Хочу и все!

Я стоял перед Истребителем и не осознавал примерно нихуя. Глаза не закрывались, не фокусировались, не двигались. Губы срослись. — Орлов, ты меня слышишь? — Нет, я в ахуе, зайдите попозже. — Что ж, ты, в любом случае, будешь ждать новый браслет в камере. Но я предпочёл бы убедиться, что ты все понял. — Я нихуя не понял… — кроме того, что моё тело то и дело срывается на дрожь, смех и крик. — Суд высших агентов вынес решение о твоём возвращении в Академию. — Я в восторге, — с самым безразличным выражением из возможных, произнёс я. — Однако, есть ряд условий. Не уверен, кивнул ли я глазами или это был нервный тик. На большее моральных сил все равно не хватало. Условия Истребителя сейчас значили не больше жвачки, влепленной в потолок. Я нихуя не понимал, что произошло. Я нихуя не запомнил из оставшегося суда. Что со мной произошло? Чего я развылся? Ведь нихуя же, на самом деле, не забывал! Все помнил, и особенно, случай после дядиного побега. Он такой был один, а остальные, остальные просто были не так поняты! Да и то, это был не секс, даже близко, не был!.. Но внутри снова противно булькнуло, и я издал сам не понимал какой звук. Мерзкий. Тонкий. Истребитель не сказал и слова о своих условиях, и долго смотрел мне в глаза, но я не мог вынести. Что-то похожее на смех и всхлипы… — Ты можешь плакать, если это всё ещё нужно, — бесстрастно разрешил он. Ну конечно! Нет. В каком бы я ни был состоянии, я помню, где я и что происходит. Хотя бы немного. — Чтобы там, за камерами, могли ещё посмеяться? — только вот смех все ещё со мной. И он ужасен. Истребитель стал будто бы усталым. И сел на скамью, приглашая меня к тому же. Нахуй. Если я сяду, я уплыву. — То, что с тобой происходило, Ярослав, это не смешно. Совсем не смешно. Да, уж я видел, как им не смешно. Не смешно, но приятно, что они «были правы», что бросив Академию, я получал лишь пинки, как это звучало для них. — Я понимаю, ты видел наши лица, — точно отвечая мыслям, кивнул Истребитель. — Это правда, мы все на тебя злы, и может сложиться впечатление, будто мы все рады, что твой выбор наказал тебя в первую очередь. Это не так. И кто бы как ни злился, все мы знаем, что никто не заслуживает такое пережить. Особенно, в твоём возрасте, особенно, на момент первого бегства Злата. Ну конечно. Нет, я знаю, он говорил это не мне, а скорее им. Чтобы они понимали, какого отношения он ожидает. И все равно, звучал как-то до противного искренне. — Это было не то! — и я не выдержал. Несмотря на всю пластиковую застывшесть, не выдержал и закричал. Несмотря на то, что весь этот дурацкий разговор нужен был не всерьёз, а чтобы слышали те, что сидят и следят! — Не секс! Я это помню, он просто… Просто искал, не оставила ли Академия ещё устройств слежения! Но Истребитель стал только хуже. Он посмотрел мне в глаза снова, и я задрожал, чувствуя, как ненормальное спокойствие снова уступает чему-то истеричному. Нет, не надо пытаться меня в этом убеждать! — Тогда почему тебе так больно об этом слышать? Будто волны. Будто что рвётся из меня наружу. Я не знаю, не знаю, почему! Потому что это было гадко и страшно, и обидно особенно, ведь я ждал от дяди благодарности. Но это было так давно, это прошло, это столько раз прошло! — Я тебе скажу. Потому что часто все так и начинается: все ради твоего блага, возражать — ужасная неблагодарность, и кто-то сильнее, важнее и старше может решать, что делать с тобой, без всяких границ. Но сам-то Злат осмотрел себя после побега, дал кому-то заглянуть со всех сторон? Или, может быть, ты помнишь, чтобы в Академии тебя кто-то раздевал? — На медосмотре… — бессмысленно ответил я. Это было совершенно нечестно, потому что откуда мне знать, что дядя делал до моего возвращения?! — И давно ли перед бегством Злата был медосмотр? — Я не… — Это неважно. Да. Конечно, неважно. Важно