Хочу и все!

Сомнений у меня не было. Я вообще предпочитаю что-то решив, уже не уходить мыслями в вопросы о том, чем же все закончится. Неважно, чем. Мысль, поданная Нольди, мне нравилась и не нравилась одновременно. Обвинить агента Академии в подобной мерзости было бы очень приятно. К тому же, это бы объяснило, с чего другим академским не удалось его остановить. Они видели, что он идёт. Думали, что это смена караула или ещё что вроде того. Может и поругали его, немного. А он тоже знал, что они там. И позаботился, чтобы ничего не смогли сделать. Да и академские камеры ему было бы легче найти и отключить. Здорово. Удобно. Никаких лишних усилий. Зато сколько усилий, чтобы такого остановить. Особенно, если он умеет стирать память, да ещё и так, как это делает Академия. То есть, как объяснил дядя, с помощью наноботов. По-моему, это пиздец. Как минимум, потому что дядя сказал, что понятия не имеет, как от этого защититься. Не могу сказать, что у меня были гениальные идеи. Допустим, никому в Академии в голову не придёт, что я приду спасать… Да кого угодно, кроме дяди, но особенно Семена. Это ещё не означает, что преступник не проверит все возможные щели. А если наноботы реагируют на тепло, то ему и напрягаться не придётся. Чуть подумав, я только пришёл к выводу, что мне необязательно помнить. Полагаться на живую, человеческую память и без того опасно, а тут ещё и такие условия. Поэтому, пускай я забуду. Нужно только сделать так, чтобы не забыло что-нибудь записывающее. Конечно, камера лучше всего, но, очевидно, её он будет искать. И камере, как ни крути, надо быть где-то снаружи. А вот диктофон, диктофон можно спрятать. Полноценной гарантии, что он не будет найден, нет, но шансов побольше. Дядя ворчал, что я трачу силы и его время почём зря, но, конечно, из вредности. Как ни крути, а нам будет совсем не лишним уметь что-то делать с этой опасной технологией. И проверка в более-менее спокойных условиях лишней не будет. Правда, дядя, конечно, не мог не «отомстить» за «эксплуатацию» и встроил диктофон в другое устройство, с крайне ехидным выражением пообещав, что оставил второй пульт у себя. Как будто я поверю, что он подействует на таком расстоянии. Дядя… Страшилки у него все такие же детские.

