записки октября

      говорят, апостол пётр, будучи ведомым на казнь, смиренно попросил: «не дерзну умереть, как учитель мой. распните меня вниз головою». и в том было его смирение, его вера. но, перед тем как плоть его пронзили гвозди, он произнес слова, что стали предвестием: «кто воздвигнет крест мой не ради смирения, но ради гордыни, да обретет возмездие в извращении истины. и обратится все светлое в душе его во тьму первозданную».       никто не вспомнит, сколько времени понадобилось человечеству для извращения истинной сути петрового завета, но совсем скоро о смирении все забыли. все — с этой стороны, но не с той. потустороннее всегда слышало мысли и эмоции людей, вкладывало по крупицам свою волю, нашептывало измененное. вот и притянуло новый смысл этому символу, используя человеческие страхи.       появился перевернутый крест как символ оккультизма, антихриста и порока. он стал знаком не смирения, но искушения. в летописях встречаются рассказы о монастырях, где братия молилась — и внезапно начинала хвалиться изъянами, пока стены этих монастырей не падали прахом. в хрониках разных городов упоминают людей, что носили на себе сей знак, — и вся их жизнь ломалась, словно невидимой рукой.       но чаще всего легенду вспоминают не историки, а простые люди. кто-то находит старую реликвию в земле, кто-то покупает дешевую подвеску на рынке. и пока крест висит вниз головой — рядом с ними все идет наперекосяк: дружба превращается во вражду, клятвы — в предательство, любовь — в яд.       некоторые, в попытках все исправить, переворачивали крест в нормальное, как им казалось, положение — но все становилось только хуже.

