записки октября

      его танец был о соблазне, о даре любви, о пороках.       он готов продать свою душу дьяволу, но только ему одному.       могущество, сила, власть — все это уже приелось, опостылело. на протяжении нескольких веков в его жизни нет живости, она пропала под песками времени.       поэтому, ведомый желанием почувствовать огонь и свободу, сонхва поднимает руки вверх, ударяя ладонью в бубен, заставляя свечи трепетать от порывов ветра. тело обнимает лишь прозрачная накидка, что не сковывает движения, а обрамляет их, черная словно сама ночь. длинные волосы взметаются от каждого движения, рассыпаясь по плечам мягкими волнами.       бедра плавно качаются в ритме, тело изгибается, как тени языков пламени, что пляшут по стенам, сопровождая таинство призыва.       только луна, что пробивается сквозь полуразрушенную крышу старинного семейного склепа, ему свидетель и судья. луна и кости. кости десятка поколений, которые были вероломно выброшены на пол из своих саркофагов, безжалостным потомком.       сонхва плевать на род и предков. он слишком давно живет на свете, все их заветы он уже выполнил. теперь род послужит ему в последний раз.       он ступает босыми ногами по холодным костям, и каждый шаг звучит глухим треском, когда память поколений ломается под его пятками.       сначала движения медленные — круг за кругом он очерчивает пространство, вытаптывает границу между этим миром и миром тьмы.       с каждым ударом бубна тело двигается резче, почти судорожно. волосы рассыпаются веером, накидка черной тенью разворачивается за ним, словно крылья ночного зверя.       он запрокидывает голову назад, и голос, то шепчущий, то рычащий, сопровождает ритм — древние слова, которые не произносят в мире живых.       кости под ногами дрожат, в пыли пляшут искры свечей, и кажется, что даже луна становится ближе, чтобы увидеть конец обряда.       все обрывается мгновенно. по щелчку пальцев тухнут свечи. и сквозь дым, от тысячи погасших фитильков, сквозь тьму становится видно чужака. по блеску алых глаз понятно, что ритуал сработал.       — твои дары всегда самые изощренные… ты положил к моим ногам весь род. это многого стоит. — довольство сочится из уст мужчины.       — мессир… — сонхва произносит это слово не как остальная его свита. скорее как любовник, как влюбленный, жаждущий, желающий… — я же говорил что смогу вас удивить.       — сколько раз мне сказать, чтобы ты так меня не называл, сонхва? — руки чужака в карманах, но что-то сжимает горло, подтягивая колдуна к лицу дьявола.       поцелуй жадный, неистовый, властный оседает в пространстве, стон, слетевший с губ сонхва, тает в треске ткани, что разрывается когтистой рукой призванного.       — так заверши же ритуал…       шепот-просьба, снова глушится поцелуем, пока сонхва усаживают на колени, поудобнее устраиваясь в кресле, возникшем прямо посреди костяного безумия.       — такой красивый, такой сильный… великолепный в своем пороке, безжалостный в своей похоти…       каждое слово говориться в кожу шеи, плеч, груди, пока губы целуют, кусают, истязают, вызывая у сонхва не мурашки, что-то гораздо более глубинное, дикое, безудержное. как раз под стать дьяволу.       в этой обоюдной похоти есть даже что-то похожее на нежность. она сквозит на выдохе колдуна, пока он неистово насаживается на чужую возбужденную плоть, пока продолжает свой танец на чужих коленях, пока они делят одно на двоих дыхание, пока стонут в оргазме, завершая ритуал, замешанный на желании отдаться и желании обладать без остатка.       — отныне и навсегда, хонджун, ты только мой… — сонхва выдыхает настоящее имя прямо в губы, прильнув всем телом, отдавая последние крупицы истомы, окутавшей их обоих.       — за то, как ты произносишь мое имя, я положу к твоим ногам весь ад…