Шелковые кандалы 2: Наследник по праву.

Изабелла сидела в темноте, и тишину нарушал лишь тихий скрежет ее собственных зубов. Отчаяние медленно, как лава, остывало, превращаясь в нечто новое. В твердую, холодную решимость. Она провела рукой по мокрым от слез щекам, смазав дорогую пудру. Жалкая, слабая маска жертвы сползла вместе с ней. Она знала. Знала, что сын не оставил надежды найти Кейру. Втайне, в глубине души, она даже надеялась, что он ее найдет. Но не для этого. Не для мести. Она лично уговорила его пойти к врачу. Умоляла, видя, то как одержимость съедает его изнутри. Она вложила в это последние остатки своей материнской надежды. Она надеялась, что терапия снимет с него эти шелковые кандалы одержимости. Что он увидит свет, поймет свои ошибки и, может быть, даже обретет покой. Как же она заблуждалась. Она смотрела на планшет, и ее сердце, уже давно израненное и покрытое шрамами, разорвалось вновь. На этот раз — окончательно. Они не вылечили его. Они перенаправили его. Его одержимость не исчезла, а закалилась, как сталь. Стала холоднее, расчетливее, стратегичнее. Он не нашел Кейру как одержимый, слепой мальчик. Он выследил ее как хищник. Не посадил ее в клетку в припадке ярости, а воссоздал их золотую клетку, но на этот раз — с безупречным, леденящим душу совершенством. Изабелла видела это. Видела в каждой детали этой сфабрикованной «сказки» — в ее натянутой улыбке, в его холодном, торжествующем взгляде — не любовь. Не исцеление. Не раскаяние. Она видела наследие Реймонда. Ее последняя надежда рухнула и рассыпалась в прах. Она верила, что в сыне есть что-то, что сможет побороть ядовитые гены Вандерлихов. Что ее любовь, ужасная, испорченная, но все же любовь, могла хоть что-то изменить. Но она ошиблась. Гены Вандерлихов оказались сильнее. Сильнее ее слез, сильнее ее молитв, сильнее усилий врачей. Он не сломал цикл. Он усовершенствовал его. Стал не жертвой своей одержимости, а ее архитектором. И в этом было его самое страшное преступление. «Нет, — пронеслось в ее голове с ясностью, которую она не чувствовала годами. — Я уже однажды позволила Вандерлихам сломать мою жизнь. Я не позволю им сломать жизнь моей внучки». Она поняла главное: в открытую бороться с Шивоном — самоубийство. Он стал Реймондом 2.0 — более умным, более расчетливым, а потому еще более опасным. Сила ему не враг. Сила — его родная стихия. Значит, нужно действовать из тени. Использовать оружие, которое Вандерлихи всегда презирали, но которым она владела в совершенстве: видимость покорности и женские хитрость. Она встала и подошла к окну, глядя на огни города. Ее мысли работали с лихорадочной скоростью, выстраивая хрупкий, но единственно возможный план. Она понимала, что это будет игра ва-банк. Один неверный шаг, одно подозрение Шивона — и он захлопнет ловушку и для нее. Но цена бездействия была еще выше. Изабелла повернулась от окна. В ее глазах, еще недавно полных слез, теперь горел холодный огонь. Она потеряла сына. Его душа была пожертвована алтарю Вандерлихов. Но душу своей внучки она не отдаст. Она будет бороться за Касю тихо, из-за угла, используя все, чему научилась за годы жизни в золотой клетке: притворство, терпение, умение наносить удар в самый неожиданный момент. Она подошла к телефону. Первый звонок был самым тяжелым. Она должна была сыграть свою новую роль безупречно. Ради Кейры. Ради Каси. Ради того, чтобы разорвать этот проклятый круг, даже если для этого придется обмануть собственного сына. Ее палец дрогнул над номером Шивона. Она сделала глубокий вдох, выпрямила спину. Изабелла Вандерлих умерла. Родилась Изабелла Старлинг — мстительница в одеждах покорной матери. Изабелла стояла посреди гостиной, залитой призрачным светом ночного города. В ее руке смартфон казался неподъемной гирей, обломком той жизни, что осталась за порогом. Тишину разрывал лишь бешеный стук ее сердца, отдававшийся в ушах оглушительным гулом. Она провела пальцем по экрану, и он ожил, осветив ее бледное, искаженное внутренней борьбой лицо. Имя «Шивон» горело на темном фоне, как целеуказатель. «Сейчас. Сделай это сейчас, пока не передумала. Пока не разрыдалась. Пока не назвала его монстром». Она глубоко вдохнула, представляя, как слой за слоем наносит на лицо невидимый грим — бесстрастный, гладкий, идеально скрывающий каждую морщинку боли. Маска раскаявшейся матери, смирившейся с волей сильного сына. Ее палец дрогнул и нажал на кнопку. Гудки прозвучали как удары колокола, отсчитывающие секунды до казни. Трубку взяли почти мгновенно. — Кабинет господина Вандерлиха. — Голос Лорена был до боли знакомым — безжизненным, лишенным тембра, как голос автомата. Изабелла заставила свой собственный голос звучать ровно, чуть устало, с легкой, едва уловимой дрожью, которую можно было принять за волнение. —Это Изабелла Старлинг. Будьте любезны, соедините меня с сыном. Я хочу лично его поздравить. Короткая пауза. Она уловила легкий шелест — возможно, страницы ежедневника, возможно, клавиатуры. —Мистер Вандерлих занят. Могу я что-то передать? «Врешь. Он ждет. Ждет моего звонка. Ждет моего срыва. Ждет, чтобы окончательно похоронить меня». — Передайте, что его мать настаивает, — ее голос приобрел слабые, но отчетливые нотки былого величия, тут же смягченные показной уступчивостью. — Это не займет много времени. Я подожду. Пауза затянулась. Изабелла сжала телефон так, что стекло затрещало под ее пальцами. Она слышала лишь стук собственного сердца. Наконец — тихий щелчок, и в трубке воцарилась та самая, леденящая душу тишина, полная его незримого, давящего присутствия. — Мать. Одно слово. Произнесенное ровно, без тепла, без раздражения. Чистая констатация факта. В этом слове не было ни сына, ни матери. Были два игрока на разных концах доски. У Изабеллы перехватило дыхание. Она мысленно вонзила ногти в ладони, чтобы голос не дрогнул. —Шивон, дорогой мой. Я все видела. По телевизору. — Она сделала искусную паузу, дав ему прочувствовать ее «смятение». — Я… я не знаю, что сказать. — Каких слов ты ждешь? — его тон оставался вежливым, но в нем зазвенела сталь. Он ждал атаки. Ждал истерики. Ждал подтверждения своей правоты. Изабелла позволила голосу сорваться на искренней, горькой ноте. Это была не ложь. Это была боль от осознания, что ее сын действительно умер, уступив место этому холодному стратегу. —Слов раскаяния, Шивон. — Она выдохнула, и в этом выдохе была вся усталость проигравшей. — Я так долго… так ошибалась. Боялась за тебя. Видела в тебе того мальчика, которого… которого растоптали. А ты… — она снова сделала паузу, будто с трудом подбирая выражения, — ...