Хочу и все!

Следуя за Калашниковым я понял одну вещь. Помимо того, что теперь я не более, чем номер — яркий знак того, что здесь-то не то, что у мерзкого бесчеловечного дяди! Но это ерунда, в сравнении с другим фактом: Академия нихуя не меняется. Она одна и та же, всегда. Как будто они и не переезжали. Каждый коридор, каждый угол. Я начинал понимать, что такое боязнь замкнутого пространства. Стены сходились и сужались. Я ненавидел здешний воздух — несвобода пахла как-то особенно. Даже не гадко, чтобы можно было выблевать её, а просто тяжело, как будто вдыхаешь не кислород, а свинец. Особенно невыносимо стало тогда, когда холодный Калашников открыл дверь — такую же, которую мне хотелось исцарапать изнутри. Такую же, как в моей комнате в старой Академии. И комната в самом деле была такая же. Клетка. Я чувствовал, что пальцы дрожат. Но не мог этому поддаться. Я должен был начинать уже сейчас. — И так, двенадцать. Слушай и понимай, не со скоростью своего безмозглого спасителя. Ты понимшь жизнь в Академии, когда ты был лучшим учеником, которому все хотели помочь стать ещё лучше. Но сейчас ты совершенно в другом положении, и это правда, мы все ждём, что ты полностью осознаешь, как все будет с этой минуты, — думаю, они будут лишь рады, если нет. Ну, они-то точно ещё не осознали. — Завтра в шесть я жду тебя, полностью готовым и собранным у моей двери. — Но ведь Академия новая, я не знаю, где ваш кабинет, — заметил я, как будто совершенно беспомощно. Я знаю одно — беспомощность и беспросветная глупость, это то, что его в Семене раздражает. Неплохая платформа для начала. — Не в кабинете, двенадцать, а у комнаты. Озаботься и узнай. Опоздания я тебе не прощу, и за каждую лишнюю минуту будешь отвечать. Я сжал зубы и заставил себя войти в клетку. В комнату. Чтобы там, без взгляда камеры, позволить себе улыбку, такую, какие мне по душе. Пока я улыбаюсь, я не заперт. — Мне не простите? А кому прощаете? Тринадцатому? Лицо Калашникова смешно дернулось, и я заметил, что один его глаз стал как будто чуть меньше другого. Точнее, что одно его верхнее веко чуть припухло. — Тринадцатый будет отвечать и за тебя тоже с этого дня. Хотя уверен, ты будешь только рад, что твои ошибки проблема и для него. — Или я постараюсь не ошибаться, — хотя и отлично понимаю по его настрою, что он собирается придираться как никогда прежде. — Не уверен, что это возможно, раз Злат счел, что большего толку, чем в постели, от тебя не добиться, — холодно проговорил он. То ли Кибер с ним в сговоре, то ли здесь плохо ловит звук. Ну не думаю, что в Академии, развивающей бесплатную паранойю количеством устройств слежения, можно открыто проявлять такое отношение. Особенно, если ты осознаешь, что Злат ничего такого не делал и за тобой пришли. Но вычеркивать из списка так быстро я не собираюсь. — Если бы он так считал, — я сделал шаг назад, но не сводил с Калашникова глаз, — я бы не причинил столько проблем Академии, включая побег господина Тэ. — Что ты хочешь, двенадцать? — он шагнул за мной, наклоняясь, не пряча того, как сильно ненавидит. — Ничего не хочу, — широко раскрыв глаза, ответил я. Это было бы омерзительной правдой, будь все именно так. А кроме того, я так устал и так изведен, что взгляд соответствует. — Я уничтожен. Хотя, если бы вы сказали, всерьез ли говорили, что считаете меня не таким плохим… Я ведь вам поверил, — чушь полная. Стропроцентная. Ещё тогда хотелось за неё ему нос разбить. И так обидно было, что он — тот, кто однажды спас мою жизнь. Благо, я давно свободен от этого долга. Калашников вдруг усмехнулся. — Ни в коем случае, двенадцать. Я лишь пытался уменьшить количество возможных жертв. В такие моменты агент должен лгать, исходя из