Хочу и все!

Улыбка дрожала на губах Семена, но ни я, ни Одуванчик довольны не были. Он, конечно, считал это недостаточным. А я считал, что не должен так легко сдаваться и выдавать важную информацию. Так не должно быть и это — слабость. — Так ты знаешь, где он? — с выражением лица следователя, спросил Одуванчик. — Нет. — Тогда откуда ты знаешь, что он жив? — А я ходил прибирать в то здание, после агентской облавы. Вы редкие неряхи… Можно найти что-нибудь полезное даже. — Не показатель! — Случай, Одуванчик, чего ты хочешь? Устроить допрос или чтобы Семен успокоился? — Успокоение не имеет цены, если ты лжешь! — Я бы уже танцевал, если бы хомяк умер, не переживай, — противно улыбнулся я и затем сжал Растяпкина за плечи, чтобы не видеть его глаз. — Ему нужна помощь, Слава? — но он все-таки заговорил. — Нет, — легко ответил я. Хомяк ведь сам сказал, что не надо. Нольди не так уж сильно над ним издевается, хомяк вне зоны визга, Нольди занят, нейтрализуют друг друга, идеальный вариант. Семен вздохнул, но больше ни о чем не спросил, устраиваясь удобнее в моих объятиях. Одуванчик, кажется, пылал праведным гневом. — Знаешь, Орлов, ты доврешься. — До чего? — до чего ещё? Забавная угроза. Я уже поссорился с дядей. Я уже выдал, пусть всего каплю, опасной информации. Я уже считаюсь слишком опасным. Я уже предатель. И меня уже пытался убить отец. До чего я могу довраться, даже не представляю. Одуванчик молчал. — Кстати, Растяпкин, вот посмотри на него, — легкомысленно проговорил я и сжал его плечи. — То, о чем ты мечтаешь. Он не злодей, но умеет смотреть на мир глазами злодеев. И определённо любит тебя. — Перестань, Слава, — Семён повернулся ко мне, и я почувствовал себя как-то странно. Как будто… Как будто… Стало неловко. А я такого давно не испытывал. — Ты говоришь так, потому что расстроен. Я криво усмехнулся. Хотел сказать: «Да пошёл бы ты». И ничего не сказал. Да откуда ему знать?! Разве я что-то говорил о расстройстве?! — Но это правда, — вдруг вмешался Одуванчик. — Хотя бы одна правда из этих уст. — О-о, «эти уста» тебя так беспокоят? — протянул я насмешливо. И, не дожидаясь ответа, с удовольствием прижал их к шее Растяпкина. Последовало беспомощное восклицание… Кажется, как бы сильно меня это ни удивляло, Семён не… Испытывает отвращения к откровенным нежностям. — Слава! — хотя и пытается. — Ну спокойно, спокойно, я не лезу, я издеваюсь… Не над тобой. — Но… И вообще, не надо! — он даже вырвался и, кажется, лишь тогда сообразил, что ему сказали. И надолго затих, всматриваясь в Одуванчика. — А?.. — Ничего. Забудь, — Одуванчик было опустил голову, но очень быстро взбодрился. Энерджайзер невыносимый… — Но хотя бы осознай! Как ты можешь впускать к себе Орлова? Как?! — Через окно, — ленно протянул я, поскольку не испытывал острого желания что-то доказывать. — Я осознаю… — шепотом сказал Семён и, к моему удивлению, взял меня за руку. — Это все ненормально. Все-все. Но… Но он прав. Да, прав… Мы так долго делили одну жизнь на двоих. Мы так долго были друг для друга единственными людьми того же возраста… У меня не получается, сколько бы я ни старался, относиться к нему как к кому-то чужому. Какая милая форма для признания о невосприятии всерьёз. Я в восторге. — А насчёт… Это серьёзно? — осторожно уточнил Семён. Я даже почувствовал что-то вроде беспокойства. Так суть в признании или… В чем? Впрочем, что мне за дело? — Серьёзно. Семен ещё подумал, так и не выпуская моей ладони. А затем взял за руку и Одуванчика тоже. Очень интересно. Семен медленно проговорил: — Это очень неудобно говорить… — Сема, — его Одуванчик все же жалел. Мягко говорил и сел рядом. — Я понял, что ты… — Нет. Нет, ты не понял. И Слава тоже. — М? — я совсем лениво хмыкнул. Чего это я у него там не понял? Вроде на русском языке разговор шёл. — Я хочу сказать, мы могли бы побыть все вместе… Вместо того, чтобы ссориться. Признаться, до меня и тут не сразу дошло. До Одуванчика, судя по его глазам, тоже. Они были слишком спокойными, до того момента, пока мы едва ли не одновременно уставились на Семена. Он так смутился, что даже в темноте можно было догадаться, насколько он покраснел, но его смущения было мало, чтобы выразить… — А ты уверен, что тебе это надо, Растяпкин?.. — даже я был сбит с толку. Думал, его нужно беречь, думал, к нему не надо лезть. А он… — А это неприятно? Судя по всему, в том, что я знаю и пробовал, он не сомневался. Что ж, можно сказать, что моя репутация работает отлично. Но особенно сказать на эту тему мне было нечего. Я пожал плечами и выдал то, что может сказать каждый: — Смотря с кем. Хотя это было довольно искренне. Мне практически никогда не нравились те, кого приводил дядя для собственного удовольствия. В них всегда было что-то не так, всегда. Очень может быть, это «не так» как-нибудь да относилось к Истребителю… — Со мной, — выдохнул Семён, так что я не сдержал смешка, а Одуванчик