Хочу и все!

На утро задуматься все-таки пришлось, когда кто-то осторожно постучал в дверь. Я подавил желание подскочить, вместо этого пихнул Растяпкина в бок, из-за чего Одуванчик едва не скатился на пол. Там ему и место, в комнате ужасно жарко и все тело липкое, как, впрочем, и у рыжего… — А?.. — безупречный агент академии. Сам я скользнул под одеяло с головой, хотя это было едва ли надёжным укрытием. — Ты проснулся, Сема? — это был голос Елены Григорьевны. Конечно. — Да… Нет… Я ещё не оделся! — наконец, начал соображать он. По тону я примерно представлял, как медленно его настигает осознание произошедшего. Что ж, меня он в этом не может обвинять. Сам хотел. Сам просил. Сам громче всех стонал. — Завтракать будешь? — мягко, но весело спросила Елена Григорьевна. — Буду… — А Вася? Очень интересно знать, какой ещё Вася. Впрочем, простая логика и… — Да, тётя Лена, — скорее смиренно, чем виновато, протянул Одуванчик. Надо же, под пытками реального имени не выдавал, а здесь — так запросто! Не знаю, почему, но мне показалось, что Елена Григорьевна за дверью улыбнулась. Конечно, она улыбнулась! Это было слышно в её следующем вопросе, мягком и лисьем одновременно: — А Слава? Семен издал звук полного краха, Одуванчик уронил ладонь на лицо, я, стараясь звучать не очень матно, ответил: — Да, тетя Лена… Чушь, как из глупого анекдота. Такое все тошнотворно спокойное, такое все нормальное… Нет, никто ночью не приходил. А если и приходил, мощные телеса Одуванчика его спугнули. Никого мы не поймали, кроме любопытной Елены Григорьевны! — Вам надо работать в разведке, — сказал я уже на кухне, когда все спотыкания, шипения и панические возгласы в попытках одеться, миновали. Елена Григорьевна мягко рассмеялась и покачала головой. — Только не с вами, мальчики. Вас было слышно на весь дом. Семен залился краской, да и Одуванчик не особенно смог сохранить невозмутимость, хотя и с улыбкой на лице. — И… Вас это не задевает? — спросил я, испытывая скорее усталость, чем стыд. Какой там стыд, если честно, я слишком уж привык… Елена Григорьевна смутилась сама. Легко вздохнув, с улыбкой, она сказала, мягко: — Это, конечно, очень неловко. Но я не думаю, что могу… Вмешиваться. В конце концов, Сема уже взрослый. Интересный факт: если бы дядя так ответил на этот вопрос, это бы значило, что мне пиздец. Но дядя бы так не ответил, поскольку ему, разумеется, глубоко похуй, до тех пор, пока я не продаю его конкурентам. — А… Папа? — тихо спросил Семён. Елена Григорьевна вдруг показалась… Огорченной. — Его не было всю ночь, — тихо ответила она. Рыжий побелел. Все-таки, зря я ему сказал. Я злодей, моё дело использовать правду, а не нести её просто так. А он — герой, его дело не знать половины правды, и поэтому так решительно и так бездумно бороться за все хорошее. Сложные вопросы, вроде того, кто виноват, если все хорошие, ему не на пользу. Хотя, учитывая природу доброхороших, Виктор Васильевич наверняка и не занимался ничем таким сегодня ночью. Сегодня ночью он, конечно, все ещё бегал за господином Тэ. — Я же говорил, в городе неспокойно, — небрежно бросил я. А то ещё рыжий будет страдать весь день, даже не додумается до вещей попроще. — Поэтому, дядя Витя и просил меня с вами посидеть, — поддержал Одуванчик, весьма решительно. — О, я понимаю, — лишь немного удивлённо согласилась Елена Григорьевна. — Поэтому и беспокоюсь. Ведь и не поел, наверное, толком… Теперь неловко стало нам всем, включая меня. Хотя я уж точно не причастен к тому, как развлекается Виктор Васильевич! Но то, что мы знаем правду, а она тут переживает, что он не поел… Противно как-то. Все-таки, мне определённо уютнее там, где все всех подозревают в худшем и даже не особенно расстраиваются, если правы. А здесь… Как-то тошно, прямо. Особенно от того, как рыжий повесил голову. — Да вы чего все?! — естественно, я не мог выдерживать этого долго. — Там, где он работает отличная столовая, конечно, он сыт! — по горло. Семейной жизнью. Рыжий вздрогнул и посмотрел на меня как-то… Невыносимо. Одновременно в этом взгляде была и благодарность, и надежда, и… И, кроме них, что-то вроде милосердного прощения. Засуну его ему туда, куда не достал Одуванчик! Елена Григорьевна постаралась оживиться снова. — Это правда. Только боюсь, что он сам забыл об этом, очень уж любит работать. Я даже ревную, — она мягко рассмеялась, но рыжий, конечно, не смог выдавить из себя даже улыбки. — Ну ладно, мальчики. Лучше ешьте сами, дни сейчас длинные.

