Хочу и все!

Дядя вернулся позднее. Так как с делом мы разобрались ещё когда я уходил, надо полагать, дядя просто развлекался. Но, судя по его виду, скорее распивал что-то крайне дорогое с господином Тэ, чем кувыркался с Истребителем. Тем не менее, дядя казался весьма довольным. Он даже наклонился, чтобы поцеловать меня. Отлично, потому что я как раз собирался начать с него. — Выглядишь мрачнее тучи. Не удалось? — дядя усмехнулся ровно так, как если бы хотел сказать, что нужно ценить его советы намного больше, но что он меня прощает и даже мне сочувствует. — Не угадал, — я тоже растянул губы, понимая, что дядя будет разочарован. Как же так, как же так, дядя был не прав. У него действительно брови едва не съехали жить к волосам, а губы сжались так, как уже давно не могло… Хм. — И ты ебал мне мозг ради кого-то настолько доступного? — драматично, очень драматично, прямо как какой-нибудь высокопарный монолог, спросил дядя. Из чего ясно, что он очень пьян. — Ты подожди, дядя, я ещё с твоим мозгом не закончил. У него устройство сложное, долго можно развлекаться. Вообще-то, в том-то и дело, когда я доставал дядю, Семён совсем не казался мне настолько доступным. Такого вообще не могло быть, да и как он разорался, когда я предложил… Тогда ведь и свидетелей не было. Но, возможно, он испугался. Испугался, что я стану приходить к нему домой снова. Что я наврежу его матери. Что я не отстану, пока не получу своё. И он не ошибался, что и говорить. Получается, это была хитрость? Он решил, что раз терять ему нечего, то можно и так откупиться? Зря он так решил. — Противный ты парень, Яська, — протянул дядя. Я поднялся и потянул его к себе. — Ты лучше ложись, дядя. А ведь не сразу он от всеобщего обращения ко мне перешёл к такому, самоизобретенному. Хотя начиналось все невинно: заметив, насколько унизительно сокращать яростную «Я» и резкую «р», до слащавой и слабой «С», он стал звать меня «Яриком», но потом… Решил, видимо, что много чести, и теперь все думают, что у него есть кот. Дядя красиво повалился на кровать и перетек набок. — Ну так в чем дело?.. — Вот ты, дядя, что бы сделал, если бы Истребителя кто-то силой заставил с ним спать? Я имею в виду, если бы это был не ты. Дядя скривился. — Вопросы у тебя один другого лучше. Истребитель мне кто? Брат? — ну, уж точно ближе к этому, чем мой отец. — Жена? Ребёнок? — Он твой враг. — Да это только ты у меня вбил себе какую-то дурь в голову насчёт врагов! — проворчал дядя. — Враг и враг, врагов как грязи, даже если кто из них и сдохнет! А ты что? То с Новым годом его надо срочно поздравить, то на день рождения устроить гадость, то на день всех влюблённых послать ядовитый шоколад! Голову ерундой забиваешь и лезешь во всякие задницы, потому что враги!.. А я, между прочим, на тебя рассчитываю! Ты один у меня! Уууу. А дядя-то ещё хуже пьян, чем я думал. Обнимать лезет. Ладно, иди сюда, сгусток дядиного негодования. Я прижал его к себе. — Ну успокойся, успокойся, дядя, — мне почти смешно. Завтра он этого не вспомнит даже. И никогда не признает, что такое говорил. — Я тебя люблю. Я ради тебя могу сдохнуть. — Брешешь… — вяло протянул он. — Нет, говорю правду, потому что ты забудешь. Так что и ты скажи. — А… Да ничего я не сделал. Ничего, — сдвинув брови, ответил дядя. «Не сделал». Не «не сделал бы». — Ты имеешь в виду, его реально?.. — Истребителя-то? Хотя, я не должен так думать. Это только в кино все всегда успевают остановить… А в реальности, при том, сколько раз за агентскую