винить дядю во всем мировом зле, делая то же, что и он, только некрасиво и невозбуждающе, мучительно. Я укусил себя за язык. Надо приходить в себя. — Сейчас ты сделал самое лучшее для себя. Ушёл так, что у него нет ни шанса заставить вернуться. Уйти в таком случае — единственное спасение. Злость прямо в дыхании. Так невыносимо, а от его слов только хуже. Мне хотелось ужалить в ответ. Это я и сделал: — Но вы-то не ушли. И Истребитель дрогнул, пусть это трудно было бы рассмотреть издалека. Он молчал, секунды кирпичного спокойствия. Потом… — Злат рассказал тебе? — А вы думали, будет хранить секрет по старой дружбе? — Нет. Не думал, что его это все ещё волнует. Что ж, действительно, я не ушел. Но ты можешь заметить одну разницу: Жнеца здесь больше нет. Холодно. А губы сами дернулись, чтобы в усмешке скрыть как на самом деле пугает тень идеи в этих словах. Об этом их Жнеце, прошлом директоре, я знал одно, одно: он сдох совсем не сам, и помогли ему, похоже, свои же. Блять. Похуй, когда дядю грозятся или предлагают убить идиоты на нашей стороне, но то, чего даже не предложил Истребитель это полный пиздец. Настолько, что отрезвляет. Заставляет вернуться в себя. — И с каждым днем, — продолжал Истребитель, без единого движения на лице, — я радуюсь этому все больше, — оно и видно. — Но я могу сказать уверенно, что вначале радости может не быть ни одной капли, зато ощущение вины неизбежно. Его нужно переждать, — вот только этого и не хватало! Нет, если я задумаюсь, если я позволю, если начну волноваться о том, как виноват в том, что сейчас приходится переносить дяде, я закричу, и не успокоюсь ещё неделю! Потому что последний раз я чувствовал вину, наверное, до дяди вообще, когда ещё предполагалось, что я мог бы не доставлять хлопот взрослым и быть хорошим; после чего попал к дяде, понял, что хорошие рядом с ним не выживают, и что плохие и так постоянно в чем-то виноваты, и чувствовать это лишнее. Так что теперь я, естественно, нихуя не помню, как с этим справляться! — Чтобы было проще, я покажу тебе запись, — ебаная лазерная ручка Истребителя никуда не делась за эти годы, и призвала экран очень быстро. — И ты сможешь увидеть, что Злат даже не пытался осознать того, что делал, пока ты не заговорил, — я дернулся, снова улыбаясь. Меня нихуя не удивляет, что дядя ни о чем не думал. Не считал проблемой. Естественно, это же дядя. Проблема, это когда перед Истребителем нечем выебнуться, а когда кто-то чем-то недоволен — хуйня, дядя никого не держит. Но это не повод!.. Дяде будет противно, если он узнает, что истерика была настоящей. На экране дядя был крупным планом (видимо, в качестве запасного плана для Истребителя, пока дядя будет недоступен) и вначале «великой речи Быкина» ухмылялся совсем ядовито. Естественно, он же знал, насколько все это ерунда. И с появлением моего голоса — я даже не мог поверить, что это мой голос!.. — вначале оставался все таким же… Но чем дольше был слышен крик, тем больше стекленела дядина улыбка, а глаза расширились и расширились, пока, наконец, он не стал выглядеть… Беспомощным. Дядя, беспомощным! Экран погас. — Примерно так он и остался, видимо, пока ты не мог слышать, ему стало неинтересно лезть в процесс. Блять, блять, блять!.. Ну и что я должен об этом думать?! — Я не удивлён… — не удивлён тем, что раньше дядя не задумывался, но его реакцией сейчас!.. Может быть, это снова игра? Но это так не похоже на игру, даже при дядином таланте не похоже! — Думаю, — Истребитель явно не столько отвечал мне, сколько вёл какую-то мысль. Для меня и для тех, следящих, — в отличие от других жертв, ты не терял память каждый раз. Злат не мог ждать от тебя протеста в виде обращения к Академии. Скорее всего, каждый раз это была игра и проверка того, как быстро ты сдашься. Я снова рассмеялся, слишком тонко. Слишком похоже на