Остальное обсудим позже, если никого из нас не стошнит прямо на пол. Хотя, причина тошноты даже убеждает меня, что напал на нас другой. Нет. Не надо здесь. Рассуждать надо спокойно. — Не вздумай, рыжий, — в кружку весьма сомнительных моральных качеств я плеснул воды из чайника, сунул рыжему под нос, а сам чайник включил. Проверять, есть ли в нем что кипятить, конечно, не подумал. Калашников сам сказал, что я тут не чтобы рассуждать, а приказа проверить он не отдавал. Затем встал и закрыл окно, заодно бросив невеслый «привет» солнцу. Долго же мне с ним толком не видеться… Затем я открыл шкаф. Резиновые хуи на меня не вылетели, и вообще, я их не нашёл, — но нахуя бы хомяку лгать?.. Не из-за чего, по сути, было ссориться и кричать. Понятное дело, рыжего задели не сами приказы — они даже не были унизительными, пока что, — а сама идея, идущая через них. Что теперь я не столько агент, сколько прислуга, по мнению Калашникова. Но. Но. В такие моменты важно одно: как к этому относишься ты сам. За время дядиных приёмов, я неплохо научился «делать, что говорят» так, чтобы у приказывающих дергался глаз и пропадало всякое ощущение собственной власти. Дядю это очень забавляло, и мешать мне или им он и не думал. Но рыжий… Эх, рыжий, были бы у тебя мозги — цены бы тебе не было… К постели я подошёл менее охотно. Сначала поднял покрывало, и осмотрел. Да нет. Сухо и не скользко. Порядок, никаких жадных снов в ожидании встречи с дядей. И у меня — тоже. Сегодня ночью мне повезло, и при всей перемотанности, я все-таки отрубился, как провалился в яму, едва опустившись на постель, и не должен был изводиться. — Ну, вот и все, Растяпкин. Видишь, ты выдержал. Идём. Семен кое-как встал, только вот дверь нихуя нам не поддалась! И не нужно было подробного осмотра, чтобы понять, что она и не поддастся! Странный механизм, естественно, работает через браслет или что-нибудь вроде того, а значит, Калашников осознанно дал невыполнимый приказ! Мразь. Такая мразь… Мелочная даже при звании высшего агента! — Это… Значит, он сейчас выйдет? — Семен побелел ещё хуже, чем раньше. Ну блять, ну ты не благородная девица, подумаешь, выйдет, подумаешь, с голой жопой. Возьми и облапай, сразу вся охота у него пропадёт, а если не пропадёт, будет идеальная улика! С другой стороны… — Не выйдет, рыжий, — пока Семен не сообразил, я распахнул дверь ванной или душа сам. Равнодушие, с которым Калашников встретил меня, Истребителю бы понравилось! — Что ты здесь делаешь, двенадцать? — это все-таки был душ, шторки в котором не наблюдалось. Вода хлестала только так, и сразу же попала на меня. — Ищу ключ. — Какой ключ? — Уж не пирсингованный, не волнуйтесь! Да. Вот именно. Думаю, рыжего мутило именно от самого факта!.. Пирсинг. Перебор с пирсингом. При чем, в самом нахуй неподходящем месте!.. Но, конечно, с таким… С таким даже при моем опыте остались бы следы, что уж говорить о рыжем. Конечно, если только Калашников любезно все это не снял, но остаётся ли там что от хуя, после снятия «украшений»… — Тебя не касается, двенадцать. — Ну за это спасибо, — я улыбнулся противно как мог. — Но меня касается запертая дверь. Вы велели ждать снаружи. Он поджал губы. — Ничего с вами обоими не случится, подождёте внутри, раз так. — Хорошо, только в этом случае тринадцатого вырвет на ваш пол. Вот тут я, как ни странно, его задел. Он так резко фыркнул и даже сделал шаг от меня… — Не понимаю, что в Академии забыла институтка, обученная падать в обмороки! Что ж. Надеюсь, Истребитель об этом не узнает, а если узнает, то за это меня не вернёт дяде лично в руки! Я сделал шаг вперёд, промокая все больше и растянул губы ещё шире. — А дяде вот тоже было всегда интересно, что в Академии делает мазохистичная сучка, обученная только злить преступников, чтобы они её били! В следующий момент его рука взлетела над моей головой. Я отскочил, но он все равно схватил меня за волосы, но сам поскользнулся и ебнулся на колени, без единого шика. Только глаза горели, полубезумно, смешав жадность и омерзение. Я схватил его за запястья, и после громкого шипения, он вдруг отпустил. — Принеси полотенце, и я открою. О-о. Как мило и дружелюбно! Тем не менее, я вышел, и под охуевшим взглядом рыжего, нашёл полотенце. Без лишних слов, отдал Калашникову, после чего услышал щелчок. В этот раз все было честно, и он нас отпустил. Я… Конечно, понимал, что нихуя не хорошо было так кидаться. Моя задача потоньше, раздражать, но с лицом Нольди, чтобы на все претензии отвечать: «Я? Вам показалось!» — и иметь возможность подтвердить, что ничего особенного честно не сказал и не сделал. Но… Зато я почувствовал