Хочу и все!

— Ты его испортил! Действительно, хомяк после разговора со мной сделался скучным. Ничего не верещал, сидел, съежившись в совершенно хомячий комок, думал. А я сидел на одной из брошенных здесь подушек, безразлично наблюдая за тщетными попытками его снова расшевелить. Я собирался дождаться финала мыслительного процесса, но это было нелегко сделать. Там где-то веселился дядя, и время, конечно, подходило к позднему. А хомяк продолжал думать. Продолжал, пока медленно всем не надоел. Потихоньку комната пустела. И я, наконец, решил уйти тоже. Разберёмся с Семеном и без помощи рыжей скотины. Я уже почти поднялся, когда Фёдор громко уронил стаканчик. Допустим, это сигнал. С видом окончательно обленившегося, я вместо того, чтобы встать, вообще лёг и спросил в пустоту: — А вообще-то кто заберёт эту зверюгу? — Нольди говорил, что сам придёт. Позвать его? — я знал, что это один из последних. Нет, Нольди тут уж точно не нужен. — Да ну, куда он его денет? Это же так, детская комната до конца праздника. Не хочу, чтобы в моем доме развлекались вот с такими, — я бросил ленивый взгляд на Фёдора. Негромкий смешок. Хлопок двери. Не знаю, много ли у нас времени… — Ещё воды дай, что ли, — потребовал хомяк, но я не пошевелился. Нашёл тут прислугу! — Я тебя в туалет потом не поведу. А если ты прямо здесь что-то сделаешь, я перестану думать об обидах Нольди, и изобью тебя ногами. И этих для помощи позову. — Да пошёл бы ты!.. Всё-таки как человек он быстрее устаёт. — Не пойду, это мой дом. Ты стакан просто так бросил, тебе нечего сказать, а? — Да подожди… — судя по звуку, Фёдор тоже лёг. Я неохотно взглянул на него. Почему-то человеком он мне больше нравился. Может, потому что теперь не было огромных хомячьих зубов и хомячьей беспардонной безнаказанности. — Ты Семе рассказал про меня? — Ни слова. — Не говори. Я усмехнулся. — Тебе понравилось так жить? — что ж, после Академии, после бытия подушкой-капитошкой у Семена и после жизни в лаборатории, любому бы понравилось, я не сомневаюсь. — Опасно это. Наврется только, пострадает. — А я смотрю, вы с ним друг другу очень доверяете, — протянул я. — Друзья навек. Чудесно. Героично. Я в восторге. И заметь, из целой кучи друзей и родных, правду открыли мне. Ну с Семеном-то все ясно… — Олух он несчастный… — простонал Фёдор. — А я думаю, это не его вина, — и в своём роде, я очень даже доволен быть тем, кому доверяют больше всего. Хотя это так неадекватно. Но если я что и понимаю об Академии, так это что адекватных людей она воспитать не может. Даже если они были такими, когда поступали. — Он ведь не проболтался, нет, но он хотел, хотел чтобы я знал, я, а вовсе не кто-то из вас. И я его смог понять. Сначала думал, почему же это? Но я догадываюсь. Я помню Академию. Не справляешься — получишь ещё и от своих. — Можно подумать, Злат тебя в зад целует! Я расхохотался, перекатившись на другой бок, чтобы не наблюдать выражений хомячьего лица. Что ж, метафорически с дядей, конечно, тоже не забалуешь, но его рука — надёжная рука. Да и вообще, что толку сравнивать. Что толку объяснять этому. — Доступ к стирающей память технологии есть только у высших, — недовольно пробурчал он. — Это я уже слышал. Более полезные данные будут? Может, кто-то из них невыносимо одинок? Не сводит взгляда с агентов младшего звена? Хомяк усиленно вздохнул. — Ещё я буду твоей преступной роже раскрывать пробелемы агентов! — Да пожалуйста. Слушай, Фёдор, будем откровенны: ты не дорожишь Академией, и шляешься там ради Семена. Семён сбивает ноги в кровь в поисках тебя. А Академия пинает хуи. Так что, пожалуйста, если тебя больше интересует благополучие маньяка-извращенца и частично педофила в стенах великой Академии — прошу, защищай его дальше. Мы с Семеном справимся сами. — Мерзкий манипулятор… — Я все-таки злодей. Фёдор возмущённо фыркнул. Ещё помедлил. Ещё фыркнул. — Я точно знаю, что у Истребителя кто-то есть. Я порадовался, что он не видит моего лица. Хотя было бы приятно рассказать Фёдору, но дядю подставлять нельзя. У хомяка, как известно, язык, несмотря на размер зубов, за ними не держится. — Ну, он мужчина видный, что и говорить, — хотя меня такие, видные, совсем не возбуждают. Я согласен только на что-то милое, а ещё лучше, на развязно-восхитительное, такое, как дядя… — Я в человеческой красоте не разбираюсь, — буркнул Фёдор. — Ну, с хомячихами тебе уже все равно не светит… И разве не скучно, с неразумными-то? — Не твоё дело! Я, в отличие от некоторых, своими трусами не стремлюсь размахивать! — Ну да, язык-то длиннее! — хотя… У грызунов, вообще, обычно с этим как раз все хорошо… — Это все? — У… Калашникова гадость всякая есть. — Конфискованная у Тэ дурь? — Да нет! — Мм… Наручники, плетки и все такое? — Да сам ты плётка! Хуи резиновые! — О-о… — я снова рассмеялся и все-таки повернулся обратно, к возмущенному хомяку. — Для кого? — Для себя! Так. Как жаль, что я не знал, пока учился! Так вот, значит… Наверное, дядя это узнал на практике, если не лжет. А вот и проверим… Может быть. — Как мило… — промурлыкал я, наконец. — Кто дальше? — Дальше-дальше… Извращенец ты. Я все это не хотел бы знать! — Не хотел бы, Фёдор, не шарился бы по комнатам высших, ага. — Чаще всех с Семеном общается Круст. — Вот это не показатель, — отмахнулся я. Маньяк, живущий в академии, обязан быть параноиком и так открыто себя вести не стал бы почти наверняка. Хотя, если шлёт записки… Мог и обнаглеть. — И все, это все его грехи? — Откуда мне знать?! — Так ты не знаешь? — разочарованно протянул я. — Одежду… Я у него в шкафу странную видел. Юбочки там… — Ага. Вот это уже ближе, — хотя ничего не доказывает. Эх. — Дай я угадаю, а у Кибера в компьютере полно порнухи, да? — Вот уж по компьютерам я точно не ползаю! — Но ты мог ползти мимо, когда он что-то включил. — Я полз очень быстро и очень мимо! — Ладно. А последний, Муромец? — А вот ничего я про него не знаю. По-моему, его кроме спорта ничего не возбуждает. — Охота — тоже спорт, — мрачно проговорил я. И для поехавшего, нападения на людей — тоже охота. — Что-нибудь добавишь? — Тебе и так много! — Ну тогда пока, — я резко поднялся. Надоело мне здесь. Самое время вернуться к дяде. — Воды мне дай! — Обойдешься! — Выберусь, тебя первого загрызу! — Буду ждать. Где-нибудь у Семена, — пропел я на прощание.