ты оказался сильнее. Не сломался. Не уничтожил ее в ярости. Ты… построил. Взял то, что твое. И в твоих глазах на этих фотографиях… я наконец-то вижу не боль. А покой. Силу. И я понимаю… твой путь был единственно верным. Молчание на другом конце провода было оглушительным. Она представила его за столом, его идеальные брови чуть приподняты в легком, холодном удивлении. Его мозг, этот безупречный компьютер, анализировал каждый полутон, ища фальшь. — Это твое окончательное мнение? — наконец произнес он. В его голосе прозвучала тень чего-то нового — не доверия, а интереса. Как к неожиданному результату эксперимента. — Я старше и, надеюсь, немного мудрее, сынок, — ее голос дрогнул, на этот раз почти по-настоящему. Она играла на самой глубинной его жажде — жажде признания от того, кто всегда видел его слабость. — Я потратила жизнь, борясь с твоим отцом. И проиграла. Ты же… ты не борешься. Ты властвуешь. И в этом есть своя… ужасающая правда. Дай Бог, чтобы Кейра подарила тебе сына. Настоящего наследника. Она вложила в эти слова почти религиозное благоговение, зная, что эта струна в нем — самая важная. Длинная пауза. Она слышала лишь его ровное, размеренное дыхание в трубку. — Благодарю, мать, — наконец прозвучало. Его голос смягчился на полтона. Ледяная стена дала микроскопическую трещину. — Это… неожиданно. Приятно. — Для меня тоже, — с легкой, уставшей улыбкой в голосе призналась она. — Но жизнь учит смиряться с неизбежным. И признавать силу, даже если она пугает. Я… — она перешла к главному, вложив в голос робкую надежду, — ...я хотела бы навестить их. Кейру и мою внучку. Если ты позволишь. Не как судья. А как… как союзница. Как женщина, которая хочет загладить свою вину перед новой главой семьи. Пауза, на этот раз короче. Она чувствовала, как он взвешивает ее слова. —Я обдумаю это, — ответил Шивон, но в его тоне уже не было отказа. Чувствовался расчет. — Возможно, ты права. Для Кассандры важен пример… утонченности. Понимания своего места в династии. А не истеричных протестов. Эти слова жгли ее изнутри, как раскаленное железо, но она лишь тихо вздохнула, изображая смирение. —Именно так, дорогой. Именно так. Я рада, что между нами… наступило понимание. — Да, — его голос снова стал деловым, отстраненным. Миссия была выполнена. — Меня ждут дела. До свидания, мать. — Береги себя, Шивон. Связь прервалась. Изабелла медленно опустила руку с телефоном. Ладонь была влажной от пота, пальцы дрожали. Она подошла к бару, налила себе бокал ледяной воды и выпила его залпом, пытаясь сбить ком ярости и горя, подступивший к горлу. «Он купился. Не полностью. Но дверь приоткрыта». Она посмотрела на свое отражение в черном стекле окна. Перед ней стояла не сломленная женщина, а полководец, только что проведший первую, разведывательную вылазку на территорию врага. Ее лицо было бледным, но в глазах, еще недавно полных слез, горел холодный, стальной огонь решимости. Первый, самый опасный ход был сделан. Маска приросла к лицу. Театр войны был определен. Теперь начиналась настоящая игра. И она была готова играть до конца. Ради внучки, которую она не отдаст проклятию Вандерлихов. В этот же вечер ей пришло СМС приглашение на семейный ужин, в нем была указана дата и время.

***

Комната была не жильем, а ямой. Влажное, пропахшее плесенью и отчаянием подвальное помещение, где единственным окном была узкая щель под потолком, впускающая лишь серый отсвет уличных фонарей. Воздух был тяжелым и спертым. Итан Картер сидел на краю продавленной кровати, пружины которой впивались в него, словно насмехаясь над его бывшей профессией телохранителя. Его руки, когда-то сильные и уверенные, способные одним движением обезвредить противника, теперь беспомощно лежали на коленях. Он смотрел на них, но не видел. Перед его глазами стояли другие картины. Яркий солнечный день. Кася бежит по траве, ее смех звенит, как колокольчик. Она оборачивается, ее лицо сияет: «Папа, смотри, как я быстро!» Он подхватывает ее на руки, кружит, и она визжит от восторга. А на краю лужайки стоит Кейра. Ариэль. Его Кейра. Она улыбается, и в ее глазах — мир, покой и та самая жизнь, которую они построили вопреки всему. Картинка рассыпалась, сменившись кошмаром реальности. Суд. Холодные, бездушные лица судей. Блестящие, дорогие костюмы адвокатов Шивона, которые словами, как скальпелями, рассекали их скромную жизнь на лоскуты. Он видел, как бледнеет Кейра, как ее пальцы сжимаются в белых кастетах. Как Кася, напуганная и сбитая с толку, смотрит на него большими глазами, не понимая, почему ее папа вдруг ничего не может сделать. «Я должен был их защитить. Это была моя работа. Мой долг. Мой... смысл.» Мысль жгла его изнутри, как раскаленная кочерга. Он был телохранителем. Его предназначением было стоять на пути опасности. Но как можно было защититься от закона, извращенного деньгами и влиянием? Как можно было сражаться с врагом, который действовал не грубой силой, а тихими, юридическими убийствами? Шивон не просто отнял у него семью. Он отнял у него личность. Он методично уничтожил все, что делало Итана Картера кем-то: работу, репутацию, дом, имя. Он свел его к жалкому существованию в этой вонючей норе, где единственным доказательством того, что та жизнь была не сном, служила потрепанная фотография в его бумажнике. Он вынул ее. Снимок был старым, сделанным на дешевую мыльницу. Они все трое, щурясь от солнца, счастливые и глупые. Он провел пальцем по лицу Кейры. «Прости меня, — мысленно прошептал он. — Прости, что не сдержал слово. Прости, что оказался слабым. Что не смог быть той стеной, за которую ты могла бы спрятаться.» Вина была тяжелым, токсичным свинцом, заполнявшим его изнутри. Он не просто скучал по ним. Он корил себя за каждую их слезу, за каждый день страха, который они проводили в золотой клетке Вандерлиха. Он представлял, как Кася плачет в своей роскошной комнате, и знал, что это он виноват. Он не уберег. Не додумался. Проиграл. Гнев, черный и беспомощный, клокотал в нем. Он сжал кулаки так, что ногти впились в загрубевшие ладони. Ему хотелось крушить, ломать, найти Шивона и разорвать его голыми руками. Но что это изменит? Это лишь окончательно уничтожит его, а Кейру и Касю оставит без единого шанса на спасение. Если