***

Я, конечно, понимал, что после недавнего вторжения, войти в дом Растяпкиных будет нелегко. Да, как я и говорил, такое надо использовать с умом. С другой стороны, я не сожалею: это было потрясающе весело. А кроме того, я вовсе не считаю, что Виктор Васильевич имеет право спать спокойно, ничего не зная. Так что если он и установил сирену, вызывающую его лично и ещё группу Альтаирских зануд впридачу, пусть так. У меня же в этот раз дело правое — аж самому противно. Но отдавать Растяпкина кому-то другому намного противнее! Так что я, как и в прошлый раз, постучал в дверь. И ожидал чего угодно. Чего угодно. Только не его. На пороге стоял, улыбаясь солнечно и умиротворенно, довольный жизнью Одуванчик. Ну да, только избавились от хомяка, вот вам его прямой наследник. Увидев меня, он как будто совсем ничего не испытал. Поднял взгляд, полный детской наивности… — А мне кажется, проблемы с доставкой на дом мы не заказывали, — сказал он, лучезарно улыбаясь. — Белобрысый сученок… — придушить хочется сразу же. — Не ругайся матом, Славочка, иначе я расскажу тёте Лене. Я заставил себя улыбнуться. Ну вот что, чтобы я проиграл в этой игре — такому не бывать! — Так она дома? — И тебя совсем не ждёт, — пропел он, собираясь, похоже, захлопнуть дверь. Но я удержал её рукой и подался вперёд, к нему. Он не испугался. Он вообще как создан, чтобы быть где-то с нами, на стороне зла, но почему-то, остаётся здесь. — Где Растяпкин? — На работе, конечно, — продолжая улыбаться, ответил Одуванчик. — Ой, или ты про Сему? А он в стране Счастливых Заблуждений. Говорил мне, что ты человек слова, и слово твоё нерушимо, и что ты дал слово ему не мешать работать над делом. — А ты, значит, знаешь, про дело? И про обстоятельства, в которых я это обещал? — ничего я не обещал. Я только сказал ему «разберись». Но Одуванчику ведь не докажешь. И вообще я не люблю быть таким серьёзным. Но Одуванчик не успел съязвить ничего в ответ. — Кто там? Кто-то пришёл? — Он уже уходит! — весело, но спешно крикнул Одуванчик. О, не мечтай. — Только если Семена снова нет дома! — не медля вмешался я. Елена Григорьевна выплыла к нам, и мы тут же оба отпустили дверь, как будто и не собирались за нее сражаться. — А его и правда нет, — виновато сказала Елена Григорьевна, и как-то совсем грустно покачала головой. — У него пропал хомяк, вот теперь ходит, ищет его, места себе не находит… Растяпкин. Не человек, а тридцать три несчастья. Хотя я должен был догадаться. Не могу понять, почему он так с этим хомяком носится. Как будто вокруг мало людей, говорящих ему, что делать. Я постарался изобразить скорбную гримасу. — Вот как… — А ты, случайно, не знаешь, где он? — невинно спросил Одуванчик, как будто только случайно занимая почти все пространство в проёме двери. Чтобы Елена Григорьевна не видела моего лица, очевидно. Или чтобы я не вполне знал, как она реагирует на мои слова. — Нет. К сожалению, нет, — также невинно ответил я. Я ведь действительно не знаю. Нольди мог куда угодно переместиться. И про Фёдора я только предполагаю… — Значит, ждать бесполезно? — Я думаю, он вернётся, когда найдёт его. Значит, ждать бесполезно. — Очень жаль. Тогда я попробую его в городе найти. Может, помогу. — Я бы хотела тебе подсказать, но он никогда не берет телефон с собой, — вздохнула Елена Григорьевна. Одуванчик был, определённо, горд собой. Хотя и будто бы не совсем спокоен. Нужно его расстроить. — А ты, Одуванчик, тут ночуешь? — Ночую-ночую, — пропел он. — А то в городе неспокойно. — Ну тогда будь настороже, — я угрожающе прищурился, хотя бояться ему предстояло вовсе не меня, — потому что ты охраняешь очень милую женщину. Елена Григорьевна мягко хихикнула. — Ну что вы, мальчики, жути нагоняете. Все будет хорошо! Конечно, будет, ведь теперь этим собираюсь заняться я. Но до этого… Знала бы она! — А мы и не говорим, что не будет. Мы иного не допустим! — весело прокричал Одуванчик, но при этом глаза его обещали мне мучительную смерть в случае падения волоска с головы «очень милой женщины». Странный какой, ведь если что, твой отец только выиграет. Или ему нравится играться в тайного любовника? — Но если бы ты пришёл позже… — Боюсь, к тому моменту здесь уже будет дядя Витя, — признался я, совсем будто бы растерянно. Полагаю, эта растерянность обеспокоила Одуванчика. Он действительно неплохо понимает… — Да. А что такое? Разве он ничего не сказал ей? Совсем ничего? — Дядя Витя ведь запретил его пускать! — подсказал Одуванчик, хотя и недостаточно выразительно, на мой взгляд. — О… Но мне это и было нужно. Я опустил голову и сказал грустно: — Наверное, он прав. Наверное, вам действительно не стоит пускать меня в дом… — Почему? — но Елена Григорьевна, конечно, не поверила правде. Её она, как будто, даже умилила. — Дело в том… — тут я скользнул взглядом по Одуванчику, будто беспокоился о его реакции, — не уверен, что вы не рассредитесь тоже… — Не рассержусь, — она шагнула ближе. Одуванчик показался совсем напряжённым, и я с трудом сдерживал самодовольную улыбку, пряча глаза. И выдохнул: — Дело в том, что ваш сын и я влюблены друг в друга.