обстоятельств. Советую вспомнить устав как следует. Я выдохнул, как будто все это что-нибудь значило. Пальцы все ещё дрожали. — Тогда, наверное, вы будете злиться на себя очень долго, потому что я вам поверил. И буду верить дальше, даже если это была ложь. Именно поэтому я здесь, и здесь останусь. — Посмотрим завтра утром, двенадцать, — он почти хлопнул дверью мне по носу. Мне очень хотелось выпрыгнуть и достать его. Нельзя. Нельзя. Ненавижу. Ненавижу эту комнату. Ненавижу это мёртвое от пола и до потолка. Ненавижу Академию. Ненавижу это узкое окно, ненавижу кровать строго на одного, ненавижу серо-коричневое покрывало. Ненавижу эту кожу… Но я не успел ничего сделать со своей ненавистью. Дверь снова открылась и вошёл рыжий. Ввалился. И едва не навалился на меня, так, будто был полноценно разбит. Схватил, сжал. Я вдохнул сквозь зубы и все же сжал его тоже. Он мягкий. Он как будто впитывает и выводит прочь истерику. Ненормально. Ненормально, но хочется сжимать все сильнее. Хочется кричать, как в подушку. — Так, отставить разврат! Блять. Ебучий хомяк, ты мог сдохнуть где-нибудь от силы любви Нольди?! — Фёдор! — голос Семена, казалось, не собирался проходить. Стал даже хуже, чем в прошлый раз. — Разве ты не понимаешь?! Все это время это было правдой! И никто не замечал, никто, никто!.. — он сорвался на плач. Но тут я особенно не мог злиться — вовсе ведь не про меня он говорил, а про себя. В моем случае все отлично все знали, только одни проглатывали, а вторые упрямо верили, что все это лишь выдумка. Хотя, полезь кто меня «спасать», пошёл бы нахуй очень скоро. Дядя делал главное: не бросал меня одного, наедине со мной. А вот рыжий… Впрямь попал в какой-то пиздец. Ни до кого не докричаться, и никто не может помочь. И даже я не замечал. Мне хотелось сказать ему, что все закончилось. Закончится скоро. Больше никогда не повторится. И что если у Истребителя правда есть хотя бы часть той личности, которую он пытался мне показать, он отправит Семена приходить в себя, а не работать дальше. Но я нихуя не сказал. Это тоже было бы лишь ложью. Я уже один раз не справился, теперь нужно доказать делом. Поэтому, я просто позволил ему, и гладил его по спине, иногда стискивая с новой силой, пока, наконец, он не стал успокаиваться сам. И даже Фёдор, видимо, догадался прикусить язык. Он тоже был в списке тех, кто не видел. — Ладно, раз уж вы здесь оба, — протянул я медленно, когда сам смог обнимать рыжего без угрозы целостности футболки, — Фёдор, чем поучать, подскажи, где комната Калашникова. — Комната?.. — Семен с трудом отстранился и попытался смотреть мне в глаза. Мокрыми было, конечно, неудобно. — Он велел мне быть там утром. — Он первый?! — я бы на месте рыжего уже устал и не смог бы так ярко ужаснуться. Но избавительная апатия его так и не постигла. — А что, рыжий? Зато не бегать круги и не постигать азы твоего уникального стиля в одежде. Видишь ли, ему тоже придётся несладко: я прекрасно разбираюсь в его предмете, и он мне интересен. Семен вздохнул. И повесил голову, пытаясь превратить это в кивок. — Без паники. Я даже рад. — Но я буду с тобой, Слава! Это, конечно, значительно хуже. — Зачем? — Я за тебя отвечаю. Я тебя привёл, я тебя вернул. А если ты взаправду останешься здесь, то… Меня переведут в среднее звено. Думаю, в моем лице ничто обнадеживающее и не ночевало. И даже не потому, что я скривился, представив Семена агентом среднего звена, нет, скорее, потому что тут даже мне трудно было не испытать нечто, похожее на жалость. Серьёзно, Истребитель серьёзно?! Видимо, окончательно ебанулся. Ну конечно, дядя же теперь под боком, что уж там!.. — А ты откажись, рыжий, без шуток. Что тебе там делать? Особенно теперь, когда