такой шанс вообще когда-нибудь появится. Беспомощность. Это было самое страшное. Осознание своего полного, тотального бессилия. Он был тенью, призраком, которого стерли с лица земли. Он не мог даже послать им весточку, не мог подойти к дому, не мог нанять адвоката. Шивон окружил их такой плотной стеной из денег, власти и контроля, что любая попытка приблизиться была бы самоубийственной и для него, и для них. Он подошел к заляпанному зеркалу в углу комнаты. Из него на него смотрел незнакомец. Изможденное лицо с впалыми щеками, запавшими глазами, в которых горел огонь ненависти и отчаяния. От прежнего Итана не осталось и следа. Шивон уничтожил его эффективно и окончательно. Он опустился на колени на липкий, холодный пол. Это не была молитва. Это было крушение. Тихий, бесслезный стон вырвался из его груди. Он бился головой о стену, не чувствуя боли, пытаясь заглушить адский хор в своей голове — голос вины, голос гнева, голос бессилия. Шивон Вандерлих объявид на весь мир о том, что Кейра скоро станет Вандерлих… о том, что они планируют подарить Кассандре братика или сестричку… Итан замер. Воздух вырвался из его легких, словно от удара. «Нет. Нет, Кейра...» Он видел тогда. Видел то, что не видели, наверное, другие. Легкое дрожание ее пальцев, которые она пыталась скрыть. Напряжение в уголках губ, выдававшее не улыбку, а гримасу боли. Глубокую тень в ее глазах, которые когда-то сияли для него одним ему ведомым светом. Это не было объявлением о любви. Это был акт публичного насилия. Церемония обладания. Шивон не просто заточил ее в клетку — он заставлял ее играть в этой клетке, петь по его нотам, изображать счастье, пока он методично ломал ей душу. Ярость, горячая и слепая, вскипела в нем, смывая на мгновение отчаяние. Ему захотелось разбить экран телефона, вломиться в этот сияющий мир и вырвать ее оттуда. Вырвать обеих — и Кейру, и Касю. «Она там умирает, — пронеслось в его голове. — Он убивает ее по частям, на моих глазах, и я ничего не могу сделать.» Он представил, каково ей сейчас. Каждая фраза Шивона — это нож. Каждый взгляд, полный фальшивого обожания — это унижение. А мысль о том, что он может прикоснуться к ней ночью, зачать с ней ребенка силой... против ее воли… Итана затрясло от спазмы, подступившей к горлу. Он снова посмотрел на фотографию в своем бумажнике. На счастливые лица. На Касю, которая смеялась, сидя на его плечах. Все это теперь попрано. Осквернено. —Я не позволю, — прохрипел он в темноту, сжимая брелок-пони так, что пластик впился в ладонь. — Я не позволю ему это сделать. «Но что я могу?» Он видел только ее глаза. И глазах Кейры читал один-единственный призыв, который заглушал все остальное. Помоги. «Ждать. Только и осталось, что ждать.» Но чего? Чуда? Ошибки Шивона? Собственной смерти? Он был в ловушке не только этих четырех стен, но и ловушке собственного отчаяния. Его жизнь свелась к трем вещам: выживать, ненавидеть и ждать. Ждать того дня, который, он знал, может никогда не наступить. Итан Картер, когда-то бывший щитом и опорой, теперь был просто сломленным мужчиной в подвале, чье единственное предназначение — быть живым напоминанием о тотальной победе Шивона Вандерлиха. И самое ужасное было в том, что он понимал: его страдания — это лишь ничтожный побочный эффект в грандиозном плане Шивона. Он даже не был достоин быть его врагом. Он был просто мусором, который забыли вымести.

***

Белые орхидеи в хрустальных вазах застыли в безмолвном поклоне. Стол сиял стерильным блеском — ни единой отпечатанной на серебре капли, ни случайной крошки на черной лаковой поверхности. Казалось, даже воздух боялся нарушить эту идеальную композицию. Шивон восседал во главе стола, и его расслабленная поза была такой же продуманной, как и все вокруг. Пальцы лежали на столешнице, будто только что отпустили скипетр. Идеально. Абсолютный контроль. Каждый элемент на своем месте. Как в хорошем кадре. Изабелла, облаченная в платье цвета вороненой стали, чувствовала, как душит прошлое. Этот стиль, эта холодная роскошь — все словно сошло со старых фотографий ее несчастливого брака. Нож, разрезающий мясо, издавал неестественно громкий звук в гробовой тишине. Она наблюдала за сыном, и в горле стоял ком. «Боже, он стал точной копией Реймонда. Но хуже — он верит, что создал нечто новое.» Кейра сидела напротив, стараясь дышать тише. Ее платье — еще один подарок-приказание — жгло кожу. Она сосредоточенно изучала узор на тарелке, боясь поднять глаза и встретиться взглядом с кем-либо из них. «Не двигайся. Не дыши. Может, они забудут, что ты здесь.» Как насекомое, притворяющееся мертвым. А между ними, на бархатной подушке, сидела Кася. Ее детское платьице было уменьшенной копией вечернего туалета — еще один элемент декора. Большие глаза, унаследованные от отца, с любопытством перебегали с незнакомой элегантной женщины на отца, выискивая в его лице хоть каплю тепла. —Я рад, что ты приняла наше приглашение, мать. Семейные ужины — важная традиция. Они дисциплинируют и позволяют обсудить достижения и... недочеты. Кассандра, — он повернулся к дочери, и его голос приобрел легкий, наставляющий оттенок, — сегодня на уроке французского ты допустила три ошибки в произношении. Ты должна понимать, что язык Диора и Шанель не терпит небрежности. Это не двойка в дневнике. Это пятно на репутации. Маленькие плечики Каси съежились, словно под невидимым грузом. —Да, папа. Я буду стараться, — прошептала она, уставившись в свою тарелку. «Боже правый, — мысль Изабеллы билась в панике. — Это не упрек. Это... инструкция. Как будто он не отец, а строгий, но справедливый начальник. Реймонд никогда не говорил со мной так. Он просто изливал презрение. Здесь же есть... структура. Чудовищная, но структура». Шивон заметил взгляд матери и, возможно, неверно истолковал его как одобрение. Он продолжил, и в его голосе впервые прозвучали странные ноты — не теплота, а что-то вроде гордости за качественный актив. — Однако, — он отпил глоток воды, — ее успехи в шахматах обнадеживают. На прошлой неделе она обыграла компьютер на уровне сложности «эксперт». — Он повернулся к Изабелле, и в его глазах вспыхнула странная искра — не родительская гордость, а торжество селекционера. — Это демонстрирует стратегическое мышление. Наследственность. Сказываются гены. Кейра вздрогнула, будто от прикосновения раскаленного железа. «Что? Он... хвалит ее?» Сердце екнуло, подавая глупый, предательский