***

Растяпкин, конечно, старался есть с положенной скоростью, но, похоже, Академия его этому так и не научила, и завтрак затянулся. Может быть, после моих вчерашних слов, хоть я не сказал ничего толком, он понял, что не найдёт Фёдора тупо тыкаясь по всему городу. А может, просто накрыло осознанием вчерашнего. Думаю, он не захочет так жить все время, но ведь что меня, что Одуванчика хуй отгонишь… По крайней мере, пока я не добьюсь всего, чего хочу. Наконец, рыжий встал. Замешкался. Выбрался из-за стола. — Я пойду… — растерянно бросил он. — Хорошей дороги, Сема, — тепло попрощалась Елена Григорьевна. — Сам не забывай пообедать, хорошо? Он мучительно кивнул. Помялся ещё. И бросил взгляд на меня. Ну. Ладно. Я встал тоже, хотя мне спешить было совсем некуда. — Ладно, провожу тебя, — пока Одуванчик не очнулся. А он почему-то даже не пытался очнуться… На улице было сыровато и мерзковато. Даже как будто туман, очень жидкий, тянулся по земле. Уверен, в городе этого нет. — Чего, рыжий? — Ничего, — он как будто пытался быть… Нормальным. Ну, не тем, кто вчера спрашивал про любовь у того, с кем давно связан узами прекрасной, но не чистой ненависти. Но у него не получалось. — Ты злишься? — Нет. Я просто злой, это разные вещи. Но про что ты конкретно? — Ну. Про ночь. — Рыжий, — раздражённо выдохнул я. Ещё бы, не раздражённо, одет-то я был в «нарядное» по меркам дяди, а это не очень-то тёплое. — Мы с тобой друг другу ничего не обещали. И я не твой парень, чтобы злиться на такое. Но, если хочешь знать, то, конечно, на постоянной основе я так развлекаться не мечтаю. — На постоянной и не будет! И вообще!.. — да, вот именно, и вообще, мы все ещё враги. Так должно быть. — И раз уж ты так говоришь, то я… То я… Ну вот, и он даже соврать не может. А было бы полезно. Вовсе он не собирается звать к себе всяких Одуванчиков, пока меня нет под боком. И зря. Но не могу сказать, что недоволен. — Как хочешь, рыжий. Он замолчал, сжав губы. И вот так мы и стояли, как два идиота. Хотя уж мне точно не стоило — ему идти, он и одет нормально… — Слава… А ты сегодня снова придёшь? — вдруг осторожно уточнил он. Я как будто неопределенно дёрнул плечами. — Приду. Он фыркнул, как-то тяжело, и снова мне не понравился его взгляд. Ну не надо считать, что это что-нибудь значит, рыжий! — Почему? — Да потому, что я не безответственный распиздяй, а дело не сделано! Я дел на середине не бросаю. Он даже хихикнул и повернулся ко мне совсем — до этого жался как-то чуть ли не в обратную сторону. — Понимаю, рыжий, тебе это незнакомо, — едко проговорил я, но ничего не добился. То есть, ничего адекватного. Но не то, чтобы неадекватное было неприятным. Рыжий наклонился и поцеловал меня. Сам. Конечно, это было не совсем то, что я планировал с самого начала, но все-таки довольно близко. Не теряя времени зря, я схватился за его воротник. Вот так гораздо ближе. Так гораздо ярче. Незаметно для себя же, я оказался прижат к стене дома. Как это было бы, поймай он меня за попыткой проникнуть внутрь! Да, это куда более возбуждающе, чем сидеть и унывать в комнате, и обсуждать все самое гадко-значимое. В этом и есть весь смысл бытия врагами, в конце концов! В том, чтобы бросаться, в том, чтобы не спрашивать разрешения, в том, чтобы быть хаосом, иногда приносящим яркое удовольствие!.. Забыв о холоде, я заставил рыжего вжаться в себя и мне уже казалось, что сбежать он не сможет, и все кончится именно так, как должно. Но он вдруг отстранился. — Если бы я знал, Слава, что ты такой… — О, это было бы неинтересно, — протянул я, улыбаясь и не желая его отпустить. Каким именно он вдруг решил меня увидеть — неважно. Это лишь выдумка… — Наверное… Но это так смешно. — Смешно? — я скривил губы. Ну ничего, рыжий, как только мы поймаем ту тварь, ты у меня посмотришь, что такое «смешно». — Да. Я не могу не считать так. Просто ты… Ведь ты… Ты предал Академию. — А, ну да, пик юмора, — эта фраза меня уже настолько заебала, что я даже реагировать не могу. Никак. — Нет не это. Другое. То, что при этом ты всегда… Ведёшь себя очень преданно. Вот что смешно. Я, конечно, себя не видел, но, уверен, в тот момент, позеленели даже мои губы. Все посылы нахуй где-то на них и прилипли и, чувствуя накрывающую беспомощность перед ебанутой рыжей логикой, я первым делом отпихнул его от себя. — Ебанутость заразна, рыжий. Но, блять… Он рассмеялся. Я в раздражении от него отмахнулся. — Иди уже, дядя сам себя не поймает, — дядю вообще хуй кто поймает, но рыжий особенно, так что он не обидится. А Семён, отойдя на пару шагов, вдруг повернулся и сказал весело: — А вот и поймает. Он ведь так уже делал.