записки октября

      длинные, изящные пальцы на не менее изящной кисти, фарфоровой, почти прозрачной. слабо шевельнулся один пальчик, затем другой. после — все запястье дрогнуло, замирая в достаточно неестественных позах, пытаясь вернуть себе чувствительность.       поднявшись высоко вверх, в попытке дотянуться до источника белого света, но не выдержав напряжения, эта великолепная рука падает вниз, свешиваясь по ту сторону лакированного гроба из белого дерева.       чушь… и мерзость. похоронили, как невинную душу… «ха-ха» три раза.       волна отвращения, что поднялась откуда-то изнутри, быстро сменилась равнодушием. плевать. на одежды, почести и ритуалы погребения. сейчас бы встать…       только что-то отвлекает. еле слышное бормотание на периферии восприятия, мешает, сбивает с толку.       одна рука уже крепко схватилась за стенку его временного пристанища, пока вторая, щелкая в суглобах, пыталась хотя бы оторваться от дна. пальцы царапали ногтями поверхность, каждая фаланга жила, казалось, своей жизнью, но, в конце концов, у него получилось крепко ухватиться за боковины гроба, и рывком заставить верхнюю часть тела подняться в сидячее положение.       а что делать с головой? висит, как и висела. да твою ж…       бормотание это дурацкое. раздражает…       еще одно усилие, ощутимо сложное для его окоченелого тела. голова плюхнулась на плечо, под каким то совершенно несуразным углом.       черт, стена. не туда…       да кто бормочет?       …in nomine patris et filii et spiritus sancti, exi, spiritus immunde, et noli habitare in servo dei. fugite, potestates tenebrae, quia dominus est lux et salus. jesus christus vincit, jesus christus regnat, jesus christus imperat. per sanguinem crucis sanctae, vincitur inimicus antiquus. exsurgat deus et dissipentur inimici eius, et fugiant omnes daemones a facie luminis aeterni…       голова почти со скрипом поворачивается в другую сторону, глазами выхватывая силуэт на полу.       ох ты ж… а кружочек то нарисован занятный…       не просто защитный круг мелом или солью — все пространство на полу большой комнаты испещрено огромным рисунком даже не пентаграммы, нет, чего то невообразимо сложного для мозга восставшего. но ощутимо знакомого.       и бормочет ересь. ни помощи от этого, ни вреда… уж точно не ему.        — ты не то… — первая попытка что-то сказать не увенчалась успехом.       хрип из горла вырвался сам собой, но это привлекло внимание читающего.       он плавно поднялся на ноги, подходя ближе, касаясь двумя вытянутыми пальцами лба усопшего.       мда… юнхо не предполагал, что чувствительность будет возвращаться так медленно. но чтобы не ощутить касание к коже? что с ним сделали эти плебеи?       а святоша невообразимо хорош собой… только вот святоша ли? черные волосы, руки в рунах татуировок, в глазах — еле заметный огонь. и сутана, распахнутая чуть ли не до пупка, открывающая вид на соблазнительное тело. хм… а можно им закусить?       слишком приятная картина находится сейчас перед глазами у юнхо.       фу ты… дурацкий венчик, прилепили таки на лоб, сволочи…спасибо святоше, оторвал чертову бумажку… ооооох…       рука его теплая, грубая, нежно держит за подбородок, вглядываясь в лицо. губы шевелятся, что-то говорят, но юнхо не слышит. он смотрит. смотрит в глаза, блуждает по лицу, цепляется за пухлые губы, спускается по шее вниз, к красивой груди, рельефу живота… пока его снова не дергают вверх, в попытке привлечь внимание.       пощечина. жгучая, резкая, мозгами воспринимается как нападение.       ярость понимается стремительно, неотвратимо, юнхо рычит, оскалившись на мужчину, подается вперед в попытке выглядеть устрашающе.       хм…значит говорить не получается, а рычать — пожалуйста. да черт возьми…       а все бумажка. из-за нее все важные вещи в башке спутались, и болит эта башка тоже из-за нее.       