сигнал надежды. Пусть и так, сквозь зубы, как об удачной инвестиции... Но он никогда... никогда не говорил о ней в таком ключе. Она украдкой взглянула на Шивона. В его глазах она увидела не любовь, а холодное, самодовольное удовлетворение. Удовлетворение селекционера, чья породистая кобыла принесла долгожданного жеребенка с идеальным экстерьером. Но для Каси, изголодавшейся по любому знаку одобрения, и этих скупых слов хватило, чтобы мир заиграл красками. Лицо девочки просияло. Эмоции, долго сдерживаемые строгими правилами, переполнили ее. —А я сегодня еще нарисовала дракона! — выпалила она, забыв обо всех уроках этикета. — Огромного! И зеленого! С большими-большими крыльями! Воздух в столовой застыл, стал густым и тягучим. Звон ножа о тарелку замер. Шивон медленно, почти церемониально положил вилку. Его лицо не выразило гнева — лишь легкую, холодную укоризну, словно он заметил пылинку на безупречной поверхности картины. — Кассандра, — Его голос стал тише, и от этого стало еще страшнее. Он звучал как шипение змеи перед ударом. — Мы тебя не перебивали. Ты перебила меня. Вспомни, что мы говорили о манерах за столом. — Он сделал паузу, давая каждому слову вонзиться в сознание. — Твои... художества — это приятное времяпрепровождение. Но умение вести себя в обществе — это необходимость. Извинись. Эйфория мгновенно испарилась с лица девочки, словно ее и не было. Губы задрожали, глаза наполнились слезами, которые она отчаянно пыталась сдержать. — П-прости, папа, — прошептала она, снова уставившись в тарелку, теперь уже видя в ней лишь свое унижение. Изабелла сжала под столом салфетку так, что костяшки побелели. «Он не презирает ее. Это хуже. Он... воспитывает. Он лепит из нее идеального Вандерлиха. Он видит в ней не ребенка, а проект. И его «похвала» ... это похвала самому себе за хорошо выполненную работу. Но в этом безумии есть капля чего-то... человеческого? Или это самая изощренная форма жестокости?» Она посмотрела на Кейру. Та сидела, сжав салфетку в кулаке под столом. В ее глазах Изабелла прочитала ту же смесь смятения и надежды. «Она видит это тоже. Видит, что в этом аду есть не только лед. Есть какой-то искривленный, ядовитый луч. И это делает все еще страшнее. Потому что заставляет надеяться. А надежда здесь — самая жестокая ловушка.». Шивон, удовлетворившись восстановлением порядка, кивнул с видом мудрого наставника. — Твой дракон, без сомнения, впечатляет, Кассандра. Покажешь его после ужина. Но сейчас... — его взгляд скользнул по всем присутствующим, — ...мы едим. И слушаем. Оставшееся время прошло в гробовой тишине, нарушаемой лишь деловыми комментариями Шивона, обращенными к Изабелле. Но та уже почти не слышала. Она наблюдала, как ее внучка, получив кроху одобрения и тут же будучи жестоко осаженной, старается сидеть с идеально прямой спиной, вжимаясь в стул. Она видела, как Кейра смотрит на Шивона не с ненавистью, а с тяжелым, сложным недоумением, будто пытаясь разгадать алгоритм его поведения. Когда ужин завершился, Шивон откинулся на спинку стула, испытывая редкое, почти химическое чувство удовлетворения. Все прошло безупречно. Идеальный сервис, демонстрация абсолютного контроля, тонкая игра с надеждами и страхами окружающих. Он чувствовал себя не только архитектором этой реальности, но и ее богом. — Шивон, — голос Изабеллы вернул его из раздумий. Она смотрела на него с подобранной, светской улыбкой. — Если ты не против, я бы хотела побыть с Кассандрой. Она обещала показать мне свои рисунки. Детская комната — идеальное место для таких бесед. Мгновенная настороженность. Его взгляд стал холоднее. Он оценил ее: поза расслаблена, голос ровный. Никаких скрытых угроз. Лишь бабушка, желающая пообщаться с внучкой. И все же… позволить им остаться одним? С Кейрой, которая будет метаться вокруг, как призрак прошлого? Нет. Идиллию, которую он выстроил, нельзя было омрачать. — Конечно, — он кивнул с легкой, снисходительной задержкой. — Кассандра, проводи бабушку. Покажи ей свои успехи. — Затем он повернулся к Кейре, стоявшей у буфета. Его тон сменился на бытовой, отстраненный. — Кейра, займись столом. Слуги, конечно, справятся, но личный контроль никогда не бывает лишним. Это был не приказ, а устранение переменной. Он видел, как плечи Кейры напряглись, но она молча кивнула, приняв свою роль статистки в его спектакле. Идеально. Он последовал за ними в детскую, и его будто ударило по лицу этой... жизнью. Комната, которую он всегда воспринимал как необходимое, но слишком пестрое приложение к статусу семейного человека, сейчас дышала, пулсировала энергией. Кася, сбросив с себя напряжение ужина как тесное платье, тащила бабушку за руку к мольберту, и ее босые ноги весело шлепали по мягкому ковру. — Смотри, это дракон! А это его пещера! А это я! — ее голосок звенел, как колокольчик, глаза сияли искренним восторгом, которого не купишь ни за какие деньги. Изабелла опустилась на корточки с той самой естественной грацией, которую Шивон видел только в своих детских воспоминаниях — редких и заветных. И ее лицо, всегда носившее отпечаток усталой отстраненности, смягчилось, стало другим. На нем появилась та самая, неподдельная нежность. — Он великолепен, солнышко! — воскликнула она, и в ее голосе не было ни капли оценщика. — Какие смелые цвета! Ты — настоящая художница. «Она так с ней разговаривает. Так просто. Без условий. Без оговорок. «Настоящая художница». Не «перспективная», не «демонстрирующая задатки», а просто... художница. Как будто эти каракули на листе бумаги были самым важным достижением во Вселенной. Как будто ничего больше не имело значения.». Он наблюдал, застыв в дверях, как мать берет в руки потрепанного зайца Ушастика — ту самую дешевую игрушку, которую он втайне презирал. Кася, смеясь, начала рассказывать его «историю», и Изабелла слушала. Не делала вид. Не кивала из вежливости. А действительно слушала, с тем самым светом в гладах, который он так жаждал видеть обращенным на себя в детстве. В его груди зашевелилось что-то острое, колючее и до боли знакомое. Это не была ревность к дочери. Это была ревность к их легкости. К тому, как свободно они дышали в этом пространстве, созданном его деньгами, но недоступном для его души. Его мать сейчас была той, кем никогда не была для него — безоговорочно любящей, принимающей, теплой. И ему, знаменитому Шивону Вандерлиху, вдруг до мурашек захотелось оказаться на месте