дядю то, что он говорит! Ну конечно, Истребитель его наизусть знает! А самое мерзкое, что нужно подыгрывать. Быть согласным! — Хватит! Я… Я ведь уже здесь… Истребитель медленно кивнул. — Что ж, вернёмся к условиям нахождения в Академии. Первый месяц будет испытательным сроком, хотя, думаю, ты понимаешь, по его окончанию никто не станет доверять тебе безоговорочно. Однако, в первый месяц ты не сможешь покидать пределы Академии, твой браслет будет иметь ограниченный функционал, и у тебя не будет ключа от комнаты — она будет всегда открыта, — ну, о том, что бывает иначе, я почти не помнил. От дяди не запрешься, если хочешь отгородиться, и правда, придётся сдать в Академию. Хотя ему скорее всего будет лень искать тебя даже в пределах города. — Так же, ты должен будешь всегда отвечать, если тебя вызывают, даже в случае нахождения в ванных комнатах, — вот это, конечно, удобно для мрази, с учётом видеобраслетов. Что ж, кто чаще всего будет звонить, тот встанет в списке наверху. — Исключение — сон. Впрочем, едва ли тебя часто будут вызывать для проверки, поскольку в течение этого месяца ты редко будешь один. Мы все согласились с этим: каждый день ты будешь под надзором кого-то из высших, — вот это готовность ебнуть по работе Академии. Сами себя до нервного срыва доведёте, мне даже стараться не придётся. — Я подчеркиваю: мы ожидаем полного послушания. Интересно, они понимают, что если бы я кинул дядю всерьёз, на этом моменте они пошли бы нахуй? Даже не знаю, как сыграть, что я с этой хуйней согласен. Никак! Ни-как. — А если прикажут ноги раздвинуть? — То ты так и сделаешь, — отрезал Истребитель. По-моему, он издевается! Хотя на деле, конечно, даёт все возможности выдать себя оборотню. — Поскольку полностью исключено, что тебе прикажут это в том же контексте, в котором Злат, — вот такие приказы дядя совсем не любит. Ему больше нравится вынуждать. Делать так, что ты даже не подумаешь, что мог бы возражать. Даже в тот раз, в Африке, он не стал со мной спорить, и не стал настаивать. Но все равно сделал так, что на следующую ночь… Все повторилось. Я и сам не мог бы сказать точно, как ему удалось. Как холодное «ну, раз ты не хочешь» обернулось против меня огнём. — Ясно, — кратко выдохнул я. Нужно быть тем, кто смирился, но только через силу. Чтобы мразь понимала, что у неё есть все шансы, и игра не будет такой уж скучной. — Что касается экзамена… В конце концов, ты сдал его хитростью, хотя теперь никто из нас в твоих способностях может не сомневаться. За месяц к этому не подготовиться, так что, тебе придётся сдать его через год, — ну, ещё на десять лет план составьте, — так что советую тратить все свободное время на возобновление и обновление прежних знаний. Я кивнул, стараясь не кривить губ. Конечно, за год можно освоить то, что вдалбливали шесть лет. А главное, заставить себя делать все то, что надо, не по привычке, а как агент. Если бы я был здесь по-настоящему, это был бы полный пиздец… Когда ушёл Истребитель, я понял, что его присутствие было благом. Внутри, в горле снова стоял истерический смех. Эти зелёные стены. Это гудение. Это тесное пространство без окон. И я. Я один. Я сам с собой. Блять! Я вцепился в свои плечи, стараясь сосредоточиться на дыхании, но всхлипы прорывались. Ничего. Ничего. Самое сложное прошло. Меня вернули. Теперь только ебать мозги высшим, и искать доказательства. И уже через неделю, не больше, я снова буду с дядей! Снова буду, буду!.. Если я… Этого хочу. Я вонзил ногти глубже в себя же. Что значит «если»? Разве может быть по-другому?! Это ведь все неправда, что было в суде!.. Я… Я сейчас задохнусь здесь… И когда двери открылись, я чувствовал себя практически сошедшим с ума. И даже обрадовался, когда услышал холодный голос Калашникова: — Вставай, двенадцать. Нежничать, как Истребитель, больше никто не собирается.