Хочу и все!

Несколько секунд я обтекал эту ужасную мысль, а потом… Расхохотался совершенно привычно. — Тётя Лена! — Вы не вышли из комы! — Я!.. Я пойду, иначе я!.. Сделаю что-нибудь! И начну с вопроса, теми ли же словами она оставляет при себе мужа! — Слава… — и впервые за это время, может быть, за все это время, она испугалась. Правда испугалась. И правильно сделала! Я клокотал изнутри, но все-таки не мог. Не мог. И я заставил себя уйти, хотя и чуть не сломал дверь, когда выходил. Солнце, успевшее выбраться на небо, ударило по мне изо всех сил, и я уж точно не хотел бы увидеть себя в зеркалах. Я и не смотрел. Шёл, почему-то шатаясь и то и дело срываясь на самый противный смех. На окраинах, у старой развалины, в окружении сломанного забора и крапивы, я рухнул и привалился к полуразвалившейся стене, крича и смеясь одновременно. Платьица, цветочки, юбочки, носочки… А в голове все та же чушь, ничем не лучше, чем у Семена. Почему-то, почему-то думал, что этой странной женщине я и впрямь нравлюсь. Но так не бывает. И теперь я понял, в чем дело. Почти. Месть? Или попытка вернуть все хотя бы так? Или чудовищная доброта? В любом случае, дело в нем. В нем, и в рыжем, но, во всяком случае, не во мне. Я лишь часть какой-то цели. Смешно. Невыносимо. Тошнотворно. Я задыхался, дрожал и плакал, смеясь. Ну что сказать? Мне со мной тяжело! Зато и другим — тоже. А так и должно быть! Иначе все сядут на шею. Невыносимо… Все это мерзость. На меня навалилась странная усталость. И я, ненавидя за это все, что только было во мне, расплакался. Кажется так, как смог лишь однажды… Рядом с дядей. В Африке.

***

— Дядя… — голос ещё плохо меня слушался, да и ноги тоже. Больше всего, конечно, просто от осознания того, чего я избежал. — Вот только давай без этого, — тут же предупредил он. — Я думаю, ты и так все прекрасно понял, когда этот клоун тебя отдал мне. Это ещё надо додуматься! — Но дядя, я… — Нечего по нему слезы лить. Сам всегда без мозгов был, а тут, видишь, ещё и любимая у него умерла, на ребёнка смотреть не может. — Дядя… — Как будто не знал, что делает, приду!.. — Да уймись ты, дядя! — странно, но… В этот момент мне было скорее смешно, чем грустно. Да и действительно, о чем тут грустить? Дядя остановился и недоверчиво посмотрел на меня. — Похуй на него. Я просто спасибо хотел сказать. — А… — он криво усмехнулся. — Этого ещё не хватало. — Я не думал, что ты придёшь. — А что ты думал? Лечь и умереть тут? Что-то не похоже, что ты очень старался спастись. И если не ждал помощи, даже не знаю… Я отвёл взгляд, но не мог не улыбаться. И подошёл к дяде поближе. Совсем близко. — Ты… Ты был таким красивым, когда душил его, дядя, — выдохнул я, осторожно поймав его руки. — Оно того стоило… Дядя усмехнулся и склонился ко мне. — Поганый мальчишка… — И в этом… Было что-то большее, чем очень уж типичный для него способ хвалить. Обещание.