этой потрепанной игрушки. Просто чтобы к нему тоже прикоснулись с такой же простой нежностью. Ему стало душно. Невыносимо. Он должен был вернуть внимание на себя. Вставить себя в эту картину. Занять в ней центральное место, как положено звезде. — Кстати, о драконах, — его голос, поставленный и глубокий, прозвучал неестественно громко, словно выстрел, нарушив их маленький, уютный мирок. Он говорил так, как будто обращался к многотысячной аудитории, а не к двум близким людям. — В моем новом проекте, эпической фэнтези-саге, у моего персонажа будет ручной дракон. Сложнейшая роль. Придется много работать с хромакеем, но я уже вживаюсь в образ. Режиссер в восторге от моей трактовки. Кася и Изабелла обернулись. В глазах девочки — легкое, растерянное недоумение. В глазах матери — вежливый, отстраненный интерес. — О, звучит масштабно, — вежливо сказала Изабелла и... повернулась обратно к внучке. — А кто это нарисован рядом с тобой? «Она меня не слышит. — Мысль пронзила его, острая и обжигающая, как удар током. — Она слушает ребенка, который рисует каракули. Моя новая роль, мой триумф, мои жертвы... они значат меньше, чем этот дурацкий зеленый дракон?» Он сделал шаг вперед, физически занимая пространство, пытаясь своим величием подавить эту простую, домашнюю сцену. — Мне пришлось отказаться от двух голливудских предложений ради этого проекта, — заявил он, и в голосе его прозвучали ноты, которые обычно сводили с ума поклонниц. — Но сценарий... это нечто грандиозное. Шекспир в мире магии. Мой агент говорит, что это роль, которая определит мое наследие в кино. Он произнес это, глядя прямо на мать, ожидая увидеть в ее глазах то самое восхищение, тот трепет, который он видел у тысяч других. Но ее взгляд был прикован к Касе, которая показывала ей альбом с наклейками, щебеча что-то про единорогов. Воздух в комнате сгустился, стал вязким. Он был невидимкой. Призраком. И тогда его защитная броня, стоившая ему годов построения, дала трещину. Он замолчал. Просто стоял и смотрел на нее. Его темные, привыкшие властвовать глаза потеряли свою уверенность. В них, на долю секунды, промелькнуло нечто голодное, потерянное и до боли уязвимое. То самое выражение, которое было у него в четыре года, когда он спрашивал у Изабеллы: «Отец меня ненавидит?». Только сейчас мысль была иной, отчаянной и детской: «Мама... Посмотри на меня. Услышь меня. Я ведь добился всего. Скажи, что я гениален. Скажи, что я хороший мальчик. Скажи, что ты гордишься мной... пожалуйста.» Мольба была беззвучной, но отчаянной. Она заполнила собой всю комнату. Изабелла, сама сломленная жизнью, не умевшая читать его в детстве, не увидела этой мольбы и сейчас. Она видела лишь знаменитого, самовлюбленного актера, ждущего аплодисментов. Но она играла свою роль. Она мягко отпустила руку Каси и повернулась к нему. Ее улыбка была теплой, почти материнской. —Шекспир в мире магии? Это амбициозно. И, конечно, только ты сможешь воплотить такой образ в жизнь. Ты всегда умел превращать даже самую фантастическую роль в нечто... реальное, осязаемое. Твой отец... — она сделала легкую, искусную паузу, — ...он никогда не понимал твоего выбора, но даже он признал бы твой масштаб сейчас. Она не бросилась к нему с восторгом. Не осыпала его комплиментами. Она просто признала его. Его значимость. Его талант. В его мире, состоящем из зеркал, камер и дешевой лести, эта простая, спокойная констатация от матери ощущалась как глоток чистой воды в пустыне. «Признал бы масштаб...» Что-то ледяное и тяжелое внутри него дрогнуло и дало трещину. По его телу разлилось странное, почти забытое тепло. Крупица. Всего лишь крупица признания его творчества, его искусства. Но в его мире, состоящем из зеркал, камер и лести, эта простая, спокойная констатация от матери ощущалась как единственная по-настоящему ценная рецензия. Он кивнул, слишком резко, и отвел взгляд, чтобы скрыть смятение, мелькнувшее в его глазах. —Да. Сценарий действительно требует глубины, — пробормотал он, его голос на мгновение потерял театральный блеск. Он больше не пытался вмешиваться. Он просто стоял и наблюдал, но теперь его поза была менее напряженной. Эта крошечная доза одобрения, данная в нужный момент, успокоила бушующего внутри мальчика-актера, жаждущего оваций. Ненадолго. Но это был якорь. Когда Изабелла уходила, прощаясь с Касей нежными объятиями, а с ним — сдержанным, но одобрительным кивком, Шивон проводил ее до лифта. Возвращаясь в пустой, сияющий чистотой пентхаус, он почувствовал не триумф, а странную, непривычную пустоту. Ту самую пустоту, которую только что на мгновение заполнил тихий голос матери, сказавшей: «Ты сможешь». Стоя у буфета с тряпкой в руках, Кейра механически протирала уже сияющую поверхность стола. Ее пальцы были холодными, а в ушах стоял гул собственных мыслей, заглушавший тихие шаги слуг. Физически она выполняла бессмысленное наказание Шивона, но ум ее был острым и ясным, как бритва. Запертая в этой гостиной, она стала пленником, наблюдающим за передвижениями тюремщиков, и сейчас в ее крепость вошел новый, непредсказуемый игрок. «Изабелла Вандерлих. Вернее, Старлинг. Бывшая жена Реймонда. Мать Шивона. Женщина, которая сбежала из этой же золотой клетки. И теперь она вернулась. С улыбкой и поздравлениями. Зачем?» Она вспомнила их редкие встречи в прошлом. Изабеллу всегда виделась ей жертвой — красивой, разбитой, вечно пахнущей вином и горем. Но сегодня... сегодня от нее веяло чем-то иным. Той же утонченностью, но без прежней разбитости. В ее глазах, когда она смотрела на Шивона, не было страха. Был... расчет? Принятие? «Она поздравила его. Поздравила с тем, что он вернул меня, как украденную вещь. Сказала, что он был прав. Это ложь. Это не может быть правдой. Она знает, каков он. Она жила с Реймондом. Она знает, на что способны Вандерлихи.» Ее пальцы сжали ткань. По спине пробежали мурашки. «Вариант первый: она действительно сдалась. Устала бороться, увидела в Шивоне продолжение династии и решила занять место удобной, почтенной матроны при новом дворе. Получить доступ к внучке, к роскоши, к видимости семьи. Предать все, через что она прошла, ради спокойной старости.» Это было возможно. Отчаяние и усталость ломали кого угодно. Но в голосе Изабеллы за ужином не было раболепия. Была какая-то... неестественная, выверенная мягкость. «Вариант второй: это игра. Но чья? Шивона? Он подослал ее, чтобы проверить меня? Чтобы