Хочу и все!

Вовсе не зря я сомневался, не забудет ли Растяпкин меня за три недели. За прошедшую одну, занимаясь непосредственно своей «работой», я сам почти забыл его. Вспоминал лишь как выдавалась свободная минутка. А со времен учёбы помнил, что в Академии таких минуток ещё меньше. Так что было, определённо, самое время напомнить о себе и о своём вопросе. Следуя дядиному совету, напомнить так, чтобы было труднее выкинуть это из головы. Насчёт вины и стыда трудностей не возникло. А вот несправедливость… Несправедливость штука тонкая. Режет как бумага, очень противно, и проигнорировать сложно. Но что такого несправедливого в том, что тебя хочет твой враг? На это толком не надавишь самим фактом. И все же, сообразил я довольно быстро. Была, была одна несправедливость, которая мне самому не давала покоя долгое время. И я вполне мог надавить на неё так, чтобы Семён ощутил.

***

Ради такого дела, я принял тот скучный облик, что требовался от меня в Академии. Было почти смешно снова выглядеть как хороший мальчик, мечтая, всенепременно, задушить кого-нибудь галстуком. Главное, не делать этого пока что. Нужно понравиться. Нужно понравиться мамочке Растяпкина. Да-да. Я не могу найти слов, чтобы описать, как глубоко был возмущён. К Семёну все вернулось, все, все, из-за чего он ныл, все, из-за чего злился на дядю! Вернулось по щелчку пальцев, вдруг, без всяких усилий с его стороны! И каким же он стал после этого? Ещё более занудным, вот каким! Он даже долгое время пытался сказать мне, что теперь, теперь мы с ним не ровня, теперь он — счастливый полноценный человек, и не собирается сражаться со мной. Нет, он собирался вместо этого меня жалеть. «Я понимаю, почему ты так расстроен». Только посмотрите на него! Злобу с грустью путать начал. Благо, скоро нам с дядей удалось встряхнуть его достаточно, чтобы передумать. Ну а теперь… Теперь он затрясется. Я знаю, где он живёт. Уже некоторое время знаю, но ещё не пользовался. Таким преимуществом стоит пользоваться с умом. Убедившись несколько раз, что ни Семена, ни его отца-близнеца дома нет — мы с дядей уже убедились, что Виктор Растяпкин такая же точно проблема, связанная с миром агентов — я позвонил в дверь. Высокая, хрупкая женщина со все ещё совершенно невинными голубыми глазами открыла дверь. Да, так и не скажешь, сколько ей лет. Растяпкину как будто просто обязана была в матери достаться эфемерная красавица. У неё и на лице написана одна только беспомощность, но не такая, как у него. Не смешная. Трогательная. — Здравствуйте. Я бывший одноклассник вашего сына, — начал я, улыбаясь, насколько возможно доброжелательно. — Ты, наверное, Слава? — спросила она. Я нервно дёрнулся. Но не может же она так спокойно и мило улыбаться, зная, кто я на самом деле! — Как это вы… Догадались? — настороженно спросил я. Если что, сбежать я, конечно, смогу. — Он очень часто о тебе говорит, — мягко произнесла она. Идиот. Ну разве тебе не говорили в академии не болтать о делах академии?! — Поносит, на чем свет стоит? — я позволил своей улыбке стать более привычной. Угрожающей. Но она, в смысле, мама Семена… Кажется, её зовут Елена Григорьевна… Совсем не испугалась. Даже странно… Показалась умиленной и хитрой. — Вовсе нет. Он очень скучает по тебе. Всего неделю не виделись, с чего это он скучает? Хотя это новость просто отличная. Значит, он ещё и скучает по мне. Так может дядя назначил слишком длинный срок? Нет. Пусть ещё подождёт. — Ну… Я тоже соскучился. Вот и решил заглянуть. Он дома? — К сожалению, нет. Но ты проходи, — она отступила от двери. Она такая спокойная, что даже подозрительно. — Можно? Я не помешаю? — Нет-нет. Чаю вместе выпьем. Глядишь, Сема вернётся. Я проскользнул внутрь. Здесь даже пахло как-то по-растяпкински. Легко, просто, немного с перебором сладости. «Сема» уж точно не вернётся ещё часа три. — Спасибо. Надеюсь. Нелегко было вырваться… — Вот и он почти дома не бывает, — со вздохом призналась Елена Григорьевна. — А с другой стороны, что здесь сидеть, в самом деле? Мы оказались в кухне. Кухня напоминала мне песочное печенье, что цветом, что почти во всех вещах здесь узором в виде маленьких чуть более светлых точек. Даже стулья были как будто в маленьких пупырышках. В целом, здесь было светло и чисто. Но почти сразу я заметил, что порядок только кажется. — А разве вам тут не одиноко? Она уже ставила чайник и рассеянно повернулась ко мне, едва не разлив воду. Все-таки она тоже Растяпкина. — Вообще-то, пока мы ждём, может быть, вам какая помощь нужна? — Ну что ты, — она наконец оставила чайник. — Ты ведь гость. — Да ладно, — я небрежно дёрнул плечами. — Я ведь с вашим сыном рос, мы почти… — я подавил смешок, — братья. Да и знаю я его. От него в хозяйстве больше вреда, чем пользы, а кроме того, сами говорите, что дома его не бывает. Наверное, и отца его тоже, а вы… Выглядите очень хрупкой. А с домом в одиночку вообще нелегко справляться, — а здесь, как минимум, дверцы тумб кривятся и плита стоит странно. — А мне все равно ждать, так хоть не скучно будет. Она виновато улыбнулась и вздохнула. — Спасибо.