я здесь. — Разбежался, морда злодейская! — очнулся Фёдор. — Семе туда давно пора, и тебя ждать никто не будет! Я бросил на него весьма холодный взгляд, но зверюгу таким не проймешь, даже в новом теле. — Меня ещё в младшее звено никто не принял, по сути, не беспокойся, при всем желании не догоню, — хотя та ещё пакость думать, что рыжий будет надо мной, признаю. — Дело-то не в этом, в среднем звене, догадываюсь, под такие угрозы каждый день кидают. — А ты кто, чтобы решать, идти ему на это или нет?! Я было растянул по губам улыбку, но тут же должен был заткнуться. Блять. Кто я теперь, хороший вопрос! Ну, то есть, на деле ничего не поменялось, но вслух я этого сказать не могу — не уверен, не встроили ли в мой браслет прослушку на постоянную основу! — Неважно, — тихо, но очень решительно выдал Семён. — Ты можешь быть очень близко, Слава. Даже если ты станешь со мной встречаться всерьез, все-таки… Ты не сможешь за меня решать. И я перейду в среднее звено, чтобы такого больше не случалось ни с кем другим. Интересно, мир стоит на таких же идиотах, которые искренне верят, что смогут, или на долбаебах, которые защищают этих идиотов?.. Вокруг рыжего таких орда, как ни странно. Как я оказался среди них?.. Даже противно. Как далеко. Как глубоко это внезапно нырнуло, а начиналось-то!.. Ничего. Я не вцепился в него снова, но крепко сжал его руку. — Ясно. Так что, Фёдор, где комната-то? — А почему ты спрашиваешь Фёдора? — А ты знаешь ответ? — довольно выразительно уточнил я. Рыжий открыл рот, акнул что-то невнятное, и закрыл снова. — Вот поэтому. — А я тебе что? Ездовая лошадь? — естественно, Фёдор был бы не Федором! — У самого зимой снега не вы просишь, а я давай, на все вопросы!.. — А ты когда-нибудь мы пол в одиночестве в огромном доме, Фёдор? — если он жалуется сейчас на что-то кроме моего отказа дать ему воды, то я все-таки попытаюсь и придушу его. — Откуда мне было знать, что ты его не испортишь? — Ну а мне откуда знать, что ты не пойдёшь и не испортишь Калашникова, хотя куда уж там его портить? — А что, это не моя дверь уникально не запирается на замок, это у всех высших та же проблема? Рыжий, судя по взгляду, понимал о чем речь и был в курсе «конфликта», и не мог так сразу решить, на чью сторону встать. Но через еще один вздох прошептал: — Если Слава не будет делать так, как Калашников скажет, накажут и меня, Фёдор. — Завёл любовничка… — проворчал Фёдор, только вот в глаза смотреть ему совести не хватало. — Ладно. Так и быть, нарисую карту, но уж понимать её будешь сам! — Идёт, — кивнул я, хотя не был до конца уверен в его способности рисовать руками. Это не все люди, ученные с детства умеют, а тут зверюга, которая ручки в руках не держала. Надо было сохранить гипнотизатор… А, ну да, против Фёдора он бы уже не работал. Идиотизм. А почти через миг после того, как Фёдор вышел, Семён снова обратил на меня какой-то подозрительно тяжёлый взгляд. — Слава… — только не говори, что опять хочешь знать о любви! — Все в порядке? Ты так ужасно кричал… Блять, ещё лучше! То ли воздух это лед, то ли сам я — пожар, и все, что температурой ниже, кажется невыносимым. Если я скажу «да», рыжий не поверит. Его вопрос лишь мягкая форма слов: «Расскажи мне, насколько тебе хуево прямо сейчас». Нет уж. — А насколько тебе легко понимать, что это действительно было, рыжий? — что-то полубезумное прошло по горлу. Действительно, как это трудно, не помнить, но знать, что было. Рыжий с трудом моргнул. — Ужасно… — шепотом согласился он. — Больно, обидно, но хуже всего именно ужас. От того, что это можно не помнить. Именно так. Так. Так!.. Я сжал зубы. И через силу признал лишь одно: — Ничто не в порядке. Но скоро станет. Очень скоро станет.