посмотреть, сорвусь ли я, попытаюсь ли шепнуть ей правду, попросить о помощи?» Она резко огляделась, как будто в стерильном воздухе могли плавать невидимые камеры. Нет, Шивон был слишком прямолинеен в своей жестокости. Он любил демонстрировать власть, а не плести паутину интриг. Это было не его стилем. «Тогда... ее игра?» Мысль зажглась, как искра. Вспомнилось, как Изабелла смотрела на Касю. В ее взгляде не было холодного любопытства Шивона. Там была настоящая, неподдельная нежность. И боль. Да, боль. Ту же боль Кейра видела в ее глазах, когда та смотрела на сына. «Она пришла ради Каси. Должна была прийти ради Каси. Она видит, что происходит. Видит, как он лепит из нее нового Вандерлиха. И она... что? Хочет ее спасти? Или просто хочет быть рядом, чтобы смягчить удар?» Но если так, почему этот спектакль с покорностью? Почему не тайный знак, не украденный шепот? Потому что она боится. Потому что знает: один неверный шаг — и доступ будет закрыт навсегда. Она играет в долгую. Она притворяется союзницей, чтобы получить пропуск за стены. «Значит, она потенциальный союзник?» Осторожность, выстраданная годами страха, тут же набросилась на эту надежду. «А если это ловушка? Более изощренная? Она завоюет мое доверие, я ей расскажу все, а она побежит к Шивону, чтобы купить его расположение ценой моего полного уничтожения? Мать, которая выбирает сына... это ведь естественно.» Она вспомнила их прощание в прихожей. Изабелла не смотрела на нее. Никакого тайного знака, никакого взгляда «понимаю». Ничего. Только вежливый, отстраненный кивок. «Она либо гениальная актриса, либо я ей абсолютно безразлична. Ее интересует только девочка.» И это было самой страшной мыслью. Что она, Кейра, — всего лишь инкубатор, приложение к наследнице Вандерлихов. И для Изабеллы она может быть так же незначительна, как и для Шивона. В дверях детской послышались шаги. Кейра вздрогнула и снова начала яростно тереть уже чистый стол, опустив голову. Ее сердце бешено колотилось. Голоса Шивона и Изабеллы доносились из коридора, вежливые и светские. «Нельзя доверять. Никому. Особенно здесь. Особенно ей. Она — Вандерлих. По крови, по воспитанию. Ее мотивы могут быть глубже, чем я могу предположить.» Но совсем отбросить эту мысль она уже не могла. В каменной стене ее одиночества появилась трещина. Крошечная, почти невидимая. Изабелла Старлинг была загадкой. И разгадывать ее придется с величайшей осторожностью, потому что цена ошибки — не только ее свобода, но и душа ее дочери. Она выпрямилась, когда Шивон вернулся в гостиную один. Его лицо было задумчивым, почти умиротворенным. Он посмотрел на нее, и в его взгляде не было привычной холодности. Было что-то отдаленно напоминающее удовлетворение. «Что там произошло? Что она ему сказала?» Вопрос висел в воздухе, не находя ответа. Кейра поняла, что отныне за каждым жестом Изабеллы, за каждым ее словом придется следить с двойным, тройным вниманием. Игра усложнилась. И теперь в ней было три игрока: тюремщик, пленник и таинственная королева, вернувшаяся из изгнания. И Кейра должна была понять, на чьей она стороне.

***

Тишина, повисшая после ухода Изабеллы, была зыбкой и ненадежной, как тонкий лед на луже. Ее разбил бесшумный шаг Лорана. Он склонился к Шивону, что-то прошептал, и на лице того расплылась редкая, искренняя улыбка — хищная и довольная. — Кажется, у нас еще один гость, дорогая, — обратился он к Кейре, и каждый слог был отточен, как лезвие. — Твоя мать. Мать. Слово не просто вонзилось — оно разорвало едва затянувшиеся шрамы, и старая боль хлынула наружу свежей, жгучей волной. Все тело Кейры пронзила знакомая, детская дрожь — та самая, леденящая, что охватывала ее в пять лет, когда она слышала ключ в двери и понимала: сейчас начнется. Сейчас придет уставшая, вечно недовольная женщина и начнет выливать на нее свое разочарование жизнью. Шерри Флинн, уже предвкушающая возможность высказать все, что копилось годами, влетела в гостиную, как ураган. Шивон встретил ее с распростертыми объятиями — дорогую, желанную гостью. Ее усадили в самое мягкое кресло, перед ней замер низкий столик, ломящийся от изысканных закусок и дорогого вина, которое она принялась дегустировать с важным видом знатока, щурясь от удовольствия. — О, Шивон, вы просто не представляете! — щебетала она, поправляя новое, ослепительно сверкавшее колье на шее. Подарок. Плата за лояльность. За дочь. — Наконец-то моя девочка одумалась! Наконец-то все встало на свои места! Когда в гостиную вошла Кейра, ведомая бесстрастным Лораном, атмосфера мгновенно переменилась. Воздух сгустился. Шерри надула губы, ее глаза сверкнули — приготовилась к долгожданной драме. — Наконец-то ты решила показаться! — начала она, смакуя каждый слог, как гурман смакует дорогое вино. — А я уж думала, ты и меня стыдишься! Родную мать! В свой новый шикарный дом ни разу не пригласила! Из-за тебя одни неприятности! Могла бы сидеть тут, как сыр в масле, а ты... — она сделала театральную паузу, — ...Ты всегда все портишь! Всегда! Всегда. Это слово, как ключ, отперло дверь в прошлое. Пахнущую дешевым алкоголем, сигаретами и горьким разочарованием тесную квартирку. Перед глазами поплыло вечно недовольное лицо матери, и в ушах зазвучали те самые, выжженные в памяти фразы: «Из-за тебя я с тем мужчиной рассталась!», «Из-за тебя карьеры не сделала!», «Вся молодость на тебя ушла, а ты... неблагодарная!» Шивон поднял руку. Всего один, спокойный жест. И Шерри мгновенно умолкла, будто у нее вырвали голосовые связки. Рот еще был открыт, но звука не было. «Он наслаждается этим, — с холодным, пронзительным ужасом осознала Кейра. Ее взгляд встретился с его взглядом. