Хочу и все!

Три дня дядя играл с нами. Три дня издевался особой ласковостью и нежностью, не давая никакой возможности все это прекратить. Успевая при этом ебать ещё и мозги: план его был подробен, и касался таких волосков на заду, что я, как обычно, приходил в восторг и ужас от его внимательности и собсранности. Теперь же результаты его великих трудов слушала толпа агентов. Их каменные ебала не давали понять, хорошо ли у дяди получилось. Но сам дядя сидел за решёткой, рядом с конвиром, так, будто его ничто в мире не касалось. Я старался на него не смотреть. Старался. Без того чувствовал себя хуево: естественно, нас с рыжим досмотрели со всех возможных сторон, чтобы не было сомнений. И все равно сомневались, как будто это неясно! И особенно нельзя было смотреть на дядю теперь, когда на записи его голос гневно шипел: — Вещь, которая решила предать хозяина — испорченная вещь, а такая никому не нужна. Остаётся только оставить отметку о том, что она испорчена. И мой собственный, искаженный, сорванный, тонкий, воскликнул только одно: — Дядя!.. Прежде чем перешёл на тот жуткий крик. Мороз по коже. Дядя слишком хороший актёр. Но и нас заставил быть достоверными. Издевался он искренне, с душой. Я и теперь помню ярко: руки связаны, дядя сидит на бёдрах и совершенно ласково сообщает, что он решил подарить мне серёжки. В уши, которые никто не собирался прокалывать! Именно так он вырвал этот крик… За секунду до худшего. Запись закончилась. В зале повисла тишина, без единого выдоха. Высшая реакция, пожалуй. Только один дядя веселился. Улыбался, точно гордился «своим» делом. А я старался оставаться бесстрастным. В мои слезы никто не поверит. Да и не выдавить мне их из себя: столько раз уже все это слышал. Суд Академии, конечно, это цирк и не меньше. Адвоката, например, у меня нет — защищайся, милый, сам! Впрочем, нет и судьи, в нормальном представлении. Высшие сами решают, кого они помилуют. При желании, и дядю могли бы отпустить. Но они делают вид, что следуют закону. И чем дольше я их знаю, тем меньше в это верю. Истребитель встал на ноги и дождался всеобщего внимания. Заговорил, абсолютно ровно, потому что ничего же такого не случилось: — После того как события на этой записи закончились, а, возможно, во время того, как они шли, мне поступил сигнал о помощи. Когда я оказался на месте, наш агент тринадцать, а так же преступник Ярослав Орлов, оба абсолютно не помнили, что с ними произошло и откуда взялись повреждения на их телах. Дядя улыбнулся, просто расцвел, и привстал на ноги: — Я тоже ничего не помню, и не понимаю, что такое у вас произошло, — шелково, без единого намёка на сомнение или вину объявил он. Я с силой уставился на Истребителя. Теперь я уже не должен считать это охуительно возбуждающим. Я должен злиться! — Никто не давал тебе слова, Злат, — холодно и ровно заметил Истребитель. — Да, как и в прошлый раз, — охотно согласился дядя. — Если ты станешь мешать, тебя отсюда выведут. Дядя, естественно, улыбался. Глубоко-глубоко прожигая улыбкой слова: «А я так сильно расстроюсь, если это случится». Хотя это правда. Он будет огорчён. Он хочет быть здесь до самого конца, чтобы убедиться, что его план совершенно точно безупречен. — Однако, запись, что вы прослушали, помогла расставить все на места. Запись была сделана на необычное устройство, по форме напоминающее вибратор, — я прикусил язык, чтобы не рассмеяться. Для каменных ебал персонально, изображение вывели на экран. Но не до веселья. Нужно было следить за высшими. Хоть бы у одного что дернулось! Ведь должен же он сейчас понимать, что сам всунул обратно то, что его погубит, — похищенное Орловым у неназванного человека. «Неназванный» откровенно веселился, но я знал, он смотрит ещё внимательнее. — Разумеется, нам не требуется новых причин, чтобы запереть Злата в блоке тринадцать пожизненно, однако, данная запись доказывает его связь с ещё одним делом, не дававшим покоя многим людям. Я говорю о деле, порученном агенту тринадцать, деле об изнасилованиях с последующим стиранием памяти. В расследовании которого, как оказалось, Орлов принимал вполне осознанное участие. Ну да, пиздец осознанное. Спасибо, теперь вся эта хуйня звучит как моё