***

Дел по дому у них накопилось. Всё по мелочи, но… К моменту, как дела закончились, чайник пришлось ставить заново. Я, правда, не спешил на кухню, а стоял у дверей одной из комнат. Здесь было так много зелёного, что я почти не сомневался… — Это Семена комната? — А? Да, его. — Вы и у него, что ли, убираете? — Почему ты так думаешь? — Больно все аккуратно разложено. Она мягко рассмеялась. — Ну, я в конце концов все время здесь, дома. Я покачал головой и медленно вошёл внутрь. Так мне толком и не узнать о новых маленьких увлечениях Растяпкина. Всё прибрано. — Здесь уютно, — сказал я. Но этот уют я собираюсь разрушить. Всего лишь одной, тоже зелёной, вещью. — Да. Мы хотели, чтобы после тех шести лет, он чувствовал… — чайник засвистел. Этого я и ждал. Елена Григорьевна поспешила туда. А я без спешки вытянул принесенный с собой подарок и спрятал его под подушкой Семена. Жаль, что не увижу его реакцию, ох жаль… И вернулся на кухню. Елена Григорьевна уже заливала кипяток в прозрачный заварочник, в котором ярко танцевали чаинки, ягоды и кусочки яблока. Пахло изумительно, но я все-таки подошёл ближе, чтобы рассмотреть ягоды. На всякий случай, не лишнее убедиться, что среди них нет ядовитых. Эта женщина слишком милая. Ничего опасного я так и не обнаружил. Мы сели за стол, через угол друг от друга. Елена Григорьевна с улыбкой первой отпила из своей чашки и сказала вдруг: — Я знала, что ты хороший мальчик. Я чуть не подавился печеньем. Она там что, из комы, что ли, не вышла?! — Это… Семен так сказал?.. — сдавленно спросил я. Ну не мог же он быть настолько глуп и неосторожен? — Нет, — она засмеялась, и похоже, не только из-за моего удивленения. — Нет, хотя я догадалась по его рассказам. — Простите, мне уже страшно, — весело сказал я, не сводя с неё глаз. — Что он такого про меня говорит? — Говорит, как жаль, что вы так и не подружились. Думает, может тогда бы и не пришлось расставаться. Не пойму, он ей все-таки правду сказал? — Я был не очень дружелюбным в то время, — потом, когда дядя вернулся, мне стало как будто легче с другими людьми. А до… Вообще-то трудно быть дружелюбным, когда всех вокруг ненавидишь. — Но все-таки ты пришёл. — Странно, да? Вроде ругаешься с человеком, ругаешься, а потом вспоминаешь его, как будто никого дороже нет, — я, конечно, очень преувеличиваю. Но даже и само то, что я так стараюсь… Для меня вполне равно такому уровню странности. Елена Григорьевна несколько раз кивнула головой. — Да-да, понимаю… Вам бы поговорить толком. Я ему предлагал, но он почему-то не захотел. — А он согласится, вы думаете? — Конечно. Я даже думаю, он сам этого очень ждёт. Я почти по-настоящему вздохнул и опустил глаза в кружку. — Ему с вами очень повезло, — ну, дуракам всегда везёт. — У меня вот… Нет таких догадливых женщин рядом, — не уверен, что про это знает Растяпкин. Вроде мы никогда не сидели и не жаловались друг другу на судьбу. Впрочем, это совсем не имеет значения. Она ничего не ответила. Только вдруг коснулась моей руки, так что я даже чуть не вздрогнул. Но ни слова прозвучать не успело. У дверей зазвенели ключи. Семён это быть не может. Значит… Вернулся его отец.