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, с легкой, почти ленивой улыбкой, и его глаза, темные и всевидящие, с болезненным, извращенным экстазом выискивали на ее лице каждую морщинку страдания, каждую тень прошлой боли. — Он видит, как я съеживаюсь. Как во мне просыпается та семилетняя девочка, которая ночами плакала в подушку, свято веря, что она — ошибка природы, главное препятствие на пути к счастью собственной матери.» — Шерри, дорогая, пожалуйста, — произнес он голосом, полным сладкого, отеческого укора, но в его глазах плясали чертики торжества. — Давайте без упреков. Мы собрались здесь как семья. «Семья. Мы — его коллекция живых марионеток. А он — кукловод, который с наслаждением дергает за ниточки наших самых больных, самых незаживающих воспоминаний.» — Кейра прошла через... многое, — продолжил он, с напускной, театральной грустью глядя на свою «невесту». — Ей нужно было время прийти в себя. «Время прийти в себя после того, как ты разбил мою жизнь на осколки. После того как отнял у меня все. Свободу. Любовь. Будущее. — Кейра ощутила, как глаза предательски наполняются влагой, как брови сами собой искажаются гримасой боли. — Нет. Не сейчас. Не перед ним. — Она сглотнула ком в горле, пытаясь взять себя в руки. — Даже маму… Он так легко купил ее… ее любовь…» А для Кейры материнская любовь всегда была недоступной роскошью, заоблачной вершиной, на которую невозможно взобраться. Ведь ее заслуживают только хорошие, послушные, идеальные девочки. А она всегда была обузой. Он повернулся к Шерри, и его лицо озарилось такой «искренней», сияющей улыбкой, что Кейру чуть не вырвало. — И о вас я тоже позабочусь. Вам не о чем волноваться. Ваша дочь наконец-то там, где ей и положено быть. «Где ей и положено быть. В клетке. В золотой, роскошной, но клетке. Как когда-то в детстве я была обязана быть «благодарной» дочерью, тихой, незаметной, не мешающей матери жить той жизнью, о которой она мечтала.» В голове беспорядочно закрутились обрывки воспоминаний: вот Шерри, накрашенная, в лучшем платье, оставляет ее, восьмилетнюю, с младшей сестренкой на всю ночь, обещая вернуться «скоро». А сама уходит в неизвестность с очередным ухажером. Вот Кейра, совсем еще ребенок, качает на руках плачущую сестру, ей страшно, а за окном уже рассвет, а мамы все нет. И вот она возвращается, уставшая, злая, и снова недовольна: «Что ты тут набезобразничала?» Шерри, польщенная его вниманием и щедростью, тут же переменила гнев на милость, как переключают канал на телевизоре. — Ну конечно, Шивон, дорогой! Я всегда знала, что ты ее достоин! — воскликнула она, и ее голос зазвенел подобострастием. — Она просто не понимала своего счастья! — она бросила на дочь взгляд, полный едкого упрека. «Вот видишь, я же говорила! Говорила, что ты не ценишь то, что имеешь!» Кейра сидела, опустив глаза, сжимая в кулаке под столом край скатерти так, что пальцы задеревенели. Каждое слово матери било по самым больным, самым незащищенным местам, оживляя в памяти детские слезы, которые она проливала в подушку, чувствуя себя ненужной обузой, ошибкой природы, вечной должницей, которая никогда не сможет расплатиться за «подаренную» жизнь. После короткого, невыносимо неловкого ужина Шерри решительно поднялась. — Шивон, дорогой, можно мне поговорить наедине с дочерью? По-женски? — она бросила на Кейру взгляд, который не сулил ничего хорошего — только расправу и разбор полетов. Шивон, с той же легкой, ленивой улыбкой, кивнул, великодушно разрешая. — Конечно, Шерри. Я не стану мешать вам... помириться. «Он знает. Он прекрасно знает, что никакого примирения здесь не будет. Он разрешает ей быть своим кнутом. И наслаждается тем, как я бледнею, как во мне сжимается все от предчувствия боли.» Едва дверь за ним закрылась, с лица Шерри сползла маска любезности, обнажив привычную, вечно недовольную гримасу. — Ну что, довольна? — ее голос зазвенел, как натянутая до предела струна, готовая лопнуть. — Довольна тем, как все устроила? Я всю жизнь на тебя пахала! Всю молодость на тебя положила! А ты... ты, неблагодарная стерва, могла все разрушить! — Мама, ты ничего не понимаешь... — тихо, почти беззвучно начала Кейра, и голос ее дрогнул, предательски выдав ту самую маленькую, испуганную девочку, которая все еще жила в ней. — Что я не понимаю? — взвизгнула Шерри. — Что ты сбежала от мужчины, который тебя содержит? Который дает тебе все, о чем я могла только мечтать в твои годы? Я все понимаю! Понимаю, что ты всегда думала только о себе! Как и твой отец! Вылитая он — такая же эгоистка! Слова сыпались, как удары хлыста, больно секучие и безжалостные. — Я ради тебя со всеми порвала! Никто замуж не брал — с ребенком на руках! Отдала тебе лучшие годы! Всю свою жизнь! Заботясь о тебе! А ты... ты никогда цены ничего не знала! Никогда! «И снова это. Снова я виновата. Виновата в том, что родилась. Виновата в том, что мешала. Виновата в том, что осмелилась захотеть спасти свою собственную дочь от этой же участи. От жизни в вечном долгу.» Кейра медленно подняла взгляд на мать. В ее глазах не читалось ни капли прежней вины. Они были сухими, серьезными и наполненными чем-то новым, незнакомым — не злостью, а горьким, окончательным пониманием. Шерри, не вынеся этого взгляда, в ярости шагнула вперед. Ее рука, тяжелая и до боли знакомая по старым, детским ссорам, резко взметнулась и звонко, смачно шлепнула Кейру по щеке. Голову Кейры отбросило в сторону. Физическая боль, горячая и резкая, была ничтожна по сравнению с ледяным ожогом предательства, пронзившим ее насквозь. Но хуже, гораздо хуже было то, что глубоко внутри, в самом темном уголке души, проснулась и зашептала та самая, затравленная девочка: «А может, она права? Может, я и правда во всем виновата? Может, я заслужила все это?» Она медленно, почти механически провела пальцами по пылающей коже, не отрывая взгляда от матери. В ее глазах стояли не слезы — им просто неоткуда было взяться. Там было только это горькое, выстраданное понимание. Понимание, что эта женщина, ее мать, никогда ее не поймет. Не примет. Не полюбит. Она навсегда останется для нее главной ошибкой молодости, живым упреком и обузой. — Говорить с тобой бесполезно, — тихо, но очень четко произнесла Кейра. Голос ее снова стал ровным, но теперь это была не пустота отчаяния, а холодная, стальная решимость. — Ты глуха и слепа. Тебе нужны только деньги и статус Вандерлихов. Тебя никогда не волновало мое счастье. И уж тем более — счастье твоей внучки. Шерри, ошеломленная и этой ледяной тишиной, и этими страшными словами, отшатнулась, будто ее ударили. — Как ты смеешь! Я... я твоя мать! Я жизнь за тебя отдала! —Ты не жизнь отдала, — Кейра покачала головой, поднимаясь во весь рост. Она вдруг почувствовала странную, новую силу. — Ты просто всегда ненавидела ту жизнь, которую выбрала. И винила в этом меня. Кейра тяжело дышала, грудь вздымалась от нахлынувших, но сдерживаемых эмоций. Она не хотела больше видеть эту женщину. Она любила ее — да, как дочь обязана любить мать, но эта любовь была болезненной, неизлечимой раной. Она никогда не могла добиться ее тепла, простого одобрения. И сейчас, глядя на нее, Кейра почувствовала себя последней