осознанное тупое решение. — Принимал участие? — медленно повторил Калашников. Ну конечно, куда же без него. — И давно ли мы позволяем преступникам участвовать в расследовании секретных дел? Тринадцатый снова показал свою высокую компетентность, похоже, его место сейчас на той же самой скамье подсудимых. Истребитель ему не ответил, а обратился ко мне. — Орлов, расскажи нам, при каких обстоятельствах ты оказался посвящён в это дело. Я кивнул, и весь целиком повернулся так, чтобы дядю не видеть. Хотя сейчас он, пожалуй, сыграет лучшую часть: гнев по поводу моего рассказа. — В день, когда сбежал господин Тэ, дядя Злат устроил веселье в самом старом здании Академии, из тех, о каких мы знали. Пока все пили, дядя позвал меня с собой. Это меня не удивило, я всегда был на особенном положении в банде и я пошёл с ним. Он привёл меня к странному, узкому закоулку, где лежал сырой матрас, и я не успел спросить, в чем дело, когда он бросил меня на этот матрас и приковал наручниками к металлической трубе. Я не понимал, что именно происходит, но попытался освободиться, что мне не удалось, — в такой форме рассказ звучал идиотски, но мы ведь были в суде. Здесь не нужна окраска. — После чего дядя Злат придавил меня сверху собственным телом, — я с трудом проглотил слюну. Дядя сам советовал смотреть, кого все это будет возбуждать, а не пугать. Но пока возбуждало это лишь меня! Дядя, давящий сверху… Даже после трех дней, когда примерно это и происходило. — По его действиям, я стал понимать, что он хочет, чтобы я занялся с ним сексом. Я этого не хотел, — кто в это вообще поверит, мне интересно, — и пытался вырваться, и кричал. Тогда он сказал, что если я продолжу, он выставит меня из банды, объявит на меня охоту, поймает и после снова привяжет, и уже никогда не освободит, и будет издеваться намного более жестоко, — но если представить, что это говорит дядя, звучит уже не настолько ужасно, насколько нужно. — Я испугался его угрозы, и действительно перестал ему мешать. И тогда… — я осекся, как будто запнувшись. — Ну? Во время, когда предал своих друзей, ты не стеснялся никаких слов, — совершенно холодно заметил Кибер. С радостью припомню все те слова. — Я не стесняюсь. Я сомневаюсь, насколько подробно нужно говорить. Дядя Злат снял с меня штаны, — никогда не думал, что столь приятный момент вслух звучит так пресно. — Я сам слышал, что первый анальный секс болезненен, и что довольно трудно растянуть отверстие достаточно, чтобы войти. Но дяде Злату это удалось настолько легко, что я снова закричал. Дядя небрежно фыркнул. И так же небрежно протянул: — Я оказал тебе честь, а ты устроил пустую истерику, да ещё при такой толпе. Я с трудом вдохнул. — Злат. Ещё одно предупреждение, и ты покинешь зал. Детский сад. — Но тут ворвалась агентсткая облава, и спугнула дядю Злата, — продолжил я, как будто совсем ничего не было. Только вот руки дрожали. Гадкое состояние. — И тогда меня нашёл агент тринадцать. Освободил. Он спросил меня, кто на меня напал, а я солгал, что не помню, потому что в тот момент ещё не хотел ссориться с дядей Златом. Агент тринадцать посчитал эту новость важной, поскольку понимал, что со мной это случилось недавно, а значит, насильник все ещё где-то рядом, и поэтому посвятил меня в дело. Именно тогда я и задумался, ведь действительно не помнил, чтобы занимался сексом с мужчинами, а все произошло слишком просто. Но я ничего не сказал об этом агенту тринадцать, хотел понять все сам. Я долго думал над этим и вспоминал то, что со мной приходило. Чем дольше я думал, тем больше странного замечал в том, как дядя Злат обращался со мной. И находил моменты в прошлом, окончания которых совершенно не мог вспомнить. В конце концов, я пришёл к выводу, что именно мой дядя был тем, кого ищет Академия. И я постарался связаться с агентом тринадцать, чтобы это проверить. — Тем не менее, в Академию за помощью никто не обратился, — прокрался к моим словам голос Круста. — Мы считали, что должны иметь на руках доказательства. И что иначе никто не поверит, в конце концов, я понимаю, какова моя репутация. Поэтому, мы решили воспользоваться тем, что именно я могу быть под постоянной угрозой, и… Почти справились с этим. — То