Хочу и все!

Дядя нашёлся расслабленным, но не сонным. И сидел он почему-то совершенно один, что, как мне казалось, было скверным знаком. Одинокий дядя среди праздника, означает, вероятнее всего, очень недовольного, всех разогнавшего дядю, ушедшего в самые мрачые размышления. А такой дядя мне сейчас был совершенно не на руку. Он одними только глазами предложил мне сесть. Медленно, не разрывая зрительного контакта ни на миг, я опустился к нему на колени. Ну же, дядя, чем это ты недоволен? Внешне, там, где я мог его видеть, он остался все тем же, расслабленным и спокойным, но там, где мой взгляд не достал бы, его руки вцепились в мою спину. Казалось, это должно быть продолжением недавнего, но от недавнего ощущение очень отличалось. Это было болезненно. И в этой болезненности не было страсти, не было восхищения, не было непреодолимого желания поглотить, не было возбуждения… И не было игры. Только злость. Дядя приблизился и его дыхание коснулось моей шеи, но мне впервые не хотелось подставиться и ощутить больше. — В самом деле собрался меня здесь бросить? — Ты не предупреждал, — напряжённо ответил я, пока ещё не пытаясь вырваться. — Но разве есть ради чего это пропустить? — Я уже запланировал другое. — А оно того стоит? — дядя почти шипел. — Так это любовь? — Что? — я почти рассмеялся, но это был нервный смех. Мне казалось смешным предположение, но вовсе не смешно было ощущать как впиваются дядины ногти все глубже. — Ты пьян, дядя? — А иначе с чего тебе уходить? — Я предпочитаю держать свое слово. — Перед врагом? Перед идиотом, легко доверившимся ещё раз тебе, предателю? Я зашипел и все-таки попытался вывернуться. — Злодеям нельзя любить, мой дорогой, — понизив голос до мрачной злобности, выдохнул дядя. — Нельзя, а иначе они уже не будут злодеями. — Это ещё почему? — я дернулся, но хватка стала только крепче. — А потому. Это быстро превратится в комедию, — рывком дядя притянул меня ещё ближе и вцепился уже в плечи. — Хорошие это умеют. Ныть: «Я не буду любить тебя, если ты не сделаешь так, как я сказал». — Дядя!.. Он сдавливал, заставляя медленно мои лопатки сходиться все ближе. — Я не буду любить тебя, если ты хоть раз солжешь. — Дядя! — не только его руки, но, может быть, даже его тон, сдавливали меня и как будто подавляли, окутывая странным, непривычным страхом. — Я не буду любить тебя, если ты скажешь хоть одно плохое слово. — Дядя… — Я не буду любить тебя… — Я не буду любить тебя… — Я не буду любить тебя… — Я не буду любить тебя… Эхом, снова и снова повторял дядя, как будто окутывая все дурманом безумия. — Отпусти!.. Отпусти!.. — я пытался, но как любой страшный сон, этот лежал тяжёлым одеялом и не давал вырваться. Придвинувшись ещё плотнее, дядя прошептал: — Вот что ждёт любого злодея, если он вздумает любить. Я рванулся совсем отчаянно. — Да иди ты нахер, дядя! — и свалился на пол, ударившись и без того пострадавшей спиной. Но тут же вскочил. Не видя и не слыша никого, я выбежал из дома и ещё долго не мог остановиться. А потом… Рухнул на колени, где-то среди темноты и закричал во весь голос. Меня трясло и злобные, невыносимые рыдания сотрясали ноющие плечи. Я знал… Я все это знал… Всегда и с самого начала. Но почему-то не мог вынести.

***

Я не знал, сколько прошло времени. Не знал, во сколько постучал в окно Семена. Надеялся, что лицо высохло и побледнело, не сохранив следов недавнего. Или что темнота скроет их. Семён открыл, кажется, почти со страхом. Я встретил его кривой улыбкой. — Привет, Растяпкин. — Слава… Я думал, ты уже не придёшь… — но все же, хоть и лохматый, сонным он не казался. — Надейся. Почти одним прыжком я забрался к нему в комнату. Осмотрелся. И почему-то не заметил следов Одуванчика. — А где этот? — На диване, в другой комнате… Я думаю, так безопаснее. Вот уж вряд ли. — Ладно, Растяпкин. Где, по-твоему, лучше прятаться? — Слава… — но он почему-то не спешил ответить, не спешил даже отойти и дать мне сделать хоть шаг от окна. — А ты не можешь лечь со мной? Это была совершенно идиотская идея, в нашей ситуации. И только одному Семёну она могла прийти в голову, особенно, с учётом того, что речь шла обо мне. И поэтому я согласился. — Могу. Только с чего это вдруг? — Я… Хочу поговорить. Если ты спрячешься, придётся делать это слишком громко. Я хотел было съязвить на тему прекрасного оправдания, но не стал. Разулся и снял с себя все лишнее, спрятал поглубже в шкаф. И устроился на постели. Семён прильнул ко мне, как будто никогда не считал ни злом, ни врагом, ни… Я было задался вопросом, что у него в голове вместо мозга, но почему-то и за эту мысль ухватиться не смог. Мне хотелось, и я в самом деле это сделал, обнять его. Может быть… Может быть, все было очень просто. Меня притягивало это глупое, серьёзное отношение. То, что Растяпкин не мог бы сказать того, чего не думает. И толком скрыть то, что чувствует, тоже не мог бы. Как бы я ни любил дядю… И даже как бы он ни ценил меня. Как бы ни заботился. С ним никогда… Нельзя будет говорить о правде. И он никогда не будет серьёзен. То, что случилось сегодня… Было и не было ново. Эта злость — обман, может быть, так, как обманом были все его страшные обещания в моем детстве. Страшно совсем не это… Даже не шанс, что он злился в самом деле. Страшно было само отрицание любви. Я стиснул зубы. А Растяпкин спросил, шепотом: — Слава… А зачем тебе все-таки все это? — Хочу быть самым худшим человеком в твоей жизни… — так же шёпотом ответил я, и не смог вложить в эти слова ничего. Но Семён почему-то горько рассмеялся, как будто забыв, что мы не должны себя выдать. — Это невозможно, Слава. Это у тебя никогда не получится. — Почему ещё? — Потому что плохих людей очень много. И те, с которыми все ясно, как ты, никогда не будут так страшны, как другие… Которые хорошими только притворяются. Или считаются. Надо же. Не ждал от него такой мысли. — Так мне надо в прошлое вернуться? — Ты никогда не притворялся добрым, — фыркнул Растяпкин. — Ты был очень вредным. Ты притворялся, что ты на стороне добра, это немного другое. Хотя… — он вздохнул. — Правда было больнее спрашивать себя, почему ты так ко мне относишься, пока я думал, что ты один из нас. Я небрежно хмыкнул. Добро ли, зло ли… Я бы не мог дружить с ним тогда. Мне нужно было быть лучшим. И общение с тем, кого учителя лишь ругают, к тому не вело. — Слава… — его голос совсем потух, задрожал, — скажи… Ты меня любишь?