Хочу и все!

Я молчал уже очень долго, и видел, как лицо Семена искажается даже в темноте. — Солги, ты же злодей! — наконец, совсем жалобно выкрикнул он. Но я не солгал. Тяжело выдохнув, я обнял его лицо ладонями. — Так ты поэтому мне позволил? Потому что ждал слов любви? — спросил я, не узнавая собственного голоса. — Нет, — глухо отозвался Семён. — А почему? Решил, что тебе нечего терять, да? — это не должно было теперь иметь значения, но почему-то казалось неприятным. Обидным. — А что терять? — вяло удивился он. — Невинность. — Хм, — так просто, так безразлично. Он пожал плечами и попытался разглядеть мои глаза. — А это, разве, важно? — А если это неважно, — с нажимом проговорил я, — то зачем ты от меня бегал, а, рыжий? Я бы мог все так красиво устроить. Я мог… Даже на свидание тебя пригласить, прежде, чем лезть. Он несколько раз кивнул, так и не высвободившись из моих рук. И горько улыбаясь, сказал: — Да, Слава. Я знаю. Ты мог. Ты очень много чего можешь. Наверное, даже Золушка на балу решила бы, что ты можешь больше, чем фея. Только… Только… Нормальным ты от этого не станешь, — я не был уверен. Что-то блеснуло в темноте. Может быть, он плакал. И самое главное — он был прав. Не стану. Мне и не хочется быть нормальным, ведь тогда… Ведь тогда… Все вообще потеряет вкус, цвет и смысл. — Знаешь, Растяпкин, — голос мой вдруг сел. — Я был нормальным, и мне не понравилось. И мы с тобой… Оба идиоты. Мы застряли глубоко в прошлом, когда нам было по шесть лет и мы были никому не нужными, брошенными детьми. Только я не понимаю, почему, — мы сбежали от этого, мы стали взрослыми, мы нашли своих родных. Что ещё должно было случиться, чтобы все изменилось? — И особенно я того не понимаю, зачем тебе моя любовь? Я никогда не буду нормальным, — и, наверное, я такой, как дядя, и сам отлично могу понять Семена. Но не сжалиться. — А ты окружён нормальными людьми. И они тебя любят, даже хомяк. Но тебе понадобился я, — и этому нет объяснения. Кроме одного: те шесть лет, что мы провели под одной крышей. Даже если мы не дружили. — А тебе — я, — все так же подавлено отозвался Семён. — Ну… Да. Только я рассчитывал, что все будет более физиологично и менее эмоционально. — Как будто других для этого мало, надо именно добиваться! — попытался обидеться Семён. У него не вышло. Я улыбнулся и все же выпустил его лицо. Наверное, он прав. Да и, в отношении тела, мне всегда было хорошо и с дядей. — Но с другими я не дерусь и не обмениваюсь обидными словами. Другие не смотрят на меня так, будто я кто-то ужасный, а не… Просто племянник Злата. — Тебе правда это нравится? — недоверчиво спросил Семён. Мне нравится, когда я не могу быть кому-то безразличен. Пусть это будет ненависть, только не пустота. — Правда. Мне многое в тебе нравится, как это ни странно. Ну а ты, почему? Синдром Мальвины? Думаешь, исправишь меня? Семен поджал губы, но подался вперёд и обнял меня, почти до боли. — Я не понимаю, почему ты стал таким, и становишься только хуже, — шепотом сказал он. И точно. Он плакал. И снова я… Не сумел даже вставить глупой шутки про глупые фильмы. — Только нет, я на это не надеюсь. Просто рядом с тобой мне не стыдно, мне не кажется, что я иду в грязной обуви по светлому небу… И не страшно. Потому что с тобой мне все ясно. Но с другими, с хорошими, очень страшно. И когда они правда хорошие. И когда скрывают что-то. Я ведь знаю, — он всхлипнул, болзенно, — я знаю, что… Истребитель спит с твоим дядей. Знает. Может быть, в этом городе все это знают. Но официально делают вид, что ничего подобного нет. Смешно. — А твой отец спит с отцом Одуванчика, — шёпотом выдал я. Может быть, это звучало как попытка добить и растоптать, но, в самом деле, это была не она. Правда выплыла правде навстречу. Семен жалобно простонал, почти с криком. — Я знал… Я знал, что что-то не так!.. — и заплакал в голос. Я сжал его крепче, вмял в себя изо всех сил. — У всех есть свои тайны… И ты… Дверь распахнулась. И почти в страхе мы с Семеном прижались друг к другу до боли. Виктор Васильевич не имеет права в это лезть, и теперь Семён сам это знает… Но это оказался Одуванчик. Он зажёг свет в комнате и замер в дверях. Минута или две тишины. Затем, улыбаясь даже без издевки, я сказал: — Тебе придётся поискать себе другого злодея. Он вспыхнул и скорым шагом приблизился к кровати. Хорошо, что додумался закрыть дверь. Но Растяпкин не поднимал головы и прижимался ко мне. Что тут ещё нужно объяснять? Что говорить? Одуванчик не ушёл. Робко, чего я от него никогда не видел и не ждал, он сел на кровать, не решаясь произвести звук. Затем, он опустил ладонь на спину Семена. Семен вздрогнул. — Не надо, — шёпотом попросил он. — Не надо. Иди. Одуванчик не ушёл. Лишь отнял ладонь и посмотрел мне в глаза. Думаю, ему было трудно поверить в то, что защита от меня Семену не требуется. Мне и самому в это трудно верить. И странно от того, как быстро все поменялось между нами. А может быть, вовсе и не быстро. За масками одних и тех же слов, одних и тех же схваток, одних и тех же обвинений, мы менялись и менялось то, как мы друг на друга смотрим. Нужен был только повод, чтобы мы заметили… И в конце концов, не такова ли судьба, если в этом городе так повелось: главный герой и главный злодей не могут оставить друг друга в покое. Ведь когда-нибудь, пусть это и нелепо, Семён, конечно, таким станет. Очень уж мало у Академии выпускников. И я, уж конечно, не уступлю своего места никому из изнеженных, никому, из не привыкших работать и вырывать победу зубами. Может быть, я даже могу понять, для чего Семён спросил о любви. Слишком уж высоко он ставит других. Вечно смотрел с восторгом на Истребителя… Да и на меня, пока мы учились — тоже. И даже сейчас, потеряв две такие фигуры идеала, он не может. Считать себя достаточно правильным на фоне огромных ожиданий, названных правилами Академии. Может быть, очень приятно и очень утешающе думать, что тебя полюбила тьма. С ней рядом ты себя никогда не увидишь тёмным. Но это было бы слишком просто. Я очень мало знаю о любви. Может быть, я вообще только притворяюсь, что знаю, что это. Я только уверен, что это совсем не то, что ужасает дядино воображение бессовестным эмоциональным шантажом. Хотя и уверен, Истребитель на такое способен. Но я… Я… Кажется, весь дрожу. Или это дрожь Растяпкина передаётся мне. — И это серьёзно? — сдавленно спросил Одуванчик. — Серьёзно, Семён? Он ведь даже не сказал тебе, что случилось с Фёдором, а ты… Я напряжённо улыбнулся. Точно, я не сказал. И не скажу, как сам же хомяк того и хотел. Семен отстранился, поднял глаза на меня. И может быть, лишь тогда я действительно дядины страшилки понял. Не слова. Не угрозы. А только взгляд, полный мучения, за которым все пойдёт трещинами, если сказать «нет». — Он жив, — выплюнул я, — и это все, что я могу тебе передать.