жизнь его пытались поймать и запереть… — Реально. И не кто-то с нашей стороны. В Академии, — мрачная улыбка дяди была даже почти грустной. — Ты не пробыл там столько, а для старших там был курс по соблазнению, чтобы выведать информацию. А у старого директора Истребитель был любимый ученик… Особые уроки. Ха… Я ему говорил: давай, давай разберёмся с мерзавцем вместе и убежим! Бросай эту дрянь… Нет! Агента трудности закаляют… Вместо того, чтобы что-то ответить, я поцеловал дядю в лоб. Не знаю, очень ли он сожалеет. Может быть, это так, попытка пьяной головы пожалеть себя за что-нибудь, чтобы избавиться от усталости. Но я точно буду сожалеть, если позволю Семёну точно так же «закаляться». Нет уж, только со мной, рыжий! И только так, чтобы ты проиграл, сражаясь, а не сдался, потому что тебе плохо! — Теперь я ещё больше рад, что не остался там, — сказал я мягко и снова поцеловал дядю, но в губы. Говорят, что с пьяным развлекаться — это тоже сексуальное насилие. Наверное. Но я думаю, дядя не расстроится… Сейчас он мягкий и податливый, как масло. И даже не отыгрывает удовольствие, чтобы не показать настоящее. Ммм…

***

Но толкового совета я от него, в таком состоянии, конечно, не получил. Сам додумался. Выскользнул из комнаты и из дома. Конечно, сейчас агенты на взводе и шатаются по городу, точно зомби, выискивают нас. Но когда они в таком состоянии, их как раз намного проще обмануть. Когда дёргаешься от любой мелочи, теряешь шанс заметить откровенную наглость. О том, где сейчас Тэ они не в курсе. Да и я тоже, но знаю, где его сын, а сын мне как раз и нужен. Я уже виделся сегодня с Нольди. Виделся до дела, пока работал над декорациями, виделся после того, как оставил Растяпкина… Но шоу с хомяком все-таки пропустил. Не уверен, что в том страшном здании-лабиринте не остался где-нибудь холодный трупик… Хотя, нет, дядя не сказал бы, что мне понравится, если бы речь шла просто о том, чтобы хомяка убили! В миленьком тихом коттедже на окраине мило горела какая-то настольная лампа, с цветным абажуром. Никаких криков, пьяных песен или визга. Крайне приличный уютный домик. Крайне приличный мужчина открыл дверь. С ним все было в порядке, если не считать того факта, что он — слуга. Меня иногда забавляет, что такое есть в наше время. Впрочем, с тем одновременно, представить, что этого нет у такого человека, как господин Тэ мне куда труднее. Слуга внимательно осмотрел меня и затем провел наверх, на второй этаж, где и горела та лампа. И вот оттуда-то и начинались все непотребства. Одно непотребство, в лице Нольди. Облаченный во что-то восточно-эротическое, очень пышное и очень прозрачное, он почти не поднимая глаз на меня, держал в руках тонкий мундштук. Это было так похоже на картину, что мне подумалось, не ждёт ли он кого, чтобы поразить своим экзотичным видом. Но я ещё не успел его спросить. Он все испортил. Открыл рот. — Орлов, — мою фамилию с таким отвращением даже агенты не произносили никогда. — Не помню, чтобы вызывал шлюх. — Трудно вызвать самого себя, да? — протянул я, подходя к нему ближе. Он скорбно поджал губы и возвел глаза к потолку, как будто не начинал этого сам. — Слабо, — вместе с дымом выдохнул Нольди. — О, извини, я пришёл по делу, а не ради любезностей, — не пойму, на чем он сидит. Мешок, что ли, какой-то? Да больно неровный и… Дёргается. — Новый диванчик? — ещё ближе. Диванчик оказался мужчиной, сравнительно молодым. Рыжим и довольно толстым, правда, руки и ноги его были на вид накачанными… Они бы, если