себя лучше. Куда лучше. Живее. Что говорить — овечья шкура была мне мала уже в двенадцать, а сейчас так и вообще, от неё осталось только пошлое рванье для порно-пародии. А снимать такую не с кем… Рыжий, правда, выглядел совсем побитым, и головы не поднимал. — Ну чего, Растяпкин? — Вы… Подрались? — Нет, — ну не перед камерой же об этом трепать! Кибер, если и не услышит, то прочитает по губам! — А зачем? — И я не понимаю! — Говорю тебе — нет, — отрезал я. Слишком он распереживался. Ну даже если бы драка и была, что такого? Раз и мне легче, и даже самого Калашникова это делает более сговорчивым… — Думаешь, можно подраться с высшим и спокойно уйти, что ли? Рыжий тяжело вздохнул, как будто не особенно-то мне и верил. Я попытался поймать его взгляд — не удалось. Встал прямо перед ним, очень близко и поднял голову — его все равно висела опущенной. Но не успел снова заговорить, потому что дверь щелкнула снова. Калашников выглядел не очень-то сухим, не очень-то бодрым и не очень-то напишимся чаю или кофе, или чего он вообще хотел от чайника… — Чем больше нежных сцен, тем больше сомнений в случайности вашего сотрудничества, — почти не взглянув на нас, плюнул Калашников. Рыжий тут же ускользнул, а я мрачно фыркнул. Какие случайности, нахуя нам случайности? Что плохого в осознанном сотрудничестве? Хотя, конечно, я понимаю. Снова дружить после стольких лет звучит ебануто. Хотя, мы заняты чем-то даже ещё менее адекватным. Но ему-то что с того? Нравилось, что рыжий был один против него? Но ведь, вроде, не один. Как же четырнадцая и Одуван Васильевич, точнее, наоборот?.. — А я… Мы… А вы… А это… Сделали преступники? Вам больно? Я… Обязательно к общей ебанутости ебанулся бы головой об стену, если бы не увидел… Насколько ужасный, практически даже напуганный взгляд вызвали у Калашникова эти сбивчивые, идиотские вопросы. — Вас это не касается, тринадцать! — даже не просто крикнул, скорее гавкнул он. И я осознал одно: дядины шуточки тут и рядом не стояли по уровню. Но что такого в глупости Растяпкина? В смысле, неужели к ней настолько трудно привыкнуть? Трудно. Конечно, трудно, но когда у тебя ещё и нет чувства юмора, ну или я не знаю… До столовой я делал вид, что благоразумие — мой девиз. Нет. Но, блять, если паровой котёл взорвать, до станции нихуя не доедешь, а если Калашникова довести бесповоротно, наверняка, он как-нибудь отгородится. Нужно капать осторожнее. Нужно как-то научить рыжего его не злить, потому что это моя работа! Благо, сидеть с нами за одним столом Калашников не хотел, тогда-то я и поймал рыжего за руку. — Ты серьёзно, тринадцатый? Никогда про пирсинг не слышал? — Слышал. Но не там же… — Ну, вот последние новости: так делают многие, и этим уже никого не удивишь, кроме тебя. — Поэтому он такой злой… — прошептал рыжий. Я с трудом подавил смех. Только бросил через весь зал взгляд на Калашникова. Ответ был весьма пронзителен. — Нет, тринадцатый, это его ещё как-то делает добрее. — А?.. — боюсь, все-таки, для Семена это был переворот всего мира. — Ну что, и про мазохизм не слышал? — в Академии, конечно, каждый третий мазохист, и я, наверное, в том числе, но тут клинический случай. — Если бы ты был внимателен, ты бы заметил, как он любит попадаться в плен. Сильнее, чем ты. И заметь, спасается только после того, как его хорошенько отпинают. Но он ведь профессионал. Некоторые наши сообщники, кто поумнее, пугались… Вроде, это как затишье перед бурей. Хотя, огребали, обычно, те, у кого рука не поднялась. И от дяди, и от него, — а я не понимал. Очень долго не понимал. Семен сморщился, сжался и отодвинул от себя кружку с чаем. — Согласен, мерзко. — Страшно. — Но есть и плюсы, — естественно, вслух я их не назвал. Как ни странно, рыжий сам сообразил, судя по взгляду. Может быть, я утешал себя или нас обоих, что было полной глупостью — кто-то ведь из высших это сделал, кто-то это сделал все равно! Может быть, было бы и легче, если бы виноват был тот, кто никогда и не прикидывался милым или приятным. Рыжему особенно, ведь тогда вторая сложная загадка с ненавистью от кого-то на стороне добра в его жизни решилась бы, прямо как первая: при полном отсутствии вины самого рыжего. Но вот я… Мне… Так было бы противно! Так было бы противно от мысли, что я не плюнул ему в лицо, отдавая «долг». Так… Но я не могу не признать хотя бы перед собой: далеко не факт, что он чистый любитель страданий! Дяде ведь тоже нравится, когда его ломает Истребитель, и что? Сломать Истребителя в ответ ему от этого меньше не хочется… В итоге, ясно одно: не ясно нихуя. А день ещё очень долгий, и Калашников от еды добреть не собирается.