Хочу и все!

Ровно в шесть утра я стоял у дверей Калашникова, в состоянии раздражающей бодрости. На самом деле, я был в ярости, но той ярости, в которой есть злое веселье. А Семён был рядом со мной, но делал вид, что он уже уходит, потому что мы оба решили, что Калашникову не угодить. Если я приду один, будет скандал, что я шляюсь один. Если Семен придёт со мной, будет скандал, что Семена никто не звал. Но если Семен приведёт меня и как будто пойдёт в сторону нахуя, то придраться будет сложнее. Постучался я от души, так, как если бы это была чья-нибудь голова. — Агент двенадцать прибыл по вашему распоряжению, разрешите войти! Если бы там был дядя, все закончилось бы в постели. В постели. В постели… Меня вдруг передернуло. Шутить с дядей это смешно. Но я не шутил. Не только от Истребителя, но и от любого из высших меня воротит. Потому что, как ни крутись, отца из детства я не помнил, дядя был недолго и холодно, а они были целых шесть лет. Если и есть во мне хотя бы след чувства, что есть что-то глубоко неправильное в родственной связи, то оно направлено на них, а не на дядю вовсе! Как он вообще мог с ними?.. Они ведь все!.. Ни один из них!.. А Калашников не лучше гремлина. Лучше бы мне засунуть это чувство в себя поглубже. Наоборот, я должен ловить каждый взгляд, искать в каждом слове намек. Возбуждать и раздражать, потому что только так станет ясно, кто не в силах сдержаться. Тем более, дядя рассказал мне о высших больше перед отправкой сюда. С Калашниковым может быть очень смешно. Меня передернуло ещё раз. — Что случилось, Слава? — рыжий так и не ушел, или просто время остановилось. — Только бы не он… — только губами выдал я. Семен повернулся совсем и по глазам видно было, что он понимает меня пиздец как хорошо. Только ему ещё и стыдно, ведь он к каждому из них хорошо… Мерзко. Раздался щелчок и дверь открылась, но Калашников не стоял за ней. Его тухлые глаза нашли нас издалека. С постели, в которой он все ещё лежал. — Что вы тут делаете, тринадцатый? Ага. Значит, он у него «вы». Мило. Почему же тогда я «ты»? — Ну… Я… Отвечаю за двенадцатого. — Вы за себя не в состоянии ответить. Академия полна камер, а двенадцатый не так глуп, чтобы не знать, что теперь ему нет пути ни на улицу, ни даже в камеру. Если в его планы не входит мучительная смерть, само собой. — Да нет, пока что, не планировал, — тут же ответил я, кривя губы почти весело. Пошёл нахуй! Пошёл нахуй, Академия и есть мучительная смерть, в сравнении с которой любая пытка, которую изобрёл бы дядя, не более, чем эротический массаж. Даже если меня забьют ногами до смерти, все же, я буду чувствовать все время, до конца. А здесь мне холодно. И здесь мне душно. А вот про камеры он, конечно, прав. Пиздец как прав. Вот в том и дело, они тут везде, а значит, здесь никто и не подумает спалиться. А я не могу отсюда выйти. Звучит как бессмыслица. Разве что, Истребитель считает, что достаточное доказательство, это если кто-то всерьёз не способен терпеть. Рыжий тоже будет здесь все время. Целый месяц мы оба под носом, а не возьмёшь. — Входите, раз уж явились. Стоило нам войти, как дверь щелкнула снова. Блять. Теперь мы запреты, охуительно. Но все же не может быть так просто, да? Я улыбнулся наглее и обвел комнату взглядом. Не намного лучше, чем у агента младшего звена или ученика. Чуть больше по размеру, лишний стол с чайником на нем. И лишняя дверь — думаю, там личная ванная или душевая как минимум. А в шкафу, наверное, лежит миленькая находка Фёдора. — Удивительно, что вовремя. — Да? А я думал, мы слишком рано, что-то вы не выглядите вставшим, — а это нихуя хорошего значить не может. — Твоя работа сейчас делать, а не рассуждать, двенадцать, — смотрел он почему-то не на меня, а на рыжего. А глаз у него так и не прошёл, противно так висит. — Странно, я думал, что я возвращаюсь в агенты, а агентам положено