Хочу и все!

В дом я вернулся, конечно, в сферическом ахуе. Нет, дурацкая шутка Семена над дядиной способностью построить настолько хитровыебанный план, что этот план выебет нас самих, особенно не удивляла. Удивлял скотре сам Семён. Что у него в голове, совершенно неясно. Хотя, нет. Это даже глупо, что я не сообразил сразу, на месте, чтобы сразу его и послать! В голове-то у него все то же самое, и, кроме ветра, это!.. Все та же глупость, под девизом которой меня сослали в Африку. Ну вот нахуя?! Неужели нельзя спокойно ненавидеть то, что есть и надо обязательно выдумывать и любить то, чего нет?! А этого нет. Уж точно нет. Дяде я верен. Конечно. Но началось это с безысходности, а продолжилось, потому что его отношение стало меня устраивать. Теперь… Теперь я уже не могу быть по-другому. И я знаю, что вернусь, несмотря на все, что случилось… Но Семён далеко не дядя. И ему не грозит ничего похожего. А если бы и грозило, он бы не смог понять. Идиот. Сам ведь себя измучает. Может, конечно, ему это нравится, а то все поводы ныть… Да нет, повод все ещё есть, и он уж явно важнее. Настроение снова упало куда-то под плинтус — зачем только поднималось? — а я дошёл до кухни, где какой-то уж совсем тёмный Одуванчик все ещё гипнотизировал тарелку. Елена Григорьевна зато уже встала и при виде меня сказала: — Я иду в сад, мальчики. Оставайтесь, сколько вам нужно. Если что, я рядом. И уплыла, похожая на счастливое приведение. Я налил себе чаю, потому что даже в этом состоянии помнил, какой он был вкусный, и сел рядом с окном. Голова больше не держалась, возвращались противные мысли. Если я вернусь завтра утром, дядя точно будет обижаться куда дольше. Ещё скажет, что у него теперь новый фаворит, который ему и нового наследника родит. Даже если через зад! А там, глядишь, и правда изобретет способ это сделать, лишь бы доказать, что его намерения серьёзны. Пиздеж, но… Очень длительный и очень мучительный! Но я не могу вернуться сегодня — дважды меня он не отпустит. Если сегодня тоже никто не придёт, нужно придумать план получше для дальнейшей охоты. Одуванчик вдруг встал. К этому моменту я и забыл о нем. Может быть потому, что он и не был, толком, мне противником. Даже если бы мы хотели одного и того же, по поведению рыжего все ясно. А мы хотим разных вещей. И для меня… Даже приятнее было бы знать, что каждый раз я отбираю рыжего у кого-то. Одуванчик потемнел ещё. Ещё. И, наконец, плюнул: — Я тебя ненавижу! Но у меня не было желания даже собачиться — весьма хуевое состояние. И я посмотрел ему в глаза без всякого вопроса. Да ненавидь сколько влезет, у меня злодейский безлимит. Ладно бы что новое сказал… — И если я узнаю, что ты обидел Семена!.. Я хмыкнул. Это я не проснулся или он говорит без смысла? Определенно, обижать рыжего — моя работа! Можно было и запомнить за это время… — Я… Я ухожу, — продолжил Одуванчик. — Я не могу… Раз. Два. Три. Серьезно? Он сдался? Ничего даже делать не пришлось. Скучно. — Не понравился секс? — противно протянул я, даже не пытаясь скрыть, что издеваюсь. А что… На мой вкус, было не так уж и плохо. С дядиными приглашенными звездами бывало хуже. Эти любили допускать, что я нужен так, для красоты, и для того, чтобы доставлять удовольствие им, безвозмездно. Правда, дядя на их сторону не вставал, а если вставал, то предупреждал о них заранее, как о необходимых мразях. — Не в этом дело!.. В общем, я… Я не вернусь! — Мир праху? — поднял брови я. — Твоему, если ты!.. Ты… Ты мразь злодейская! И ты не заслуживаешь!.. — Любви? — подсказал я. Мне было смешно и гадко одновременно. И все уже заебало. — Не переживай, никто и не собирался мне её давать. И что? — А то! Раз уж Сема!.. То останься и заслужи! Блять! Я стукнул кружкой по столу. До этого я, как оказалось, был ещё дружелюбным, но последнее слово вывело меня из себя. Меня как прошило гневом! Конечно! Ну конечно, всегда я должен все заслуживать, всегда я должен добиваться! Как будто любовь можно заслужить! Как будто рыжий заслужил! Как будто на него все не с потолка валится, включая даже меня! Да он же просто… Да он просто… Вечно ему везёт без всяких усилий! — Без тебя разберусь, Василий Одуванчиков! Он вспыхнул и схватил меня за грудки. А через миг мы сцепились. Как будто кто-то отпустил нас. Набросились друг на друга со звериной злобой. И в этом было что-то лучшее, чем секс ночью. Острое. Яркое. Злобное! Я никогда не мог отказаться от удовольствия, в моменты, когда ногти впивается в чужую кожу, от упоения, когда рвутся волосы и звучат крики, и от остроты собственной и чужой боли тоже, ощутимых глубоко и ярко. Причины и последствия ушли. Все слишком ясно. Благородный жест не удался, «ему будет с тобой лучше» не вышло. Да и неправда это! Не будет! Не будет рыжему со мной лучше, он утонет в той же самой черноте! Но он все равно этого хочет! Кажется, трещала наша одежда. Трещали стулья и стол. Мир обратился в злобный радостный шум.

***

Потом Одуванчик ушёл. Извиняясь перед Еленой Григорьевной и хромая. Мне тоже досталось. Очень болела голова. И рука немного дрожала. Но сам я чувствовал себя немного лучше, чем утром. Немного. И всё же. — Тётя Лена… Вы… Вы лучше идите. Я все уберу. А то и вам скажу что-нибудь, — и, полагаю, уж этого Семён точно не простит. Но Елена Григорьевна улыбнулась. Так улыбнулась, что мне даже стало жутко. Просто не такая уж она «великая слепая». Нашу драку мимо ушей она пропустить не могла. Не могла. Все она знала, просто… То ли её это веселило, то ли уже не трогало. — Ничего, — вздохнула она. — Ты скажи, а там посмотрим. Может быть, я тоже что-нибудь тебе скажу в ответ. Я вяло усмехнулся. Вот уж забавно было бы послушать, как эта женщина говорит «что-нибудь» матом. — Я же вас обижу, тётя Лена… — Не так-то это легко, — рассмеялась она. — Совсем не так, как все почему-то думают, — и она, невозмутимо подняв сваленный стул, села рядом со мной. — Но мне, конечно, приятно, что ты об этом беспокоишься. Я фыркнул, даже как-то жалко. Очень уж эта женщина… Жуткая в своей «простоте». А она, не желая меня пощадить, опустила свою холодную, лёгкую ладонь мне на плечо, и спрлсила: — Так что у тебя случилось?