бы только не были привязаны к колышкам в полу, сумели поднять самого мужчину и Нольди на нем. — Не твоё дело. Что ты хочешь? — Я слышал, — небрежно сказал я, не сводя глаз с «нового дивана», который вдруг тоже повернул ко мне лицо. Глаза так и горят, и карие, но зрачки видно, и они весьма странные. А щеки… И это они ещё утянуты засчёт того, что рот заткнут. Полагаю, господин получает удовольствие. Хотя, как знать… — Что по городу гуляет подобие человека, которое так плохо в сексе, что стирает память всем тем, с кем переспит. — О, так это не ты? — безразлично вскинул брови Нольди. — Будь у меня устройство, которое стирает память, я нашёл бы ему более интересное применение. — А с чего ты взял, что я тебе помогу? — медленно спросил он. — С того, что я тебе уже помог. — Скорее, это был твой дядя. Как и тогда, в Африке. Помнится, ты не хотел меня брать обратно… — О, если бы ты не пытался навесить на меня свой беспробудный daddy-кинк, глядишь… — я с притворным сожалением вздохнул, а Нольди побледнел. Он мог шутить о чем угодно, но только не об отце. Странно, что при этом он не очень-то спешил его вытащить с тех пор… — Я уже тебе говорил, мой отец — не гей. — Мой тоже просто пидор, но это ты внушил Академии и даже Растяпкину, что его любовь спасёт мир. Так, наверное, нас с тобой просто бы заперли, а не отправили загорать. Нольди было переменился в лице, сделавшись совсем возмущенным и опасно близким к тому, чтобы вызвать охрану, но вдруг передумал и усмехнулся. — А это, выходит, правда? Ты бегаешь за Растяпкиным? — он так дёрнул плечами, будто не находил себе места от восторженного отвращения. А мужчина под ним почему-то дёрнулся. Даже пытался что-то промычать. — Нет, я его уже догнал, так что до конца недели свободен. Пленник задергался, яростно пытаясь что-то сказать. Я наблюдал за ним почти с интересом. Что-то в нем было знакомое… — Тут нечем гордиться, — почти с укором сказал Нольди. — Так себе победа. С другой стороны, для тебя, может, и да, — на свой «диван» он будто и не хотел обращать внимание, — а то непонятно, Злат растит себе наследника или подстилку. Я коротко хмыкнул. Не знаю почему так многие полагают, что могли бы уязвить меня, упоминая отношения с дядей. Вероятно, потому что большинство не предполагает их достаточно добровольными. Я сказал, вовсе не спеша и почти безразлично: — Зато я не сомневался, что ты наследник. Наследник подстилки. В этот раз я не стал смотреть за реакцией, а быстро подошёл к нему так, что меж нами толком не было шага. Нет, меня вовсе не раздражали его попытки оскорблять. А вот попытки после звать на помощь, сам факт, что перебранка может кончиться… «Вызовом старших», даже теперь, когда мы и сами уже взрослые — злил неимоверно! — Давай без этого. Иначе, я подниму шум, и твой диван вернётся в руки правосудия. Нольди недовольно цокнул языком. — Наши учёные ничем таким не занимались. И вообще, зачем спрашивать меня? Спроси Растяпкина, у Академии была такая дрянь ещё тогда, когда нас отправили. Ты, правда, кажется, был в отключке, когда нам это объясняли, но мог бы и знать. Я несколько раз моргнул и отступил на шаг. У Академии. У Академии… А ведь это до ужаса, до тошноты простая мысль. — Благодарю за сотрудничество… — наконец, с кивком выдохнул я. — Кстати… А что ты сделал с хомяком? Нольди, уже тоже спокойный на вид, протянул: — А это уже тебя не касается. Ты его больше не увидишь, вот и все. — Это именно то, — заглянув в глаза его пленнику, пропел я, — что я хотел услышать.