даже в темноте заметно покраснел. — С тобой все понятно, — или совсем даже не все… Но ведь он и в первый раз… Но в том, что с ним провести время мне все ещё хочется, сомнений нет. Как и в том, что с Одуванчиком мы можем друг друга, разве что, задушить. — Но вам же необязательно… — А ты умеешь развлекаться, Растяпкин, — протянул я, даже почти восторженно. Двенадцать лет знаешь человека, а ничего о нем не знаешь. Смешно, в самом-то деле. — Это лучше, чем смотреть, как вы ссоритесь, — видимо, очень стараясь себя убедить, что поступает правильно, а не просто так, как захотелось, заявил Семён. — Ну что ж… — я испытующе взглянул на Одуванчика, хотя не был уверен, видит ли он это. Мне, можно сказать, не привыкать, а вот если он не решится… То мне больше достанется, все очевидно. И хотя я бы предпочёл, чтобы ему не хватило духу, отчасти… Отчасти был и рад. Было бы очень неловко с тех пор, как я знаю. Каким бы я ни был, все же… Становиться настолько плохим не хотелось бы. Дядя, в конце концов, не терпит откровенной грязи. — Если ты правда хочешь, — наконец выдавил из себя Одуванчик. — Хочу. Хочу. Что ж, я не отказал себе в том, чтобы ещё раз поцеловать его в шею, теперь уже более откровенно. Семён нетерпеливо запищал, сжимая ладони. Тут уже было не до рассуждений. Скользнув свободной ладонью под его футболку, я гладил его, с той же вампирской жадностью, с которой вжимался носом в шею, с которой целовал… Одуванчик не захотел оставаться в стороне и скоро мы с Семеном ощущали его вес. Прижимаясь грудью к груди Семена, Одуванчик почти мешал мне. Но тем сильнее мне хотелось быть… Тем, кто приносит большее удовольствие. Семен, казалось, был полностью в нашей власти. Он пищал и стонал и старался вжаться одновременно в нас обоих. И оттого каждый поцелуй получался как будто ещё более приятным. Как будто сделавшись на обязательным, не обещанным, а украденным, обретал большую ценность. Но при этом, хоть соприкасались, хоть заставляли друг друга то и дело ощущать напор с другой стороны, мы с Одуванчиком будто не существовали друг для друга в тот момент. Я больше думал о том, что будет, войди сюда Виктор Васильевич, чем о нем… Можно сказать, Семён очень хитро выбрал. Тех, кому нравится. Тех, кто плохо относится друг к другу. Чтобы получить вдвое больше удовольствия. Может и стоило бы его хотя бы в шутку разочаровать, но было что-то слишком приятное в том, как откровенно ему это нравилось… К моменту, когда одежда была снята, кажется, никто уже не помнил, зачем мы собрались изначально… Вот почему не следует становиться агентом так рано, мысли совсем не о том. Злодеям это хотя бы по образу положено. И так как мне было положено, я и заговорил: — Это все, конечно, хорошо, но-о… Я хочу отдыхать. В глазах Семена застыло искреннее недоумение. Придётся использовать прямой текст. — Я лягу внизу. И не дожидаясь, я устроился. Семен тут же склонился сверху. — Правда?.. — и, кажется, был заинтригован и доволен. А Одуванчик только небрежно фыркнул. Ну да, конечно, небрежно. Я уверен, это был вздох облегчения, потому что… Для него все это впервые и страшновато, особенно в моем присутствии. — Правда. И ещё… — я, конечно, захватил с собой устройство, что должно было записать нападение… И устройство это было миленько запрятано в на вид совершенно обычный вибратор. — Что это?.. Ну вот, до групповой работы он додумался, а этого не знает. — Поймёшь, когда начнём… Правда, в руках Семена, особенно, после того, как они познакомились со смазкой, вибратор чуть не улетел, как пресловутое мыло… Хорошо, что не в глаза. Но попытки с третьей… И я тут же забыл об этом, когда сам Семён, очень смущённо и медленно вошёл. Нетерпелось, и я сжимал его плечи, невольно впиваясь ногтями, пока Одуванчик старался устроиться достаточно удобно, чтобы соединиться с Семеном со своей стороны. Мне не понадобилось спрашивать, удалось ли это, когда лицо Растяпкина сделалось слишком уж откровенно-возбужденным. Было бесконечно-приятно это усугубить, нажав на «пуск». Откровенный стон ещё до начала движения. И мне самому было трудно сдерживаться. — Нечестно!.. Вы же так быстрее закончите!.. — было пискнул Одуванчик. Но отвечать ему, пусть очень ехидными словами о том, что это сравняет скорость, раз уж он новичок, не было никакого желания. Были более приятные дела. Теперь мне было проще добраться до губ Семена, и я пользовался этим, утопляя стоны в поцелуях. Было непросто двигаться одновременно втроём, тяжело, но, в какой-то мере оттого более ярко… Мне даже начинало нравиться слышать довольные восклицания Одуванчика… Всё-таки, каждый становится более приятным, когда доволен, и не имеет возможности и сил читать морали… Закончил он все-таки раньше, но нам хватило ещё одного жадного поцелуя, чтобы присоединиться… И устало устроиться на бесконечно тесной кровати, вжимаясь друг в друга, и не заботясь о том, что такими нас увидят утром…