мыслительный процесс прерывает рука, что сжимается на горле мертвой хваткой. а ещё юнхо наконец-то слышит голос:       — угомонись, я сказал! — он глубокий, низкий, с хрипотцой.       восприятие мгновенно заставило ему подчиниться, растекаясь лужей, падая перед ним на колени. абсолютно непроизвольно, юнхо прижался щекой к бедру святоши, покорно смотря на него снизу вверх и издал звук, больше похожий на мурлыканье…       стоп, что?       занятно. почему-то тело срабатывает вперед головы, подчиняясь в своем желании быть покорным. в теле этого мужчины чувствуется сила: она перекатывается в руках, закручивается внутри юнхо тугим кольцом, пока его перетаскивают по полу в центр рисунка.       — тебе нужно быть внутри круга, слышишь меня? покинешь круг — разорвет и тебя и меня, и все на километры вокруг. ты слышишь? — святоша снова поднял его за голову, в попытке увидеть что-то в белесых глазах нежити.       — я… понял, да… — хрипло, но вполне различимо ответил юнхо.       прогресс, конечно. да кто этот мужчина? и почему охота его слушаться?       линии круга светятся голубоватым светом, свечи вокруг начинают гореть интенсивнее, неестественно синим пламенем. сидящего в центре этого безумия юнхо припечатывает к полу, прижимает сорвавшейся с цепи силой. ладони и лодыжки будто прирастают к полу, тогда как тело выгибает вверх, почти переламывая позвоночник пополам.       … anima mortua, audite vocem meam, claustra tenebrarum franguntur, et iterum reviviscis in carne frigida. per umbras et per noctem aeternam, ego voco, ego iubeo: surge et ambula. sanguis vetus moveatur, ossa consurgant, spiritus ligatus, redi sub imperium meum. sic fiat!..       фигура чернокнижника, а теперь определенно понятно, что святостью тут и не пахнет, возвышается над всем творящимся вокруг. держа одной рукой древнейший по своей сути фолиант, нараспев читая заклинание, не прекращая даже когда гаснут все свечи, в какой-то момент откладывая ее в сторону, продолжая по памяти, он рассекает ладонь, направляя ее на рисунок на полу.       вспышка, казалось, освещает все на несколько десятков метров вокруг, кровь по линиям устремляется к телу, что корчится, воет и ломается на глазах. ручейки спешат к запястьям, по коже дальше, к шее, жидкость сама собой вливается в глотку немертвого.       когда некромант сжимает ладонь, озвучивая последние слова заклинания, пространство на миг лишается всех красок и звуков. тишина.       и в этой тишине, прямо из центра огромного мелового рисунка, раздается мелодичное, томное и невероятно требовательное:       — минги, почему так долго?

***

      … стоны. стоны наслаждения раздаются эхом в стенах самого пропащего храма на свете. два сплетенных в исповедальне тела жмутся друг к другу тесно, жарко, жадно. в этом месте не осталось святости и света. только похоть, желание и мрак.       губы, исследующие чужую шею, скользят плавно, пошло, со знанием каждого сантиметра этой карамельной кожи.       — ты жаден до ужаса… — хрип минги тонет в стоне их общего наслаждения.       — а ты соврешь, если скажешь, что тебе это не нравится… — юнхо, распластавшись на его коленях, в экстазе, вырисовывает по груди известные только ему узоры…       — за тобой скоро придут, юнхо. все вокруг уже знают, что ты нечто, не вписавшееся в их картину мира. — в голосе минги легкое беспокойство.       — ты сам их приведешь, мой хороший. это поможет нам отвести от тебя подозрения. ты наденешь свою благостную маску, заменишь фолиант на библию, скроешь руки перчатками, придешь и сам воткнешь кол мне в грудь. а потом сам же меня и поднимешь. и мы повеселимся…       последние слова были сказаны с безумной улыбкой на лице вечно молодого немертвого, которая растворилась в поцелуе чернокнижника.