есть, вооружённый агент тринадцать и ты тоже, вдвоём, не справились со Златом, увлеченным, в тот момент, нападением? Калашников, такое чувство, что все же очень хотел, чтобы Семен тоже поплатился. И что за ненависть такая, на самом деле. Свою я понимаю я даже слишком хорошо, но этот-то вроде взрослый… — К сожалению, дяде заранее было известно, что агент тринадцать в доме, и он был готов. — Не стоит забывать, — пришёл на помощь Истребитель, — кто такой Злат и на что он способен. Тем более, что обнаружить его причастность не удавалось так долго, даже когда он напрямую предупреждал, что нападёт. — Сейчас речь не о Злате, — твёрдо возразил Кибер. — Мы ведь разбираемся с его племянником. Чья верность Злату не вызывала сомнений ни у кого шесть лет. Интересно, это цикл жизни такой — шесть лет тут, шесть лет там, и каждый год требуется сбросить прежнюю шкуру? Я раскрыл глаза куда шире, чем нужно. И тут же заставил себя потемнеть и нахмуриться. — Я вовсе не прошу взять меня обратно в Академию. Я осознаю, что это было бы слишком, и я не заслужил такой возможности, — такой возможности быстро решиться выйти в одно из окон я точно не заслуживаю. — Но если мне все же позволят, я приму это с большой благодарностью. Все, о чем я прошу, это не оставлять меня в камере с дядей Златом, — не бросать меня в терновый куст, а особенно, в курятник, конечно же, — и возможность… Хоть как-то все исправить после того, как понесу наказание. Текст дядя писал, естественно, особенно усердно. Ведь требовалось как-то избежать повторов, а это нелегко! Снова вмешался Истребитель: — А я считаю, что возвращение в Академию — хороший вариант. Мы уже не сомневаемся в способностях Орлова. Что до уверенности в нем, то я считаю важным факт, что дело было отправлено к нам чтобы решить его законным путем, а не посредством насилия, как принято в преступной среде. — Но ведь ему уже давали шанс, — напомнил Круст, снова очень тихо. И все же, я его слышал. Видно, и весь зал его слышал. — Да, — громко и отчётливо согласился я. — И это было милосердно с вашей стороны. Но, к сожалению, ни я не был готов меняться, ни мой отец не имел искреннего желания мне помочь. — Зато его изъявил Злат, — согласился Калашников очень холодно, как будто это было личное оскорбление. — Ты сам себе все ещё веришь, Орлов? После стольких лет собачьей верности, которую мы все отлично видели… — После стольких лет собачьей верности, которую вы все отлично видели, — процедил я, потому что притворяться, что я совсем не злюсь, это как открыто говорить, что я лгу, — узнать, что тебя только используют, как вещь, да ещё и вещь для самоудовлетворения!.. Только вот даже Истребитель с трудом подавлял в своём взгляде слова: «Получил, что заслужил». Ничего, скоро и вы все получите по заслугам. И тот, что заставил нас с дядей проходить через это унижение, поплатится за каждого, кто теперь смотрит втройне. — Разве не ясно, — вступил дядя, а Истребитель сделал вид, что не слышит, — что все это — чушь? Высокое самомнение и осознание, что в моей банде он никогда не станет главным, а свою создать никак не сможет. Неужели похоже, что я стал бы тратить силы и время, чтобы просто стереть память всего лишь одной из своих игрушек? Ногти впились в ладони. Я повернулся к дяде очень резко, как будто хотел накинуться на него. А он так улыбался, что никто на свете не усомнился бы в том, что он сказал чистую правду. Но ведь не даром его так боятся! Потому что он так умеет. Потому что он так может. — К несчастью для тебя, Злат, у нас есть свидетели. — Свидетели в деле, где никто ничего не помнит? — Не помнят только пострадавшие и те, что им пытались помочь. В качестве первого свидетеля я вызываю агента Фёдора, до недавних пор бывшего хомяком. Истребитель, конечно, гигант. Я бы не смог такое сказать с ровным лицом. Что до хомяка, то с ним, естественно, была проведена разъяснительная работа тоже. Он, конечно, брыкался, возмущался, рассказывал, кто я и кто дядя до седьмого колена, но, после напоминаний, кто подсказал насильнику, что его очень ждут, притих и сдулся. И теперь он выглядел не то чтобы… Не то чтобы лучше, чем я сам. Все-таки стоять тут, как жалкий неудачник, которого пнули в одном