***

И скоро оно сбылось. Я сам этому поспособствовал. Тут даже ночью было жарко невыносимо, но мне было плевать. Я забрался к дяде, вжался в него, возбужденно. И не мог бы отстать. Он смотрел на меня лениво и хитро. — И что же ты делаешь? — То, что ты мне сказал. Занимаю свое место, — решительно заявил я. Дядя стиснул меня, но мне это было приятно. — А ты уверен? — что-то похожее на угрозу было лишь ещё одним обещанием. Что пути назад уже нет, но что это едва ли меня расстроит. — А ты бы сомневался, если бы чуть не умер полдня назад? Дядя прищурился ещё довольнее. — Тогда ты делаешь это неправильно, — мурлыкнул он. И лениво, но все же быстро, поднялся и поднял меня, так же, как после первого побега, но одновременно с тем — восхитительно. Он даже здесь, в этой дыре, выбрал себе отличное «злодейское кресло». В него и лёг, а вот меня оставил. Заставил только движением опуститься на колени, и тут же притянул за голову, ровно меж своих ног. А я был так захвачен этим, что сам прижался к нему, и втянул в себя странный, густой запах с ненормальным удовольствием. И терся, терся об него, ловя каждый более громкий выдох. Дядя расслабленно гладил меня по голове. — Не спеши… — его голос, прекрасный и без того, теперь словно тоже приятно загустел. И он приспустил короткие штаны… Я задохнулся. Я видел… Не только у себя, но и в душевых Академии, но тут… Все было иначе. И вызывало лишь удовольствие, которое, конечно, не понял бы никто из «хороших». — Поцелуй… Для начала, — блеск в его глазах обещал, что это стоит всего на свете. И я, держа его с жадностью, обеими руками, поцеловал. Осторожно вначале, но крепко уже через раз. Мне нравились странные полудвижения, и те звуки, что вдруг стали слетать с дядиных губ. Я упивался этим, хотя во рту становилось все соленее и суше. Дядя вдруг меня остановил. — Вижу, ты и правда умеешь быть благодарным… — хотя теперь в его голос пробралось странное мяуканье, он все ещё был потрясающим. — И вполне заслужил получить больше. Хочешь?.. — Хочу… — я не знал, что это и как это, но в том, что оно мне нужно сомнения не оставалось. Но как бы восхищен ни был, я все же рассмеялся, когда мы вернулись на кровать. И тут же перестал, стоило первому, похожему на укус, дядиному поцелую коснуться плеча. Он словно специально вдавливал меня в постель, не давая шансов освободиться. Но это была игра, или мне казалось, что это игра… Очень странная, сладкая игра… Где каждое прикосновение и каждый почти укус электрически поражали. Было совсем жарко и скользко от пота. А дядя шёпотом, сжигающим, выдохнул мне на ухо: — Но учти, во всем хорошем всегда есть немного боли… Я его даже не понял. И я не заметил, в самом деле, не заметил её за другими чувствами. Дядя был в тот миг мой. Совсем мой. Целиком, до конца.

***

Накрыло меня куда позже. Совсем ночью, когда дядя уже спал. Словно боль притаилась и ждала, пока никто другой её не увидит. Но кроме нее… Что-то ещё противнее и горше. И я, с трудом, выбрался из-под дяди. Ушёл в туалет, а там уже никак не мог сдержать себя. Что-то было не то, не так, и как я ни старался себя переубедить, не мог поверить ни во что другое. Я помнил, что хотел этого сам. Что просил об этом сам. Об этом… Может лишь на волос о другом. Только волос этот был ядовит, настолько ядовит, что убивал, казалось, все хорошее вокруг себя. То, что сделал дядя, то, на что я напросился… Было, в самом деле, игрой. Удовольствием. И больше ничем. Оно могло повторяться снова и снова, сколько угодно, но никогда не могло быть закрепленным. Серьёзным. Нет. Все это лишь глупости, что пыталась навязать Академия. Ничего такого… Мне и не нужно!.. Не нужно… Какая разница, если все ещё можно получать то, что хочешь? Я попытался заглушить смех, включив воду. Что бы сказал дядя, если бы увидел это? Что я все ещё не могу отвечать за свои решения?.. Я попытался вдохнуть, но стало только хуже. И я совсем ничего не видел от дурацких слез. Они словно хотели, чтобы я разорвался изнутри и никогда больше не вернулся наружу. До утра мне это так и не удалось. Но утром, после душа, я все-таки вышел. И дошёл до своей комнаты. Упал и уснул. Ненадолго. Проснулся под взглядом дяди и даже чуть было не дернулся от него. Попытался усмехнуться, но вышло криво. — Чего, дядя? — Твой дружок теперь прячется от нас, — фыркнул дядя. — Терпеть его не могу, — здесь, кроме Нольди, никто точно не мог попасть под это глупое определение. — Отдых не лишнее, но не забывай пить, здесь слишком жарко. — Ага, дядь… Не переживай, — голос каким-то чудом меня не предавал, но вот смотреть на дядю не получалось. А сам дядя сел на постель рядом со мной и наклонился, снова, но лишь одной рукой, вдавливая меня в матрас. — Огрызаешься? — А что? — Теперь… — дядя опустил голос и надавил сильнее. — Ты принадлежишь мне. Целиком. Ты будешь только со мной. Без вариантов и сомнений. Самое гадкое было в том, что внутри я хотел согласиться. Я не хотел сомневаться. Я не хотел никого ещё. Но за другие дни с дядей, за ужасную ночь, я знал… На такое согласится лишь идиот. Круглейший, такой, какой дядю очень скоро начнёт раздражать. И я заставил себя посмотреть ему в глаза, усмехаясь. Воздух внутри болел, а я отвечал твердо: — Иди ты, дядя. Я буду с тем, с кем захочу. И к тебе приду только тогда, когда захочу. Его улыбка выразила и недоверие, и азарт. Я знал… Ему так будет только веселее.

***

Уже вечерело и снова холодало. Пора было вернуться к Семену. Семён — не его мать. Да и плевать на неё… На все плевать. Только я, совершенно по-идиотски, все равно, даже после разумного совета жуткой тёти Лены, хочу вернуться домой. К дяде.