***

      ему досталось захолустье: далекое и абсолютно глухое. картинка вокруг — почти пасторальная, только слегка тревожная.       сквозило это в воздухе невидимой пылью, оседало на плечах сельчан, путалось в лошадиных гривах. сам воздух, казалось, трепетал радужной пленкой, лопающейся, начни ты только вглядываться в пустоту вокруг.       к новому месту в комплекте шел старый, очень старый храм. а он даже не священник, чтобы храмом заведовать. простой диакон, но кого в этой дыре это будет волновать? сутана, библия, крест присутствуют? вот тебе метла и риза, оставшаяся от предшественника, иди вперед, наводи в этом храме порядок.       староста сунул ему в руки огромный ключ, провел к строению на краю села — и был таков.       стоя на пороге нового этапа в жизни, чонхо смог издать только очень тяжкий, обреченный вздох. библия завещала не роптать — вот он и не будет. ох… недостаточно в его душе силы духа и веры, недостаточно…       изо дня в день, когда с помощью люда, когда без, чонхо пытался привести храм в порядок. но что-то было не так даже в нем. иконостас — красивый, аккуратный, сохранивший былое величие. крест на его вершине — вот вроде бы правильный, но чуждый, будто не отсюда.       ночи в храме стали длиннее. днем все было нормально: пыль, с которой он пытался бороться, но она будто появлялась из ниоткуда, обветшавшие иконы, шелест ветра в трещинах. даже солнечные лучи заглядывали через мутные витражи (почти чистые, ну, право слово). но как только солнце уходило за холмы — храм начинал жить другой жизнью.       сначала чонхо списывал все на усталость: стук в стенах — мыши; шорох на хорах — птицы; эхо его собственных шагов — будто чужое, но даже это больше походило на воображение измотанного работой мозга.       на третью ночь он услышал не шепот, а вполне осязаемые слова.       тихие, едва уловимые, но слишком отчетливые, чтобы принять за игру воображения:       — узнай правду, отыщи исток, исправь…       он замер посреди наоса, под самым куполом, с дрожащей в руках свечой.       — кто здесь? — спросил он, и голос его поскакал громким эхом под сводами.       ответа не было. только гулкий шепот, прокатившийся где-то за алтарем, как ветер по трубе:       — ты… должен… перевернуть…       и в тот момент ему показалось, что старый крест, украшавший иконостас, дрогнул, совсем чуть-чуть. волосы на голове диакона зашевелились…       чонхо стоял и чувствовал, как холод медленно ползет по позвоночнику. что-то в этом голосе не было злым. не было и добрым. оно было… необходимым. как звон колокола в полдень.       и с той ночи шепоты стали слышны все чаще, складывались в слова, слова — в фразы. голоса говорили о древней ошибке, о том, что есть другая правда, другое значение. чонхо смиренно слушал, удостоверившись, что это не приносит ему вреда. и чем дольше слушал, тем яснее становилось: в этом захолустье творится что-то непонятное. и эту загадку хотелось разгадать.       чонхо пошел в село через пару недель, с тяжелым чувством в груди, с желанием разгадать тайну. сначала он спросил у бабки у ворот:       — матушка… храм наш старый, знаешь, с какого времени стоит?       она, не поднимая глаз, пробормотала:       — сколько живем — столько стоит… всегда он был.       и снова уткнулась в свои грядки, будто разговора и не было.       чонхо пошел дальше по улице, двигаясь к дому старосты. у калитки, за пару домов до его точки назначения, сидел мужик с трубкой.       — скажи, братец, а ничего в храме нашем странным тебе не кажется?       мужик так резко вскинул голову, что трубка выпала изо рта на землю. долго молчал, потом тихо, будто слова сквозь зубы пропихивал, обронил:       — не кажется… не спрашивай. не твое это.       и зашел в дом, хлопнув дверью.       чонхо уже собирался повернуть обратно, как услышал сиплый голос сбоку:       — эй… диакон… иди сюда.       в тени старого сарая сидел седой старик с глиняным кувшином. глаза мутные, но в них плясал странный огонь.       — ты спрашиваешь про храм, — старик усмехнулся криво. — этот храм — петра. того, что вниз головой просил его распять. тут крест должен быть другой — перевернутый, смиренный. а его подняли… выпрямили. и вышло — вранье.       чонхо замер.       — но разве это… не святотатство?       — молодой еще, неопытный, — старик хрипло засмеялся. — святотатство, но не перевернутый крест, а прямой. ты думаешь, смирение — в гордости стоять прямо? нет, диакон… смирение — в том, чтобы склонить голову. чтобы и в смерти не роптать, а склониться перед божьим образом.       он глотнул из кувшина, вытер рот рукавом.       — с тех пор, как крест этот «исправили», мир и бесится. село наше — как паук в банке. все не то, все не так. ты поищи под алтарем тайник, отче, найдешь интересное, точно тебе говорю…       — да какой я вам отче… да и нельзя меня так называть, не дослужился я…       старик на это хмыкнул, похлопав чонхо по руке, второй показал на дверь, с улыбкой отправляя того восвояси.       — может, и отпустит меня малец наконец-то… — бормотание старика пронеслось вслед, как легкий ветер. — умаялся я хранить это место…       послушав старика, нашел он и тайник, и книгу. и правильный петров завет. осознав масштабы совершенной людьми ошибки — вздрогнул.       с наступлением ночи шепоты, что мучили его ночами, слились в один низкий гул. казалось, пространство вокруг сжалось от нетерпения и ожидания.       он поставил лестницу, взялся за дерево креста, а оно теплое — словно живое. руки внезапно задрожали, тревога шевельнулась в груди тугим кольцом.       — господи… — прошептал он. — если я заблуждаюсь — прости. если нет… направь.       диакон медленно, аккуратно повернул крест. дерево застонало, сопротивляясь, петли скрипнули. на миг показалось, что сам храм дрогнул, глубоко изнутри.       когда крест стал вниз головой, свечи вокруг вспыхнули выше обычного, осветив весь алтарь и храм золотым светом. в ту же секунду тишина нарушилась протяжным вздохом — не человеческим, чем-то древним, будто сама земля вздохнула в избавлении от сковывающих ее годами цепей.       чонхо спустился вниз и замер. храм был тот же… и совсем другой.       иконы — те же лики, но глаза их теперь смотрели прямо на него, будто живые, с благодарностью. в воздухе больше не стояло той липкой тревоги, а вместо нее — странное ощущение тяжелого покоя.       но за покоем пряталось другое.       он чувствовал это всем телом: мир теперь точно знал, что он сделал. и отступать некуда.       а где-то на краю села, в обветшалом домике, испуская последний дух, седой старик успел обронить тихое:       — спасибо, отче…