месте, и он побежал жаловаться в другое, очень противно. Он рассказал, с кучей лишних подробностей, что правда слышал, как я кричал, но сам был похищен, чтобы знать, что там дальше было. Затем выдал, что видел, как я ищу информацию о стирании памяти. А потом перешёл к тому самому чудесному вечеру праздника в нашем доме. — Вот он и… Расспрашивал про это дело. Очень осторожно, даже сначала всех разогнал, благодаря чему я и смог сбежать, — самодовольная улыбка Фёдора как будто намекала, что он это говорит не ради меня, а чтобы утереть мне нос. Выходит, правда, я «виноват», что он выполз оттуда. Но вину признавать не собираюсь. — А когда я сбежал, как раз… Опять слышал, как он орёт дурным голосом. Но тогда-то я… Чего, не думал, ничего такого. — И что же это доказывает? — едко поинтересовался дядя. — Что Слава умеет орать, или что у него дурной голос? — Это означает, что ты сам любишь устраивать истерики, стоит кому-то выбрать не тебя хотя бы на пять минут! — огрызнулся я, чувствуя, что это выходит слишком настояще. Может, дядя на то и рассчитывал, но так можно очень многое наговорить. А это очень страшно, ссориться при врагах, особенно на ту тему, которая искренне болит. — Орловы. — Мне просто интересно, Истребитель, — без тени смущения, протянул дядя, — у вас всегда были очень странные методы, особенно, в суде, но это… Это совсем чепуха. Мальчишки то и дело кричат и сбегают из домов по глупым причинам, неужели, каждая стоит разбора? — Мы разбираем одну ситуацию, Злат, — ровно произнёс Истребитель. — Ситуацию, в которой тебя перестаёт выносить даже тот, кого считали безгранично верным. — А, — дядя прозвучал так значительно и понимающе, что я почувствовал себя как будто окруженным ложью. Будто сеть вокруг горла. Если бы я правда был достаточно глуп, чтобы сдать дядю Академии, в этот миг я бы перестал чувствовать почву под ногами. — Что ж, тогда я не смею мешать, абсолютно. Продолжай, дорогой мой, ты всего лишь помогаешь им пугать меня, и за это они запрут тебя за стенами потолще. Я сжал зубы до скрипа. И каждой новой минутой, с каждым новым свидетелем вынужден был сжимать их все крепче. Истребитель решил издеваться тоже. Дядя выглядел все наглее и все довольнее с каждым следующим. А каждый следующий вспоминал, дрожал, рассказывал. О том, как слышал меня, мой крик и мои попытки протестовать. О том, как видел меня, то привязанным, то голым, то совершенно растерзанным. Как будто все они жили в каком-то другом мире. Как будто ни один не находил в себе мозгов, чтобы понимать. В то, что Истребитель их всех успел научить, я просто не верил, но самое гадкое… Они так верили сами себе, что будто извращали мои собственные воспоминания. Давили не туда, в неправильную сторону. Я вспоминал вместе с ними только самые худшие моменты. Естественно, они упоминали дядину игру и, особенно, мразотных гостей, к которым я не хотел и притрагиваться, и которым был доступен все равно... Дядя смотрел все ехиднее. Он улыбался, но, казалось, с каждым новым все сильнее хотел впиться в каждого, кто смел свидетельствовать. Я впивался ногтями в свои ладони, я дышал все реже и резче. Начинало стучать в голове. Если бы я мог улыбаться, если бы я мог встречать все это ядовитым ехидством!.. Но должен был держаться спокойно и ровно. Наконец… В зал ввели Быкина. Зачем?.. Он же ничего не видел, ничего ещё не было!.. Я заглянул в его мутные карие глаза, и меня проняло ещё большим тошнотворным холодом. Нет!.. — Так да… — дерганно, неохотно, зажато. — Он ж… Ещё только сбежать успел, в первый же день, сразу… Нас нах… За шею, и выставил. А сам схватил… Я никогда чтобы Славка так выл не слышал! Мы там, бл… Мы чуть не… Поседели все! А как назад позвал, так ведь… Вообще на себя не похожий был! И глаза красные, и голый почти, и Злат ещё… — его всего передернуло, — говорит, кто моё трахнет, того я повешу за х… Вся эта речь… Не могла бы звучать а нормальном суде. Вся эта речь была полной хуней от тупого долбаеба, который ни в чем не разобрался!.. Но в зале стояла тишина. Тишина. И зал шёл рябью, дрожал. Что-то разрезало моё лицо. Опять. Опять и опять и опять. И сам не понимая отчего, я закричал. Закричал и упал, сам не понимая даже куда.