дурой. Ведь это ради нее. Ради защиты этой женщины от Вандерлихов, она когда-то отдала себя Шивону. Ради нее... — Убирайся, — прошипела Кейра, и в ее тихом голосе впервые зазвучала неподдельная, железная сила. — И не приходи больше никогда. Когда Шерри, что-то бормоча о черной неблагодарности и испорченности, наконец выплыла из гостиной, Кейра осталась стоять одна посреди огромной, сияющей пустоты. Щека пылала, но внутри что-то перевернулось, сломалось и встало на новые, незыблемые рельсы. Та маленькая, вечно виноватая девочка, которая всю жизнь тащила на себе этот груз, наконец-то выпрямилась и поняла: это была не ее вина. Никогда не была. «Он думает, что сломал меня окончательно. Что, отняв у меня мать, он оставил меня совсем одну, беззащитную. Но он не понимает — он освободил меня. От последней, самой цепкой иллюзии. От вечной, изматывающей надежды, что однажды она посмотрит на меня и увидит не обузу, не ошибку, а просто дочь. Свою кровь. Свою плоть.» Она подошла к панорамному окну, глядя на бесконечные огни города, растянувшегося внизу. В ее темном отражении в стекле была уже не сломленная, затравленная женщина, а кто-то новый. Чужой. Сильный. Тот, кому нечего больше терять. Тот, кто понял, что некоторые раны никогда не заживут — их нельзя вылечить, можно только ампутировать, чтобы выжить. И она только что совершила эту болезненную операцию над собственной душой. А Шивон, наблюдавший за финалом их разговора через скрытую камеру, улыбался в своем кабинете, попивая дорогой виски. «Идеально. Ее последний оплот рухнул. Последняя связь с прошлым разорвана. Теперь она полностью моя. Окончательно и бесповоротно.» Он не видел в ее отражении в окне того, что видела она. Он видел только свою победу. И это была его роковая ошибка. Дни продолжали лететь то слишком быстро, то наоборот нарочито медленно. Кася сидела на своем излюбленном месте — на толстом персидском ковре в гостиной, где узоры складывались в таинственные лабиринты. Она не играла. Она наблюдала. Ее большие, серьезные глаза, точь-в-точь папины, были лучшими детекторами в этом странном, блестящем мире. «Папа — это как гром. Когда он говорит по телефону, даже не кричит, а просто говорит низким голосом, у меня внутри все замирает, как у птички перед бурей. Все взрослые вокруг сразу становятся очень внимательными, спины у них выпрямляются. Даже мистер Лоран, который всегда такой важный, с папой говорит тихо и кланяется головой. А когда папа смотрит на кого-то и сводит свои черные брови вместе... ой. Тогда во рту становится сухо. Кажется, что сейчас из его глаз выйдут лучики и проткнут того человека насквозь. Все делают то, что говорит папа. Всегда. Даже мама.» Ее взгляд перешел на маму, которая в этот момент тихо просила горничную поправить занавеску. «Мама... она говорит совсем по-другому. Ее голос мягкий, как плед, в который я закутываюсь холодными вечерами. Она никогда не хмурится, как папа. Но когда она что-то просит, служанки иногда делают вид, что не слышат. Или делают медленно. Мама никогда не заставляет их бояться. Она просто... ждет. Или делает сама.» В груди у Каси защемило странное, горькое чувство. Она видела, как папа смотрит на маму. Это был не громовой взгляд, а другой — холодный, ровный, как поверхность озера зимой. В этом взгляде не было страха. В нем было... что-то такое, от чего Касе хотелось подбежать и заслонить маму собой. Как будто папа видел, что мама — слабая. «Я не хочу быть слабой. Когда я смотрю на маму, мне становится грустно. Я не хочу, чтобы на меня так смотрели. Я не хочу, чтобы меня не слушались. Если я буду слабой, я не смогу... защитить маму. Если папа будет на нее сердиться, я ничего не смогу сделать. Ничего.» Эта мысль была такой тяжелой и страшной, что Кася сжала в кулачок подол своего платья. Но вместе со страхом пришло и решение, ясное и простое, как все детские решения. «Значит, нужно стать сильной. Как папа. Нужно, чтобы меня слушались. Чтобы боялись. Тогда я смогу сказать папе: «Не смотри на маму так!» И он послушается. Потому что я буду сильная.» Она не до конца понимала, как это работает, но она видела формулу: Суровый взгляд + Твердый голос = Исполнение желаний и уважение. И вот подвернулся случай. Служанка Сара, улыбаясь, принесла ей на подносе стакан сока. —Ваш яблочный сок, мисс Кассандра. Но Кася сегодня хотела апельсиновый. Она помнила, что сказала об этом утром. Обычно она бы просто поморщилась и молча выпила яблочный. Или тихо сказала: «Можно другой?» И Сара, возможно, принесла бы, а возможно, сказала бы: «Но этот тоже вкусный, солнышко». Сегодня было не обычно. Кася медленно подняла голову. Она представила себя папой. Она свела свои темные бровки вместе, стараясь сделать лицо твердым и непроницаемым. Она почувствовала, как губы сами собой опустились вниз уголками. Она посмотрела на Сару не в глаза, а сквозь нее, как это делал папа, когда был недоволен. — Я просила апельсиновый, — сказала Кася. Ее голосок, обычно звонкий, она нарочно сделала тише и ровнее, пытаясь скопировать металлические нотки в голосе отца. — Исправь. Эффект был мгновенным. Улыбка замерла на лице Сары. Ее глаза расширились от удивления и легкого испуга. Она замерла на секунду, глядя на эту маленькую копию Шивона Вандерлиха, смотрящую на нее с холодным презрением. — К-конечно, мисс Кассандра. Сейчас же. Прошу прощения. Сара быстро забрала стакан и почти бегом вышла из гостиной. Она не спорила. Не улыбалась. Она испугалась. Кася сидела неподвижно, еще несколько секунд сохраняя суровую маску. Потом ее личико расслабилось. Внутри нее все трепетало от странного волнения. Не от радости. А от осознания силы. «У меня получилось. Она меня послушалась. Она испугалась. Я была как папа.» Она не чувствовала себя счастливой. Но она чувствовала себя... значительной. Впервые в жизни ее слово что-то значило. Не потому, что она была милой девочкой, а потому что она заставила другого человека подчиниться. Через минуту Сара вернулась с апельсиновым соком, стараясь не смотреть Касе в глаза. Кася молча взяла стакан. Урок был усвоен. Мир Вандерлихов принял нового, маленького ученика. И ее первым открытием стало то, что сила — это не про крик. Сила — это про холодный взгляд и тихий, не терпящий возражений голос. Теперь ей предстояло научиться применять это знание. Ради мамы. Ради того, чтобы никогда не чувствовать ту горькую слабость, которую она видела в ее глазах.