соображать. — Чтобы вернуться так, чтобы в это можно было верить, тебе пришлось бы сдать экзамен полностью голым. Охуительная идея. Кстати, да, как минимум уебок поставит максимальный балл, потому что думать не сможет! Я сделал шаг вперёд, слегка прикрыв шокированного рыжего. — А что, очень хотите на это посмотреть? — и тут же дёрнул рубашку за ворот. — Не ждите, что я стану стесняться и прятаться из-за дяди. Мне будет даже приятно себя показать! Однако же, все в нем дернулось как от омерзения. Он подтвердил это и словами: — Только не хватало тошноты с утра пораньше, двенадцать. Я тут же шагнул обратно и принял вид более печальный. Даже повернулся к рыжему, чтобы он поддержал меня «в моем горе». — Я ещё не слышал, чтобы кто-то так глубоко сопереживал моему шраму. Мне тоже трудно на него смотреть. А с другой стороны, он напоминает мне, от чего я ушёл. Да, тринадцатый? — А?.. — ну конечно, а он будет спать! — Лучше бы его не было… — Это ещё не факт, что кто-то куда-то ушёл, — будто не слышал Семена, мрачно заметил Калашников. Нет, не ушёл тут только он сам из постели. До сих пор, ни движения. — Я стараюсь. Привыкнуть, конечно, трудно, особенно к тому, что надо тихо себя вести. Вас вот не напрягает тишина? — Тишина «напрягает» только тех, у кого нечистая совесть, — давяще ответил Калашников. Я же широко распахнул глаза, словно он открыл мне секрет больший, чем новое положение суперкомпьютера. — Правда? Дядя мне никогда не говорил, я не знал, — надеюсь, Семён не слишком охуеет и не поверит в такую чушь. Но у него талант. — Но разве у агентов чистые совести? Мне кажется, вы здесь постоянно делаете что-то сомнительное, ради общего блага. Калашников нахмурился, хотя когда он этого не делал ещё бы вспомнить. — Ты здесь не чтобы восполнять пробелы в образовании. И тем более, не чтобы рассуждать о том, чего не удосужился пережить сам. — Ну да… А зачем? — Вначале, закрой окно. А потом включи чайник и открой шкаф, я скажу, что дальше. Мне показалось, что он снова смотрит в сторону рыжего. И рыжий вдруг посмотрел на него в ответ. — Но, Калашников, Сл… Двенадцатый же… Его вернули не за этим! — Вы собираетесь спорить со мной на эту тему? — как забавно. Коллекция холодных в Академии быстро вырастет. Но настоящий холод умеет показывать лишь Истребитель. А здесь — ледяной гнев. Как же, как же, маленький рыжий не умеющий стрелять никуда, кроме неба, будет мешать ему наслаждаться властью! Но рыжий тем и удивителен: когда он во что-то верит, может послать нахуй даже и дядю. Даже и Истребителя, что уж там! — Я знаю, что вы старший во всех смыслах этих слов, но… — Вот именно, — оборвал его Калашников. — За шесть лет вы не сдвинулись и на шаг, и точно не вам решать, как вести исправление преступников. Скоро, должно быть, четырнадцатая перейдёт в среднее звено, а вы… — Мне все равно! — этого не ожидал даже я, и Калашников, очевидно, сильно охуел. Просто от факта того, что рыжий кричит, да ещё и такое. — Если уровень агента нужен чтобы творить свою волю, вместо помощи людям! — Людям?! Я понял все за один миг до и, не поворачиваясь спиной, заставил рыжего отбежать на несколько шагов назад вместе со мной. Комната кончилась слишком быстро. Кто же знал, что Растяпкин такой хороший союзник в доведении Калашникова до белого каления?! Все знали, но все же!.. Калашников вскочил, вскочил с постели, вскочил как был! Без малейшего намёка на пижаму или белье. С ощущением даже не тошноты, а просто гнили в животе и в горле, я готовился к тому, чтобы защитить рыжего хотя бы отчасти, но… Калашников не кинулся. Он дерганно усмехнулся, как если бы просто был уже слишком давно, чтобы осознавать, в каком виде предстал. — Выполняй, что велено, двенадцать, и приведи в порядок постель, а потом выметайтесь из комнаты и не смейте уйти дальше коридора. И скрылся за второй дверью, как будто… Нихуя и не случилось.